Начать сначала

Лизхен заглянула через плечо.

- И что это значит, госпожа?

- Это значит, что все доходы с моих земель дражайший супруг забирает себе. И это уже не изменить.

- Чудно вы говорить стали, госпожа. Раньше про такое и думать не смели…

Нина опустилась на корточки, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Она перебирала бумаги дальше. Долговые расписки - супруг Нинель любил перекинуться в кости. Брачный контракт - Райнер обязывался содержать жену, но пункт был сформулирован так размыто, что не стоил ничего.

И вдруг - другая бумага. Тонкая, почти прозрачная, с красной сургучной печатью.

«О неприкосновенной доле»

Нина развернула ее.

«Согласно древнему закону королевства, за каждой благородной дамой, вступающей в брак, сохраняется право на неприкосновенную долю - дар отчего дома, которая не может быть отчуждена, продана, заложена или передана в управление кому бы то ни было. В случае вдовства или расторжения брака сие имение остается в полной собственности благородной дамы…»

- Ммм…Расторжение брака – это интересно… Значит, здесь возможно развестись… - прошептала Нина.

Дальше шел список.

«Гранфельд. Земли, леса, починки. Передано баронессе Нинель фон Торн, урожденной фон Гран, в качестве неприкосновенной доли. Управление оным имением осуществляется лично владелицей. Доходы с имения не подлежат изъятию …»

- Вот оно, - прошептала Нина. - Гранфельд – это только мое. Эту бумагу они не смогли переписать.

Она прижала пергамент к груди. Потом быстро сложила и сунула за пазуху. Все остальное - брачный контракт, дарственную, опись приданого – аккуратно сложила обратно.

- Лизхен, ты же грамотная, поищи все, где есть мое имя. Мне надо во всем разобраться.

- Вы хорошо обучили меня, госпожа - Лизхен закивала и принялась рыться в сундуке.

Нина тем временем подошла к столу, взяла перо, чернила и чистый лист.

«Баронессе Хелен Фон Торн.

Дражайшая матушка. Я глубоко раскаиваюсь в том, что огорчила Вас сегодня при гостях. Вы были так добры ко мне, так заботливы, а я, неблагодарная, посмела расстроить Вас своим поведением.

Я приняла решение удалиться в свое поместье Гранфельд, что рядом с монастырем Скорбящей Астории на месяц - а то и больше - чтобы молитвой и постом очистить свою душу и вымолить у святых дарование наследника для нашего рода.

Содержание себе никакое не требую, ибо намерена кормиться трудами своими и милостью Всеблагих Заступников.

Сожалею, что не простилась с Вами лично, но мне стыдно смотреть Вам в глаза.

Прошу Вас, не держите зла на Вашу покорную рабу. Я буду молиться о Вашем здоровье каждый день. Ваша воспитующая рука и розги – не зло, но величайшее благо, которое ниспослали мне Всеблагие.

Ваша смиренная и почтительная невестка,

Нинель фон Торн»

Нина перечитала. Каждое слово в этом письме было ложью - от первой до последней буквы. «Заботливая» свекровь, которая била ее по любому поводу. «Благо», которое она получила от Хелен - многолетние унижения. Но письмо было идеальным. «Матушка» проглотит его как миленькая.

Она сложила лист и положила его на стол - на самое видное место.

Лизхен закончила перебирать бумаги – ничего серьезного она там не обнаружила, кроме долговых расписок барона.

- Все, госпожа, - прошептала Лизхен. - Уходим.

Они вышли в коридор.

И тут же замерли.

Прямо по коридору, им навстречу, шла Марта.

ГЛАВА 4

Злобная управляющая с лицом бульдога двигалась медленно, освещая себе дорогу масляной лампой. Она не спала. Она что-то искала - или кого-то.

- Назад, - прошептала Нина, утягивая Лизхен в кабинет.

Они замерли за дверью, прижавшись к косяку. Шаги Марты приближались.

- …где эта дура Лизхен? - донесся грубый голос. - Велели запереть, а она… ох, попадись только мне – шкуру живьем спущу…

Она прошла мимо. Свет ее лампы блеснул под дверью. Нина затаила дыхание.

Марта остановилась на секунду. Нине показалось - на целую вечность. Марта замерла. Нос ее дернулся, как у ищейки. Она повернула голову к двери кабинета - туда, где затаились Нина и Лизхен.

- Что-то здесь, нечисто, - пробормотала она. - Лиззи, ты там, крыса?

