Пламя в ее крови

Миссис Оглторп перекрестилась быстро и нервно.

— Замолчи, старый пень! Страсти-то какие говоришь. — Она обвела взглядом кухню: поваренок, садовник, Элинор с тряпкой в руках. Больше никого. — Кто-то должен отнести завтрак лорду Блэквуду. Немедленно.

Поваренок вжал голову в плечи и уткнулся в свою картошку с удвоенным рвением. Садовник закашлялся и принялся развязывать мешок с углем, хотя угля в ящике было полно. Миссис Оглторп нахмурилась еще сильнее. Ее взгляд метался по кухне в поисках жертвы и наткнулся на Элинор.

Та стояла у плиты, сжимая в руках мокрую тряпку, но в ее глазах, огромных, серых, как море перед бурей, не было страха. Было что-то другое. Рассеянность человека, который видит нечто, не доступное другим.

— Элли! — голос поварихи прозвучал резко. — Ты. Собери поднос.

Элинор вздрогнула, возвращаясь в реальность.

— Миссис Оглторп?

— Собери поднос для хозяина, я сказала. Дженкинс слегла, ты девушка здоровая, ноги есть. Отнесешь завтрак в восточное крыло.

Элинор почувствовала, как холодок пробежал по спине, оставляя за собой дорожку мурашек. Восточное крыло. Там, за той дверью, о которой все говорят шепотом.

— Слушаюсь, миссис Оглторп, — ее голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри все сжалось в тугую пружину.

Повариха подвела ее к разделочному столу, где уже стоял готовый завтрак. Элинор взяла в руки тяжелый серебряный поднос с гравировкой в виде переплетенных листьев плюща и принялась наполнять его с особой тщательностью, понимая, что это блюдо предназначено для хозяина поместья.

Сначала на поднос отправилась тарелка тонкого костяного фарфора с позолоченным ободком — в нее миссис Оглторп собственноручно переложила дымящуюся овсянку, сваренную на сливках, щедро полив ее растопленным маслом и посыпав корицей. Рядом с тарелкой Элинор поставила серебряную сахарницу с колотым сахаром и маленький кувшинчик с густыми сливками. Отдельно на поднос лег ломоть пшеничного хлеба, еще теплого, только что из печи, завернутый в льняную салфетку, чтобы не остыл. В фарфоровую масленку, изображающую пасторальную сцену с пастушками, положила комок свежесбитого масла, украшенного веточкой мяты. Рядом с хлебом водрузила серебряную вазочку с домашним малиновым вареньем и маленький изящный молочник. Завершал композицию крошечный букетик полевых цветов в хрустальной рюмке — миссис Оглторп всегда считала, что джентльмену важно подавать еду красиво, даже если он ест в одиночестве.

— Для него — все самое лучшее, — пробормотала повариха, критически оглядывая поднос. — Ступай.

Миссис Оглторп проводила ее до лестницы, инструктируя скороговоркой:

— В восточном крыле не задерживайся. Иди прямо по коридору до конца. Там будет дверь. Рядом с дверью — тумба. Изящная такая, на одной ножке, резная. На нее поднос и поставишь. В дверь не стучи, не смей. И ради всего святого, Элли, если услышишь шум или еще чего — беги. Не думай, беги со всех ног. И в замочную скважину не вздумай заглядывать, поняла? Ни за что! Слышала, что с Дженкинс стало?

Элинор кивнула, чувствуя, как предательски дрожат руки под тяжестью серебра и фарфора.

Она вышла в коридор и направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. Сердце колотилось где-то в горле, но ноги несли ее вперед, словно повинуясь чужой воле.

Она миновала портьеру из черного бархата — и мир изменился.

Коридор восточного крыла встретил ее гулкой тишиной. Здесь было сумрачно — свет просачивался сквозь узкие бойницы, прорубленные в стенах толщиной в несколько футов, но казался не живым, солнечным, а мертвенно-серым, словно пропущенным сквозь толщу воды. Воздух давил на барабанные перепонки, заставляя глотать чаще, чтобы избавиться от неприятного чувства заложенности.

Элинор шла, стараясь ступать как можно тише, боясь нарушить этот звенящий покой. Поднос в ее руках дрожал в такт сердцу. И чем дальше она углублялась, тем более странными становились ощущения. Волосы у нее на затылке встали дыбом, по коже как будто побежали электрические разряды. В воздухе пахло не сыростью и плесенью, как следовало ожидать в давно необитаемом крыле. Пахло озоном — тем самым резким, свежим запахом, который остается после сильной грозы, когда молния ударяет где-то совсем рядом.

