Самый настоящий турист

Самый настоящий турист

Ксения Цыганкова

© Ксения Цыганкова, 2026

ISBN 978-5-0070-5877-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

В оформлении обложки использована иллюстрация, созданная с помощью сервиса «Шедеврум», с правом коммерческого использования.

Глава 1

Зомби, киборги и прочая нечисть

— Мама, а умирать больно?

— Не знаю, сынок, — после короткой заминки честно ответила мама, и, предвидя жуткую отгадку, все же задала повисший в воздухе вопрос, — Почему спрашиваешь?

Бледный, болезненно худой мальчуган с заостренным подбородком обреченно вздохнул, махнув рукой. Жест красноречиво говорил: «Не важно. Ты все равно не поймешь». Потеряв всякий интерес к разговору с мамой, он принялся разглядывать обшарпанную стену и высокий неровный потолок. Немного выше уровня глаз мальчик обнаружил неприметную надпись, ювелирно нацарапанную каким-то очень тонким и острым предметом: «Беги отсюда. Назад пути нет…» Ребенок еще раз вздохнул, мысленно «благодаря» безызвестного автора за его доброту.

Жалобно скрипнула деревянная дверь, впуская гомон и больничную суету в тесную душную палату. Смастерили эти казенные врата, отделяющие кипучую коридорную жизнь больницы от оазиса сонной тишины палаты, еще в прошлом веке, о чем явственно свидетельствовали многочисленные потертости, щели и изъяны. Облупившаяся по всей поверхности белая краска сегодня носила бы гордое название «жемчужно-белая», или «цвета ванильного льда», или даже «ласковый шепот облака». Это уж кто во что горазд. Но выпустили ее в те дремучие годы непростого двадцатого века, когда черное было черным, круглое — круглым, хорошее — просто хорошим, и никак иначе. Остановимся и мы, не мудрствуя боле, на скромном названии цвета «белый». Так вот, дышащая на ладан белая деревянная дверь приоткрылась, и в проходе появилась миловидная кареглазая медсестра.

Нахмурив лохматые черные брови и прикусив нижнюю губу, девушка-медик долго перебирала внушительную гору историй болезни, еле помещающихся в ее небольших ладошках. Выудив наконец нужную бумажку, испещренную замысловатыми врачебными каракулями, она обвела взглядом заполненную под завязку семиместную палату:

— Прилатов Никифор на месте?

— На месте! Это мы, — встрепенулась мама и торопливо указала пальцем на сына, — То есть, он.

— Будьте наготове. Никифор, ты следующий, — лаконично произнесла медсестра и скрылась в коридоре, послав в пространство протяжную, заунывную балладу несмазанных дверных петель.

Вряд ли изначально палата собиралась быть семиместной. Максимум — для четверых. Но руководство больницы посчитало, что негоже квадратным метрам впустую пылиться, а пациенты перетерпят. Россиянину не привыкать к неудобствам, они лишь закаляют дух. Таким образом, с легкой руки какого-то пузатого чиновника, у которого в распоряжении собственный кожаный диван, кондиционер, резной деревянный стол и личный холодильник с мини-баром в кабинете, палата №12 лор-отделения детской городской больницы превратилась в уникальную обитель, день за днем вмещающую невмещаемое число гостей.

Конечно, палате было обидно, ведь за стенкой более удачливая ее соратница такого же размера — палата №11 — буквально не работала, а прохлаждалась, сверкая свеженьким евроремонтом и принимая не более четырех постояльцев за раз. А за другой стеной скрывалось тайное помещение без номера, не гнушающееся иногда украдкой впустить парочку человеков, надменно поглядывающих на остальных пациентов. Хотя, может, это изолятор? Все-таки заносчивость, высокомерие и мания величия чрезвычайно заразны! Не приведи случай подхватить подобную гадость.

«Почему такая несправедливость?!» — спросите Вы. А я отвечу: секрет — в Ваших бумажниках. Хотите комфорта? Не вопрос. Только придется Вам расстаться с некоторым количеством купюр — набор удобств прямо пропорционален числу. Но кто же этот всемогущий волшебник, с которым следует поделиться богатством в обмен на уют и подобострастие — та еще головоломка. Один неправильный ход, и облом — не видать Вам палаты без номера как своей макушки. А взамен получите злобные взгляды завистников и их ехидные перешептывания: «Смотрите, экий барин нарисовался! 12-ая его не устраивает! Дворец и перину ему подавай!»