Нина зажала Лизхен рот рукой. Сердце ее бешено колотилось.

Марта подергала ручку. Заперто.

- Ну, погодите, - сказала она и пошла в сторону людской за подмастерьем.

Нина выдохнула. Лизхен тихонько заплакала от облегчения, зажимая рот рукой.

- Тихо, милая, - прошептала Нина. - У нас от силы пять минут. Бежим.

Они выскользнули из кабинета и, пригибаясь, побежали к черной лестнице.

- Госпожа, - прошептала Лизхен, дергая Нину за рукав. - Нам нужна еда. У нас ничего нет, а на лошадях ехать два дня.

Нина замялась. Лизхен была права. В каморке у нее не было ни корки, а у Лиззи после обыска забрали даже краюху, что она спрятала за пазухой.

- Кухня там, - Лизхен кивнула в сторону лестницы вниз. - Я знаю, где повариха держит припасы. Я… я много раз брала оттуда для вас потихоньку.

- Что бы я без тебя делала, - растроганно ответила Нина. – Ты так рисковала.

- Голодать тоже не дело, - ответила Лизхен с неожиданной твердостью. – Если вы упадете по дороге, а я вас не дотащу.

Нина вздохнула.

- Ты права. Только быстро. И тихо.

Кухня была огромной, темной комнатой с низким сводчатым потолком. Два очага давно прогорели, но угли еще тлели, наполняя воздух терпким запахом дыма. На столах громоздились горшки, миски, разделочные доски. Где-то в углу сонно вздыхала кошка.

Лизхен двигалась уверенно, как человек, который провел здесь годы. Она бесшумно обошла стол, достала из-под лавки холщовый мешок и начала наполнять его: краюха черного хлеба, кусок вяленого мяса, две луковицы, горсть соли в тряпице, головка сыра.

Нина стояла у двери, вглядываясь в темноту коридора.

- Быстрее, - прошептала она.

- Сейчас, - Лизхен потянулась к полке за флягой с водой.

В этот момент за дверью послышались тяжелые шаги. Кто-то спускался по лестнице.

- Туши свет, - прошептала Нина.

Лизхен задула масляную лампу, оставленную на столе, и спряталась под столом. Нина скользнула за печь, прижавшись спиной к теплым кирпичам.

Дверь скрипнула.

Вошла повариха - грузная женщина в засаленном переднике, с растрепанными седыми волосами. Она зевала, почесывалась и явно спросонья ничего не видела в темноте.

- Кто лампу погасил? - пробурчала она, шаря рукой по столу. - Опять эти девки…

Она прошла мимо Лизхен в двух шагах. Та замерла, сжавшись в комочек, и даже дышать, кажется, перестала.

Повариха достала из шкафа бутыль, понюхала, отпила и поставила обратно. Потом повернулась к выходу.

- Развели беспорядок, - сказала она сама себе. – Управы на вас нет...

Она вышла, притворив дверь и вскоре из ее каморки возле кухни раздался храп.

Нина выдохнула. Лизхен закрыла глаза, беззвучно шевеля губами - видимо, молилась.

- Уходим, - прошептала Нина. - Быстро, пока еще кто-нибудь не пришел.

Они выскользнули из кухни, мешок с едой Лизхен прижимала к груди, как младенца.

Черный ход выходил во внутренний двор - туда, где была конюшня.

Лизхен толкнула дверь. Та не поддалась.

- Заперто, - прошептала она, паника снова поднималась в ее глазах.

Нина огляделась. Дверь была заперта на ключ - им ее никак не открыть. Но рядом, в низу стены, был лаз - для дворовых собак, как поняла Нина. Или для очень худых людей.

Она опустилась на четвереньки.

- За мной.

- Госпожа - прошептала Лизхен, - А если нас поймают? Она же... она нас убьет.

- Лиззи, ты хочешь остаться? - Нина взяла ее за плечи. - Хочешь получить завтра свои двенадцать плетей?

Лизхен побледнела, но мотнула головой.

- Тогда - за мной!

Нина протиснулась в лаз. Он был тесным и грязным, платье затрещало, но она пролезла.

Лизхен передала ей узелок с пожитками и пролезла следом.

Они оказались во дворе. Холодный ночной воздух ударил в лицо - и он был сладок, как свобода.

- Скорее, - сказала Нина.

И они побежали к конюшне.

Конюшня была темной и теплой, там пахло лошадьми, сеном и навозом. Конюх спал ну куче соломы в ближнем загоне и оглушительно храпел.