В конце коридора высилась дверь. Дубовая, окованная почерневшим железом, с маленьким окошечком, забранным решеткой, на уровне глаз. Ручки не было — только массивная железная щеколда с наружной стороны. Элинор невольно представила, как Дженкинс прильнула к этой решетке, пытаясь разглядеть то, что видеть не следовало, — и по спине пробежал холодок. А рядом с дверью, как и говорила миссис Оглторп, стояла тумба. Изящная, на одной резной ножке, с инкрустацией из перламутра. Странный предмет для такого мрачного места — словно осколок другой, более светлой жизни.

Элинор перевела дух. Осталось сделать всего несколько шагов. Поставить поднос и бежать обратно.

И в тот момент, когда она приблизилась к тумбе, за дверью раздался звук.

Это был не вой, не стон и не проклятие. Это был смех. Низкий, горький, он поднимался из самой глубины души и вырывался наружу, полный такой нечеловеческой, вселенской муки, что у Элинор защипало в глазах. В этом смехе слышалось безумие, отчаяние и что-то еще, чему она не могла подобрать названия. Ей показалось, что сам воздух вокруг нее содрогнулся от этого звука.

А в следующее мгновение порыв ледяного могильного ветра ударил ей прямо в грудь. Элинор отшатнулась и вскрикнула. Поднос с грохотом полетел на каменный пол. Тарелка из костяного фарфора разлетелась вдребезги, овсянка со сливками белой кляксой расплылась по древним плитам.

— Нет! — выдохнула Элинор в ужасе. — Завтрак пропал. Миссис Оглторп убьет меня, вычтет из жалованья, выгонит на улицу без рекомендаций!

Она упала на колени и принялась лихорадочно собирать осколки. Пальцы дрожали, не слушались. Острый край фарфора полоснул по подушечке указательного пальца — глубоко, до самой кости. Боль была резкой, мгновенной. Элинор ахнула и отдернула руку, глядя, как из пореза выступает алая, яркая капля крови. Тяжелая, она сорвалась с пальца и упала на серый камень. Капля растеклась темным, влажным пятном, впиталась в пористую поверхность, оставив после себя лишь чуть более темный, влажный след, который тут же начал исчезать, словно камень пил ее кровь.

Смех за дверью оборвался.

Мгновенно. Словно его отрезали ножом. Воцарилась мертвая, абсолютная тишина. Такая, что у Элинор заложило уши, и она услышала не только гул собственной крови, но и едва уловимый скрип половиц за дверью.

Девушка застыла на коленях, в луже молока и варенья, сжимая в руке окровавленный осколок фарфора. В голове билась одна мысль: «Беги! Миссис Оглторп велела бежать!» Но тело не слушалось. Ноги словно приросли к каменному полу. Она не могла даже вздохнуть, не могла отвести взгляда от двери, за которой с каждым ударом сердца звук шагов становился все ближе, все громче, все страшнее.

Шаги стихли прямо за дверью.

Элинор чувствовала его присутствие физически — сквозь толстую дубовую преграду ощущала жар его тела, тяжесть его дыхания, саму его сущность, наполняющую воздух вокруг нее электричеством и чем-то древним, темным, пугающим. Тишина длилась вечность — одну, две, три секунды, которые показались годами.

Щеколда на двери с лязгом отскочила.

ГЛАВА 3. ГЛАЗА ЦВЕТА РАСПЛАВЛЕННОЙ ЛАЗУРИ

Элинор замерла на коленях в луже молока и варенья, сжимая в руке окровавленный осколок фарфора. Кровь стучала в висках так громко, что казалось, этот гул слышен во всем восточном крыле. Она не могла пошевелиться, не могла вздохнуть. Только смотрела, как тяжелая дубовая дверь медленно, со скрипом отворяется внутрь.

Свет из комнаты ударил в коридор — живой, теплый, золотистый. В проеме выросла фигура. Высокая, широкая в плечах, она заслонила собой свет, превратившись в темный силуэт с огненным ореолом вокруг головы.

Элинор ожидала увидеть чудовище.

Она готовилась к худшему — к сгорбленному старику с безумными глазами, к уродливому созданию, чей вид мог довести Дженкинс до нервной горячки. Она сжималась внутри, готовясь закричать, зажмуриться, потерять сознание от ужаса.