Наши герои звездной болезнью не страдали, довольствовались малым. Посему мама Никифора вскочила с места и стала нервозно мерить шагами крохотное помещение, а именно, узкий проход между кроватями до стола в центре, и обратно. Перебирая длинными тонкими пальцами звенья серебряной цепочки на шее, она силилась скрыть беспокойство. Но дрожащие губы, безумный взгляд и срывающийся голос сводили старания на нет.

— Сыночек, не бойся! Это простая операция. Ты уснешь, а когда проснешься, уже все закончится, — мама присела на корточки перед сыном, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и сжала его личико меж ладоней, — Слышишь?! Я — твоя мама. Ты должен мне верить!!!

— Мама, ты меня пугаешь. И у тебя руки липкие. Фу! — мальчик высвободился из цепкого захвата и напряг мышцы левой руки, похлопывая правой по бицепсу, — Смотри, какая крутейшая мощь! Я не маленький. Мне почти девять. Мужики ничего не боятся! И ты не бойся. Ладно?

Невинные голубые глаза с сочувствием уставились на мать. Мальчик был спокоен, даже чересчур.

— Ладно, — сдалась мама, — Ты прав.

Она как-то вмиг обмякла и без сил опустилась на край неудобной железной кровати с продавленными пружинами, бережно хранящей память о сотнях, да что там, тысячах тысяч маленьких пациентов и их обезумевших от переживаний родных.

В конце концов, от нее больше ничего не зависело: врач выбран; решение об удалении взбесившихся мясистых наростов в носу по прозвищу «аденоиды», мешающих сыну свободно дышать, принято; анализы сданы и просторы Интернета, таящие в себе массу научного и откровенно дилетантского материала на любую заданную тему, тщательно проштудированы.

Мама вымученно улыбалась сыну, пока его не забрал невозмутимый долговязый врач в веселеньком медицинском колпаке, густо усеянном подмигивающими друг другу мультяшными гоночными машинками. Он пообещал «показать кое-что интересненькое», на что Никифор подозрительно сощурился, но все же засеменил вслед за доктором.

«Странный тип, — рассуждал мальчик, разглядывая ссутуленную спину в белом халате, — А вдруг он киборг, а никакой не врач? И хочет меня зомбировать… или нет… сожрать мои мозги… или вообще перережет глотку, стоит мне уснуть?!» Никифор затрясся мелкой дрожью, по продолжал переставлять в одно мгновение налившиеся тяжестью худенькие ножки. «А я не засну! — возникла спасительная идея, — Фиг ему с маслом!»

Когда доктор оказался в операционной, от прежней безучастности не осталось и следа, он азартно, даже немного зловеще улыбнулся:

— Сейчас я одену тебе на лицо эту штуку, ты ощутишь запах фиалок, а потом мы вместе сосчитаем до десяти. Хорошо?

Присутствие двух медсестер успокоило мальчика — они не позволят доктору совершить зло.

По команде Никифор начал дышать через специальную маску — уж больно захотелось ему насладиться фиалками. Каково же было его разочарование, когда вместо обещанного аромата цветов в нос ударил вонючий, противный газ! Он хотел было возмутиться, вырваться, убежать прочь от обманщиков, но одна медсестра крепко прижимала устройство к лицу, а другая мертвой хваткой обхватила запястья и навалилась мощным корпусом на грудь, не давая пошевелиться. Совсем не вовремя вспомнились накорябанные на стене слова: «Назад пути нет…» Запоздалая мысль о целой медицинской группировке зомбо-киборгов мелькнула и взвилась далеко ввысь, увлекая за собой все другие гениальные домыслы и гипотезы, едва доктор монотонно досчитал до семи.

Глава 2

Грымза

Проводив удаляющуюся хрупкую фигурку сына, женщина беззвучно зарыдала. Не желая причинить неудобство соседям по палате, она выскочила в коридор и вжалась в грязно-молочного цвета стену. Практически слившись землисто-восковым оттенком кожи со стеной, она без стеснения дала волю чувствам: из глаз водопадом брызнули слезы, вымывая разъедающую кислотой мучительную душевную боль. Мама мальчика, Дарья Васильевна, никогда не отличалась выдержкой и хладнокровием, но сегодня стрелка прибора, измеряющего ее эмоциональность, эмометра, явно зашкаливала. Только бы не взорвался!