Беглянки постарались его осторожно обойти. Конюх - здоровенный мужик с рябым лицом - вдруг перестал храпеть. Рука его метнулась и вцепилась Лизхен в щиколотку.

- Ага, - прохрипел он спросонья. – Попалась, крыса!

Лизхен взвизгнула. Нина схватила первую попавшуюся скребницу для лошадей и со всей силы опустила на голову конюха.

Тот охнул, выпустил Лизхен и завалился обратно в сено.

Нина подбежала к стойлу, где стояла гнедая кобыла - та самая, которую она собиралась взять себе. Лизхен направилась к другой лошади - серой, с белым пятном на лбу.

- Тихо, тихо, - прошептала Нина, отодвигая засов.

Она уже взяла лошадь под уздцы, когда услышала сзади:

- Да что б вас всех!

Она обернулась.

В дверном проеме стояла Марта.

Управляющая раскраснелась от злости, ее свиные глазки горели от ярости.

- Ах ты, дрянь, - закричала она в темноту. - Дверь открыта, слуги не на местах… Распустились!

Она шагнула вперед.

Нина спряталась за бочкой с водой, крепко сжимая руку Лизхен.

Пока Марта отчитывала ничего не соображающего конюха, они тихонько, шаг за шагом, пробрались к черному входу конюшни, который выходил прямо в лес.

Перепуганные женщины добежали до ближайших деревьев и только тогда перевели дух. Холодный ветер ударил в лицо. Красная луна висела так низко, что, казалось, до нее можно дотянуться рукой.

- Госпожа, - прошептала Лизхен. – Как же мы без лошадей?

- Ничего, пойдем через болота, там ближе, - сказала Нина, пробираясь сквозь заросли кустарника.

Ветки хлестали по лицу, луна мигала между стволами, где-то позади оставался замок - с его жестокостью, ложью и страхом.

Нина обернулась только раз.

Огни замка таяли во тьме.

- Прощай, дорогая матушка, - прошептала она. - Ты думаешь, что сломала меня. Но я вернусь. С деньгами и связями. И тогда ты вспомнишь каждую свою пощечину.

Она повернулась вперед и зашагала по тропе.

Верная Лизхен со скромным узелком пожитков шла за ней след в след.

Впереди был лес, болота и Гранфельд.

Они не заметили, как два внимательных глаза следили за ними.

ГЛАВА 5

Золотой зал трактира «Три единорога» сиял огнями.

Здесь пахло дорогими духами, жареным мясом и вином, которое стоило больше, чем месячное жалованье столичного писаря. На стенах - зеркала в тяжелых рамах, на полу - ковры, в углах - живые деревья в кадках. Любимое место столичной знати.

Барон Райнер фон Торн сидел в отдельной кабинке, за столом, заваленным серебряными тарелками. Ему было сорок два, и он был хорош собой той холодной, кукольной красотой, которая не требует усилий: светлые волосы до плеч, тонкие черты лица, серые глаза с вечной полуулыбкой пресыщения. Черный камзол сидел на нем идеально - работа лучшего портного столицы. Сапоги сияли. На пальце поблескивал перстень с рубином - подарок отца Нинель, сделанный в день свадьбы.

Напротив него сидела Элеонора фон Лансдорф.

Ей было двадцать три. Вьющиеся рыжие волосы падали на обнаженные плечи, зеленые глаза с поволокой, белоснежная кожа, и острая, хитрая улыбка. Она была младшей дочерью обедневшего графа, и ее единственным богатством были молодость, красота и умение нравиться.

- Дорогой, - промурлыкала она, отставляя бокал с золотистым вином. - Ты сегодня такой задумчивый. Что-то случилось?

Райнер отхлебнул вина и поморщился - кислое. Слуга уже бежал с новым кувшином, но Райнера раздражало само ожидание.

- Письмо от матушки, - сказал он, не глядя на Элеонору. - Нинель уехала в Грандфельд.

- В Грандфельд? - Элеонора притворно округлила глаза, хотя внутри все ликовало. – Что это за дыра?

- Не важно... Матушка пишет, что она решила удалиться в монастырь. Молиться о наследнике.

Элеонора едва не рассмеялась, но сдержалась. Вместо этого она склонила голову набок, изображая сочувствие.

- Бедняжка. Совсем отчаялась.

- Отчаялась или рехнулась - какая разница, - Райнер отмахнулся. - Главное, что матушка теперь будет меньше с ней мучиться.