Он шагнул вперед, выходя на свет, — и мир перевернулся.

Лорд Себастьян Блэквуд оказался самым красивым мужчиной, которого Элинор когда-либо видела в своей жизни. Красивее, чем джентльмены на гравюрах в старых книгах, которые иногда приносила миссис Крамп. Красивее, чем статуи в церкви. Красивее, чем могло бы быть любое человеческое создание.

Высокий — даже слишком высокий, под два метра, с широкими плечами, которые едва не касались дверного косяка. Одет он был просто, даже слишком просто для лорда. Белая льняная рубашка с широкими рукавами, расстегнутая на груди, открывала полоску смуглой кожи и начало жестких темных волос, курчавящихся на груди. Черные брюки из плотной ткани были заправлены в невысокие сапоги из мягкой кожи.

Черные, как вороново крыло, волосы падали на плечи тяжелыми, чуть вьющимися прядями, небрежно перехваченными у затылка простым кожаным шнурком. Лицо — бледное, осунувшееся, словно он не спал много ночей подряд, с резкими, словно высеченными из мрамора скулами и четкой линией челюсти. Чувственные губы — полные, но сжатые в жесткую линию. Прямой нос с тонкой горбинкой. Темные, густые брови.

И глаза.

Элинор никогда не видела таких глаз. Они были синими — нет, не просто синими. Они были такого яркого, пронзительного, электрического синего цвета, что у нее перехватило дыхание. В них мерцал внутренний свет, пульсирующий, живой, словно там, внутри, горел вечный огонь. Когда его взгляд упал на нее, Элинор почувствовала, как этот огонь коснулся ее кожи, проник под нее, зажег что-то глубоко внутри.

Взгляд его — этот горящий, нечеловеческий взгляд — упал сначала на разбитую еду. На осколки фарфора, разлитое молоко, растекшееся варенье, рассыпанный сахар. На то, что должно было стать его завтраком и превратилось в грязную лужу на древних плитах.

А потом он посмотрел на нее.

Элинор сидела на коленях в этой луже, перепачканная кашей, молоком и вареньем, с трясущимися руками, с растрепавшимися волосами, выбившимися из-под чепца. Она чувствовала себя жалкой, ничтожной, грязной — и под этим взглядом, прожигающим насквозь, ей хотелось провалиться сквозь каменный пол.

— Ты кто такая? — спросил он.

Голос оказался низким, глубоким, с хрипотцой, от которой по спине Элинор побежали мурашки, а внизу живота странно сжалось, заныло сладкой, пульсирующей болью. Этот голос она слышала во сне. Она не помнила слов, но помнила вибрацию, тембр, то, как он отзывался в каждой клеточке ее тела.

— Где прежняя служанка? — добавил он, и в голосе мелькнуло раздражение.

Элинор открыла рот, но звук не шел. Она сглотнула, облизала пересохшие губы и заговорила — затараторила, захлебываясь словами, как провинившийся ребенок:

— Я… я… Элли, сэр. Кухонная прислуга. Дженкинс… заболела, сэр. Горячка у нее, бредит, миссис Оглторп сказала, я сейчас все уберу, я мигом, я все соберу и принесу новый завтрак, только разрешите, я сейчас, я мигом…

Она засуетилась, пытаясь встать и одновременно собрать осколки. Руки дрожали так сильно, что осколки выскальзывали, падали обратно в лужу, звякали о камень. Колено скользнуло по мокрому полу, и она чуть не упала лицом вниз, в эту грязную жижу.

— Оставь, — приказал он.

Приказ прозвучал жестко, но в нем не было злости — только непререкаемая власть, которой невозможно ослушаться. Элинор замерла, замерев в полусидячем положении, не смея пошевелиться.

Он сделал шаг вперед.

И она почувствовала жар.

Невероятный жар исходил от его тела — плотный, ощутимый, почти физический. Он приближался, и воздух между ними словно нагревался, становился тягучим, как мед. В коридоре было холодно — Элинор дрожала от этого холода всем телом, но жар, идущий от него, пробирал до костей, заставлял пот выступать на лбу, хотя до него оставалось еще не меньше трех шагов.

Он словно живой костер.