Из палаты №12, в которой нашли временное пристанище наши герои, деликатно кашлянув, появилась скучающая тучная барышня неопределенных лет, крутившая до этого в руках видавшую виды небольшую книженцию в мягкой аляпистой обложке. Эта мамочка отбывала срок в больнице не первый день. Ее ребенок уже перенес операцию, и она, как заправский медработник, оказывала психологическую помощь вновь прибывшим пациентам.

— Ну что вы так изводитесь? — робко начала она, — Привезут скоро вашего малыша. Он на вас глянет, а у вас глаза краснющие. Так нельзя. Вас как зовут? Я — Катя, мама Федора… Ну, этого рыжего балбеса, который, как сайгак, без передышки по палате скачет.

— Спасибо! Даша, — с искренней благодарностью ответила Дарья Васильевна.

Такой маленький, ни к чему не обязывающий жест, как незатейливая утешительная фраза, брошенная между делом, а Дарье Васильевне вмиг полегчало — она не одинока. Зачастую человеку, находящемуся в тяжелой жизненной ситуации, казалось бы безвыходной, не так уж много и надо — немного участия и самую капельку поддержки. И вот, для общества он уже не слюнтяй, наматывающий сопли на кулак, а несгибаемый храбрец, нашедший выход из незавидного положения и сумевший встать с колен.

— Женщины, чего слоняемся по колидорам?! Идите себе по палатам, — грозная старушка, потрясая потертым железным ведром и ветхой деревянной шваброй, сердито подбоченилась, — Устроили балаган! Ишь какие!

— Ой, да перестаньте вы! У нее ребенок на операции! — вознегодовала женщина, представившаяся Катей.

— Знамо мы ваши истории, — ничуть не смутилась всезнающая санитарка, еще пуще распаляясь, — Каждый день у нас тута кромсают, штопают, и ничего. А тут гляди, истерику катает! Чай, не девочка уже… Ходют, ходют, пылюку туда-сюда гоняют. Окаянные!

— Бессердечная грымза, — еле слышно прошипела Катя, не рискуя при этом вступать в открытую конфронтацию с неумолимой блюстительницей порядка.

Абсурдность продолжения диалога и остатки здравого смысла загнали мамочек обратно в палату, откуда старая мегера их точно не сможет выкурить, как бы той ни хотелось. Старушенция еще долго гремела ведром за дверью, ворчала и кряхтела, пока не дошла до палаты без номера. Ее почему-то она принялась убирать в абсолютном безмолвии и с особой тщательностью. Видать, и впрямь, редкая неизлечимая зараза там гнездится.

Неприятная стычка, оставившая гадкое послевкусие, принесла и пользу — протрезвила голову Дарьи Васильевны от панического хмеля. Действительно, подобные хирургические вмешательства здесь поставлены на поток, да и возраст ее взаправду солидный. Не пристало благородной даме вести себя подобным образом. Во всяком случае, именно так сказала бы она своей старшей дочери, Есении. Если бы та была рядом, то не преминула бы указать матери на когнитивный диссонанс между ее словами и поступками.

Прагматичная реалистка с острым язычком, не чета маме, она разобрала бы родительницу по косточкам. К счастью Дарьи Васильевны, Сеня, как мама привыкла нежно называть дочь, находилась в данный момент на парах в университете, в активном процессе усвоения программы третьего курса экономического факультета.

Когда-то давным-давно Есения была уверена, что станет журналисткой. Однако сухой расчет победил сладостную мечту. «Добиться высот в журналистике — один шанс на тысячу, а грамотные экономисты всегда нужны, — день за днем убеждал папа дочь, но в конце неизменно вносил ремарку, — Но ты уже взрослая. Решать тебе, и только тебе.» Надо ли говорить, что отцовский авторитет уверенно одержал верх над неоформленными до конца фантазиями о славе молоденькой, но мыслящей здраво и ясно с самого детства девушки.

Второй ребенок (по счету, но не по значимости), Никифор, подарил Дарье Васильевне вторую молодость. Время теряет свою власть, когда в доме, помимо подросшего нахального первенца, появляется розовощекий пухлый младенец. Подгузники, пустышки, распашонки и ползунки — обязательный малышовый реквизит — заполняют собой видимое пространство жилища, а детское бурное ликование, жизнерадостность, горечь обид и досада первых поражений — весь оставшийся, невидимый участок корпорации, называющейся «семья».