Он не сказал Элеоноре главного: что вздохнул с облегчением, когда прочитал письмо. Три года жалоб, слез, упреков. Три года матушка Хелен терроризировала его рассказами о том, какая Нинель неумеха, дикарка и неблагодарная. Три года счетов за учителей - учитель этикета, учитель танцев, учитель музыки - ничего не помогало. Нинель оставалась прежней: забитой, и неловкой. Он стыдился ее.

- Ты рад? - спросила Элеонора, хотя ответ знала заранее.

- Еще бы, - Райнер поднял новый кубок. - Пей, дорогая. Пусть она молится. А мы будем жить.

Они познакомились год назад, на королевской охоте.

Райнер тогда уже был женат на Нинель, но наследник с магией все не появлялся. Матушка Хелен требовала, чтобы он привез жену в столицу - нужны связи, нужны знакомства, нужна возможность показать родовую магичку королевскому двору.

Но Нинель не умела себя вести при дворе. Она путала имена, спотыкалась на ровном месте, краснела, когда к ней обращались, и бледнела, когда ее представляли важным господам. Райнер был в ярости, и Нинель отправили обратно в замок - доучиваться.

А Райнер остался в столице один.

Как-то раз на охоте он увидел девушку на серой лошади. Она скакала так, будто родилась в седле, - впереди всех, с развевающимися огненными волосами. Ее лошадь первой взяла барьер, и она обернувшись, крикнула что-то веселое своему спутнику.

- Кто это? - спросил Райнер у соседа.

- Элеонора фон Лансдорф. Младшая дочь графа. Бедна как церковная мышь, но чертовски хороша.

Райнер подъехал к ней после охоты. Она посмотрела на него с любопытством.

- Вы не местный, - сказала она.

- Я - барон Райнер фон Торн.

- Я знаю, - она улыбнулась. - Я слышала про вашу жену. Говорят, она уехала в деревню. Вы скучаете?

Райнер опешил от такой прямоты. Потом рассмеялся - впервые за долгое время.

- А вы всегда задаете такие бестактные вопросы?

- Только тем, кто мне интересен, - ответила она.

С тех пор они стали частенько встречаться на балах и приемах. Она загадочно улыбалась, а ее глаза обещали райское наслаждение. Райен фон Торн потерял голову. Через месяц она стала его любовницей. Через два - он снял для нее отдельные апартаменты. Через три - она переехала к нему.

Элеонора фон Лансдорф знала, чего хочет.

Выйти замуж. Не просто замуж, а за богатого, знатного и красивого. Райнер фон Торн подходил идеально: родовитый, холеный, щедрый. У него были земли, доходы и положение при дворе. У нее - молодость, красота и хватка. Барон и не представлял, что он был всего лишь дичью, попавшей в ловко расставленные силки.

Была ли она влюблена в него? Безусловно. Но даже если так, она не позволяла чувствам мешать расчету.

- Дорогой, - сказала она, когда подали десерт. Засахаренные фрукты в винном соусе, ее любимые. - Я слышала, тебя повысили.

- Да, - Райнер улыбнулся с довольным видом. - Младший советник при дворе. Король лично подписал указ.

- Поздравляю, - она чокнулась с ним. - Это все твоя женитьба?

Он помрачнел.

- Отчасти. Род фон Торн всегда был знатным, но магия… магия дает вес. Когда я взял в жены девушку из магического рода, это заметили.

- И что теперь?

- Теперь я женат, - он поморщился. - Пока не родится наследник с магией. Матушка говорит, что дар может спать годы. А может, вообще не проснуться.

- Но ты же не хочешь ждать годами, - Элеонора положила ладонь на его руку. Нежно, успокаивающе.

- Не хочу, - он посмотрел на нее. В его взгляде было что-то новое - не только похоть, но и усталость. - Может, если она по-настоящему уйдет в монастырь, я смогу просить развод? Как думаешь?

- Думаю, что это вполне возможный исход событий, - осторожно сказала Элеонора.

Элеонора улыбнулась, но в голове ее пронеслось другое: «Если эта дурра родит мага - я получу отставку. Райнер не разведется. Значит, нельзя этого допустить. Но как?»

- Кстати, - Элеонора потянулась за новой порцией вина. - Ты написал жене ответ?

- Написал, - Райнер кивнул. - Сказал, что разрешаю ей оставаться в Грандфельде и монастыре столько, сколько она пожелает.

- Великодушно с твоей стороны, - усмехнулась Элеонора.