Себастьян сделал еще шаг — и оказался прямо над ней. Так близко, что Элинор видела каждую деталь его лица: тонкую сеточку морщин у глаз, легкую небритость на щеках и подбородке, пульсирующую жилку на виске. От него пахло дымом и озоном — тем же, чем пахло в коридоре, только сильнее, концентрированнее. И еще чем-то — сандалом? мускусом? — от чего кружилась голова и подгибались ноги, хотя она уже стояла на коленях.

Его глаза расширились. Ноздри раздулись, будто он принюхивался, будто чуял что-то, не доступное обычному человеческому обонянию. Взгляд заметался по ее лицу, по шее, по груди, вздымающейся под грязным передником, и в этом взгляде было что-то первобытное, хищное.

А потом он резко, собственническим жестом, схватил ее за руку.

Элинор вскрикнула — не от боли, от неожиданности. Его пальцы были горячими, обжигающе горячими, как угли, как раскаленное железо. Он сжал ее запястье — тонкое, хрупкое, — и поднес к своему лицу.

Его взгляд упал на порез. На указательном пальце, прямо на подушечке, алела кровь — свежая, еще не запекшаяся, сочащаяся из неглубокой ранки.

Большим пальцем другой руки он провел по порезу. Медленно, чувственно, стирая выступившую каплю. Он поднес палец к лицу — близко-близко, почти касаясь. Втянул воздух носом, принюхиваясь к ее крови. И в его глазах, в этой расплавленной лазури, вспыхнуло алое. Настоящее пламя — Элинор видела это, не могла не видеть. Красные сполохи затанцевали в синеве, делая его взгляд нечеловеческим, демоническим.

— Твоя кровь, — выдохнул он, и в этом выдохе было столько голода, столько древней, темной жажды, что у Элинор кровь застыла в жилах. — Что ты такое?

Голос сел, охрип окончательно. Он смотрел на нее так, словно видел нечто невозможное, нечто, чего не могло существовать. И в этом взгляде было что-то еще — узнавание? Или ей показалось?

Элинор открыла рот, чтобы ответить, чтобы сказать, что она просто служанка, просто Элли, просто никто, но слова застряли в горле.

Потому что в тот же миг между ними что-то произошло.

Искра.

Маленькая, голубая, электрическая молния проскочила от ее пораненного пальца прямо в его ладонь. Элинор увидела ее — тонкую голубую нить, вспыхнувшую на долю секунды между их кожей. Услышала тихий треск, похожий на потрескивание углей в камине.

Элинор смотрела на Себастьяна в леденящем ужасе и в жгучем, запретном любопытстве. Она чувствовала эту искру — та прошла через все ее тело, ударила прямо в низ живота, заставив мышцы сократиться в сладкой судороге. Она чувствовала его — чувствовала его запах, его жар, его дыхание. Словно между ними натянулась невидимая нить, пульсирующая, живая.

Себастьян вздрогнул всем телом. А потом резко отшвырнул ее руку будто обжегся. Будто прикосновение к ней причиняло физическую боль. Элинор едва снова не упала — потеряла равновесие, оперлась ладонями о мокрый пол, замарав их в молоке и варенье. Подняла голову и посмотрела на него снизу вверх.

Он стоял над ней, тяжело дыша. Грудь вздымалась под расстегнутой рубашкой, ноздри раздувались, в глазах бушевало пламя. Шок. Ярость. И что-то еще, от чего у Элинор перехватило дыхание и сердце пропустило удар.

Жадный, голодный блеск.

Так смотрят на добычу. На то, чего хотят до боли, до скрежета зубовного, до потери рассудка. Так мужчина смотрит на женщину, которую хочет.

В коридоре воцарилась тишина. Тяжелая, пульсирующая, наполненная их дыханием, запахом озона и чем-то еще — темным, древним, неизбежным.

Они смотрели друг на друга и мир вокруг перестал существовать.

ГЛАВА 4. ВКУС ЗАПРЕТА

Элинор бежала по коридору, не чувствуя ног.

Каменные плиты мелькали под стоптанными башмаками, холодный воздух рвал легкие, но она не останавливалась. Она бежала от него, бежала от того, что случилось, от этой искры, от этого взгляда, который жег сильнее любого пламени. В ушах стучала кровь — глухо, тяжело, как те самые шаги за дубовой дверью. Перед глазами все плыло, расплывалось серыми пятнами, и только одно оставалось четким, выжженным на сетчатке: его лицо в тот момент, когда голубая молния ударила между ними.

Она влетела в кухню, едва не сбив с ног поваренка, который тащил ведро с водой. Дверной косяк больно врезался в плечо, но она не почувствовала боли — только хваталась за дерево побелевшими пальцами, пытаясь отдышаться.

Миссис Оглторп подняла голову от кастрюль, которые с грохотом передвигала по плите. Ее кухонный нож на мгновение замер в воздухе.

— Жива? — спросила она коротко, окинув Элинор цепким взглядом. — Ну и славно. А то Дженкинс вон разболелась не к добру. — Она кивнула в сторону лестницы. — Иди умойся, на себя не похожа. Бледная как смерть. Напугалась?

Элинор кивнула — дернула головой, не в силах вымолвить ни слова. Язык прилип к небу, во рту пересохло, словно она пробежала не коридор, а целую милю по пустыне.

— Поднос... — выдохнула она наконец. — Я уронила поднос. Завтрак... все разбилось... молоко, варенье, тарелка... я не специально, там ветер, откуда-то ветер...

Миссис Оглторп всплеснула руками:

— Ветер? Какой еще ветер? Господь с тобой, Элли! — Она покачала головой, но почему-то не стала ругаться дальше. — Ладно, ладно, успокойся. Сейчас пошлю поваренка, пусть принесет поднос и уберет, пока миссис Крамп не вернулась. А ты сиди тут, не ходи больше туда сегодня.

Элинор подошла к ведру с водой, стоящему в углу. Медленно, словно во сне, наклонилась над мутной поверхностью.

Из воды на нее смотрело обычное лицо. Бледное — слишком бледное, с синими кругами под глазами, которые стали еще заметнее. Чепчик съехал набок, пряди волос выбились и прилипли к вискам. Испуганные глаза — серые, огромные, с расширенными до черноты зрачками.

Обычная служанка. Ничего особенного.

Но когда она опустила взгляд ниже, к своему запястью, сердце пропустило удар.

Там, где его пальцы сжимали ее кожу, горела ярко-алая полоса. Тонкая, четкая, она опоясывала запястье, словно браслет. Кожа вокруг покраснела, припухла, будто от ожога. Полоса как будто пульсировала, отдаваясь глубоко внутри сладкой, тянущей болью.

След от его пальцев. Словно он оставил на ней свою метку.

Элинор прикоснулась к красной полосе кончиками пальцев другой руки — и вздрогнула. Кожа горела. Будто под ней до сих пор тлел тот жар, что исходил от его тела.

Искра. Она не могла забыть эту искру. Голубая молния, вспыхнувшая между ними. Она видела это своими глазами. Это не могло ей померещиться. Но что это было? Магия? Колдовство? Или просто странное совпадение — статическое электричество, о котором говорил старый садовник, объясняя, почему волосы иногда встают дыбом в сухую погоду?

Она хотела спросить у миссис Оглторп. Хотела спросить у поваренка, не замечал ли он чего-то странного в восточном крыле. Но язык не поворачивался. Слишком странно это звучало, слишком опасно. Примут еще за сумасшедшую. Лучше промолчать. Пока что.

— Элли! — окликнула миссис Оглторп. — Ты там уснула, что ли? Иди переодевайся, пока Крамп не вернулась, а то задаст.

Элинор вздрогнула, поспешно закатала рукав платья, пряча след, и кивнула. Поднялась в свою каморку на дрожащих ногах, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, глядя в темноту.

Он снился ей семь ночей подряд. А теперь она видела его наяву. И он был реальнее, чем любой сон. Реальнее, чем ее собственное отражение в мутной воде.

***

Ночью она не могла уснуть.

Тюфяк был жестким, солома давно слежалась и кололась сквозь тонкое одеяло. Луна светила в крошечное окошко, бросая бледную полосу на дощатый пол. В доме было тихо — только где-то далеко скрипели половицы да ухал филин в парке.

Элинор лежала на спине, глядя в потолок, и водила пальцем по красной полосе на запястье. Круг за кругом, круг за кругом, словно пытаясь стереть, загладить, успокоить это странное пульсирующее ощущение.

Перед глазами стояло его лицо.

Она видела его так ясно, будто он все еще стоял перед ней — высокий, широкоплечий, с этой гривой черных волос и глазами, горящими расплавленной лазурью. Бледное лицо, резкие скулы, чувственные губы, сжатые в жесткую линию. Та напряженная жилка на шее, когда он смотрел на нее — билась, пульсировала, выдавая его волнение. Расстегнутая рубашка, открывающая смуглую кожу груди и жесткие темные волосы, курчавящиеся на ней. Запах дыма и озона, который, казалось, въелся в ее одежду, в ее волосы, в ее кожу.