- А что мне еще оставалось? Матушка писала, что счета за ее наряды и учителей в этом месяце пришли на триста золотых. Триста! Я сам столько не трачу.

Он не добавил, что большую часть этих денег уходило на Элеонору. На ее наряды, драгоценности и апартаменты. Но он утешал себя мыслью, что Нинель этого не видит - и не страдает. Он не хотел намеренно причинять ей боль. Просто она такая… Он до сих пор неохотно вспоминал их первую близость…

- Теперь, когда она в монастыре, трат меньше, - продолжил Райнер. - Она будет жить на пожертвования обители. А я вздохну свободно.

- Мы оба вздохнем свободно, - поправила Элеонора. Она подняла бокал. - За свободу, дорогой.

- За свободу, - ответил он.

Они вышли из трактира за полночь.

Элеонора взяла его под руку, уютно прижалась к плечу. Золотые огни столицы отражались в ее глазах.

- Ты не жалеешь? - спросила она. - Что женился на ней?

- Жалею, - честно сказал Райнер. - Знаешь, когда я впервые увидел Нинель на смотринах, она уронила поднос с пирожными на платье моей матушки. Она была... нелепой. Шея тонкая, волосы жидкие, и она все время молчала, как рыба... Но что сделано, то сделано. Мне нужен наследник с магией. А она… она хотя бы из нужного рода. Если дар проснется, я прощу ей все.

- А если нет?

- Тогда через пять лет я подам на развод. По закону, если брак не принес наследника, можно требовать расторжения.

- Пять лет, - протянула Элеонора. - Долго.

- А ты подождешь? - он посмотрел на нее с внезапной уязвимостью.

Она улыбнулась, привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку.

- Я подожду сколько нужно, дорогой. Я же тебя люблю.

Она не добавила: «А еще люблю твои деньги, твой титул, твое положение при дворе. И… ты такой красивый. Этого достаточно».

Райнер поверил. Ему хотелось верить.

Вернувшись в апартаменты, Элеонора написала письмо.

«Дорогая сестра.

Ты спрашивала про барона фон Торна. Все идет по плану. Его жена уехала в какое-то проклятое поместье на границе ваших земель - слышала о Грандфельде? Говорят, там одна глина и болота. Она решила стать монахиней или что-то в этом роде. Райнер вздохнул с облегчением и уже не рвется назад.

Он - мой. Через пять лет я стану баронессой фон Торн. А ты мне поможешь, если что-то пойдет не так? Разузнай про нее все, что можешь.

Твоя любящая сестра, Элеонора»

Она запечатала письмо, позвала слугу и велела отправить с утренней почтой.

Потом вернулась в спальню, где Райнер уже спал, раскинувшись на шелковых простынях. Она посмотрела на него, и сердце ее сжалось от нежности.

Она не знала, что спустя время получит ответ, который перевернет все ее планы.

ГЛАВА 6

Рассвет застал беглянок на краю болота.

Нина и Лизхен шли уже несколько часов. Ноги вязли в болотной жиже, холод пробирал до костей, тусклое солнце вставало за тучами, освещая дорогу, но не давая тепла. Вокруг - ни души. Кривые, приземистые березы и корявые сосны стояли на кочках, словно застывшие стражи этого безмолвного царства. Их перекрученные ветви отражались в зеркальной глади темных водных окон, которые казались бездонными порталами вглубь земли. Здесь, на стыке воды и суши, смерть старых деревьев давала жизнь новой, буйной растительности - мху, папоротникам и цепким кустарникам. Это была завораживающая и немного мистическая картина суровой природы, но сейчас Нине было не до красот - каждая кочка могла оказаться ловушкой.

- Госпожа, - прошептала Лизхен, - я больше не могу.

- Потерпи, милая, - твердо сказала Нина. - Мы уже близко. За этой грядой болот начинаются сухие земли. А там и до Гранфельда недалеко.

Лизхен кивнула, но ноги ее дрожали. Платье промокло насквозь, волосы слиплись, лицо было серым от усталости. Нина чувствовала себя немногим лучше - каждое движение давалось с трудом, но она не могла остановиться. Остановка означала смерть. Или хуже - возвращение в замок.

Они двинулись дальше.

Болото становилось все более опасным.

Нина, прибегая к памяти Нинель, которая выросла в этих местах, ступала осторожно, проверяя каждую кочку длинной палкой. Лизхен шла след в след, стараясь не смотреть по сторонам.

- Госпожа, - вдруг сказала она. - Вы слышите?

Нина замерла.

Где-то впереди, в тумане, кто-то плакал и звал на помощь.

- Помогите! Кто-нибудь! Помогите!

- Туда, - сказала Нина и рванула вперед, забыв об осторожности.

Она провалилась по колено, выдернула ногу, споткнулась о корень, упала, вскочила и побежала дальше. Голос становился все ближе.

А потом она увидела девочку, лет двенадцати-тринадцати, худую, светловолосую, в мокром сером платье. Она стояла по пояс в трясине и медленно погружалась дальше. Ее руки судорожно хватались за тонкие ветки кустарника, но те ломались, и девочка с каждым движением уходила вниз все глубже.

- Держись! - крикнула Нина, подбегая.

Она легла на живот на ближайшую кочку, протянула девочке свою палку.

- Хватайся!

Девочка попыталась, но пальцы скользили по мокрому дереву. Трясина уже доходила ей до груди.

- Лизхен! - закричала Нина. - Лизхен, давай сюда! Держи меня за ноги!

Лизхен подбежала, упала на колени, вцепилась в лодыжки Нины.

- Когда я скажу – сразу тяни! - крикнула Нина и перегнулась через край кочки.

Она ухватила девочку за холодное, скользкое запястье и дернула. Трясина не отпускала.

- Еще!

Девочка, судорожно вцепившись в Нину, барахталась и плакала.

- Не бросайте меня! Не бросайте!

- Держись крепче, - сквозь зубы процедила Нина. - Еще раз!

Они рванули одновременно. Трясина чавкнула, выпустила добычу - и девочка вылетела на кочку, вся в грязи, дрожащая, но живая.

Нина отползла назад, тяжело дыша и легла на спину. Голова ее кружилась от пережитого напряжения. Ее новое слабое тело не было готово к таким нагрузкам. Лизхен сидела в грязи и плакала. Девочка обняла себя за плечи руками и зарыдала в голос.

- Тише, тише, - сказала Нина, погладив ее по мокрым волосам. - Все позади. Ты в безопасности.

- Я… я пошла за грибами, - всхлипывала девочка. - Бабушка послала, а я… я забрела не туда, а потом… потом…

- Потом трясина, - кивнула Нина. - Как тебя зовут?

Девочка промолчала.

- Детка, слушай меня внимательно. Ты знаешь дорогу отсюда до сухого места? До людей?

Девочка кивнула, вытирая нос рукавом.

- Знаю, конечно, мы там живем. Там, за теми деревьями, наш хутор. Рядом. Совсем рядом. Я думала, докричусь до них.

- Веди, - сказала Нина, поднимаясь.

Хутор оказался в двадцати минутах ходьбы - три небольших дома из темного дерева, окруженные покосившимся забором. Во дворе квохтали куры, пахло дымом, травами и навозом.

Из крайнего дома вышла старуха - сухая, сгорбленная, с лицом, похожим на печеное яблоко. Увидела грязную, мокрую внучку и всплеснула руками.

- Боги милостивые! Что случилось?!

- Бабушка, - девочка бросилась к ней и зарыдала. - Я чуть не утонула!

Старуха всплеснула руками и перевела взгляд на Нину и Лизхен.

- Заходите, родненькие, - сказала она коротко. – Я сейчас, я живо. Печку истоплю, заходите скорее.

В доме было тесно, но чисто.

Пахло сушеными травами, старой древесиной и чем-то еще очень уютным. Старуха топила печь и гоняла старика за водой, попутно доставая из сундука чистое белье.

- Раздевайтесь, - скомандовала она. - Все мокрое снимайте. Вон там, за шторкой, корыто и горячая вода.

Нина и Лизхен переглянулись. Им давно уже не предлагали ничего подобного.

- Некого стесняться, - сказала старуха, заметив их нерешительность. – Мы уж по-простому. Эй, утопленница, ты тоже мокрое скидывай!

Продрогшие женщины с наслаждением помылись. Нина смотрела на свои чистые руки и невольно улыбалась. Лизхен вытирала волосы и тихо плакала - от облегчения, усталости и неожиданной доброты.

- Кушать пожалуйте, - позвала старуха, когда они вышли, одетые в длинные холщовые рубахи.

- Спасибо, - Нина запнулась. - Мы… у нас нет денег. Мы не можем заплатить.

- Кто ж с вас, госпожа баронесса, деньги просит? - старуха усмехнулась. - Я сразу поняла, кто вы. Только не бойтесь - язык за зубами держать умею.