И его глаза. Эти глаза.

Когда он смотрел на нее —в них было что-то такое, от чего внутри все переворачивалось. Она никогда не испытывала ничего подобного.

Элинор зажмурилась и закусила костяшки пальцев, пытаясь прогнать эти мысли. Грешные мысли. Непотребные мысли для честной девушки. И опасные мысли — мысли о магии, о колдовстве, о том, чего не должно существовать в этом мире.

Но перед глазами снова вставало его лицо. Его губы. Этот стон, сорвавшийся с его губ, когда искра ударила между ними. Этот звук — низкий, рваный, полный такого наслаждения, от которого у нее подкосились колени даже сейчас, в воспоминаниях.

***

Утро пришло слишком быстро.

Элинор спустилась в кухню с головной болью и мешками под глазами, но едва она взялась за тряпку, как в дверях появилась миссис Крамп.

Экономка только что вернулась из города — еще в дорожном плаще, с корзинкой в руках, но лицо у нее было непривычно серьезное. Она сняла плащ, повесила на крючок и подошла к Элинор вплотную.

— Элли, — сказала она негромко, чтобы не слышали другие. — Пойдем-ка со мной.

Сердце Элинор оборвалось и рухнуло куда-то в пятки. Она послушно поставила тряпку и пошла за экономкой в маленькую кладовую, где хранились крупы и сушеные травы.

Миссис Крамп закрыла дверь и повернулась к ней. Лицо ее было непроницаемо — та самая маска, за которой она прятала свои настоящие чувства. Но в глазах мелькнуло что-то странное. Будто она знала больше, чем говорила. Будто она видела то, чего не должна была видеть, и это знание тяготило ее.

— Лорд Блэквуд приказал, — сказала она ровным голосом, но в этом голосе Элинор почудилась неохота, с которой экономка произносила эти слова. — Чтобы ужин ему принесла ты. Отныне это твоя обязанность.

Элинор показалось, что пол уходит у нее из-под ног.

— Что? — выдохнула она, хватаясь рукой за полку с мешками. — Но... миссис Крамп... я... я не могу...

— Дженкинс болеет, — перебила экономка, и в ее голосе прозвучало раздражение — но не на Элинор, а на ситуацию в целом. — И еще неизвестно, когда поправится. А кому-то носить еду нужно. Лорд Блэквуд выразил желание, чтобы это делала ты.

— Но почему? — вырвалось у Элинор отчаянно. — Почему я? Я же просто... я вчера уронила поднос, все разбилось... миссис Оглторп посылала поваренка убирать... я не гожусь для такого...

Миссис Крамп отвела взгляд. Она смотрела куда-то в сторону, на мешки с мукой, на пучки трав, на что угодно, только не на Элинор.

— Это не обсуждается, — отрезала она, но голос прозвучал глухо, без обычной твердости. Она помолчала, будто раздумывая, не сказать ли чего еще. Ее руки теребили край передника — жест, которого Элинор никогда раньше не замечала за суровой экономкой.

— Миссис Крамп... — начала Элинор. — Вы что-то знаете? Про восточное крыло? Про него?

Экономка вздрогнула и резко подняла голову. В ее глазах мелькнул страх — самый настоящий, живой страх, который она пыталась спрятать за маской суровости.

— Ничего я не знаю, — сказала она слишком быстро. — И тебе знать не положено. Ступай. Вечером понесешь ужин.

Она уже взялась за ручку двери, но остановилась. Оглянулась на Элинор — и в ее взгляде вдруг мелькнуло что-то похожее на жалость.

— Смотри там... — начала она и осеклась. Губы ее сжались в тонкую линию, будто она боролась с желанием сказать что-то важное. — Будь осторожна, Элли. Очень осторожна. И если что... если почувствуешь, что что-то не так... — Она не договорила, только махнула рукой и вышла, оставив Элинор одну среди мешков с крупой и пучков сушеной мяты, пахнущей летом и покоем — всем тем, чего у нее больше никогда не будет.

***

Весь день прошел как в тумане.

Элинор чистила картошку, и нож то и дело соскальзывал, норовя порезать пальцы. Она мешала суп в огромной кастрюле и чуть не опрокинула его на плиту. Она вытирала посуду и трижды уронила одну и ту же тарелку, чудом успев поймать ее у самого пола.