Дарья Васильевна отчаянно не желала не то что стареть, а даже взрослеть. В душе она до сих пор оставалась впечатлительной молоденькой девчонкой, на которую взвалили непосильную ношу ответственности — быть взрослой. Другое дело — ее верный спутник по жизни, муж. Антон Артемович, как глава семейства Прилатовых, в одиночку тащил за плечами тяжелый рюкзак, доверху набитый житейскими проблемами и обязанностями. Впрочем, ему доставляло немалое удовольствие ощущать собственную значимость и незаменяемость. В общем, такие разные Прилатовы весьма гармонично сосуществовали, занимая каждый свою нишу.

Глава 3

Старшая сестра

Очнувшись в палате от наркоза, Никифор сходу заявил:

— Хочу мороженого. Ты обещала. Крем-блюрэ.

— Брюле! — радостно поправила мама, просияв как начищенный самовар.

Тревожные морщинки на лбу моментально разгладились, уступив место очаровательной легкой паутинке в уголках глаз. Опасения казались теперь пустыми и далекими.

А Никифор тем временем незаметно шарил руками по телу: не пропала ли какая его часть, не появился ли вдруг шрам там, где не должен быть, не выпирает ли где вшитый под кожу зомбо-чип. «Вроде, все на месте. Чики-пуки», — облегченно выдохнул мальчик.

Он бросил тоскливый взгляд в окно, за которым бушевало красками лето и, не жалея сил, резвились с утра до ночи дети. Это ж надо долгожданный июнь тратить на такие глупости, как больница! Эх, родители, родители! Редкостные тугодумы! Лето создано, чтобы отдыхать, а не томиться взаперти. Но разве скажешь такое в лицо? Заклеймят позором, выклюют мозг и застращают наказанием за неуважение к старшим. Хотя где здесь неуважение? Просто личное, очень объективное мнение нового, более умного и совершенного по всем параметрам поколения.

Самоуверенные рассуждения Никифора прервало внезапно появившееся ощущение легкого, но настойчивого и возрастающего в геометрической прогрессии давления, как будто кто-то сверлил его изнутри. Мальчик заерзал на месте и поспешно огляделся. Оказалось, это Федор, десятилетка с кровати напротив, впился в него едким взглядом. Стоило Никифору обратить на него внимание, как колючий изучающий прищур сменился добродушной улыбкой.

— Эй, Никки! Как житуха? Очухался? — сверкнул брекетами Федор, заглаживая назад непослушные рыжие кудри.

До вчерашнего дня ребята в дружном тандеме носились по коридорам до первого нагоняя; по очереди стояли на стреме, пока один из них общипывал пышный фикус на подоконнике; украдкой нажимали кнопку вызова лифта на лестнице и убегали; гоготали, улепетывая от разъяренной уборщицы. Короче, резвились пацаны, насколько это было возможно в больничных стенах. Но вчера Федора забрал на операцию тот же странный доктор, и после все изменилось. Федя совсем потух, стал вялым, на заманчивое предложение Никифора поиграть после ужина в догонялки ответил отказом.

— Вроде, — шмыгнул носом Никифор и, пользуясь отсутствием своей мамы и мамы Федора, спросил, — Пошли погуляем?

— Ну пошли, — неохотно согласился Федор, — только до столовки и обратно, а то от мамы влетит.

Вылазка получилась скучной, проказничать не хотелось обоим.

— А чего это ты с головы до ног ощупывал себя? — невзначай поинтересовался Федор, навострив уши.

— Да так… — неопределенно махнул рукой Никифор, — кое-что искал.

Федор пристально глянул на приятеля, но приставать с расспросами не решился. Так они степенно дошли до столовой, что в конце коридора, и повернули обратно. Санитарка, бодро машущая шваброй вблизи раздаточного столика, зло зыркнула на них, но промолчала. Лишь нижняя губа ее оттопырилась, готовая в любую минуту привычно начать посылать проклятья вслед бесстыжей мелюзге. Видать, в понурых, громко шаркающих по полу домашними тапками мальчуганах она не распознала вчерашних отъявленных хулиганов.

Три дня до выписки мама провела в заботах — соседи по палате, Катя с сыном, уже отправились домой, негласно оставив преемницей своего нелегкого труда, психологической помощи новичкам, Дарью Васильевну. «Все будет хорошо», «Ординаторская прямо по коридору и направо, а туалет за углом, рядом с лифтом», «Здесь потрясающие врачи», — неустанно твердила она в перерывах между выполнением любых прихотей Никифора. Никифор в свою очередь мысленно добавлял: «Потрясающе жуткие врачи, с приветом. Проходите, ложитесь и ждите, пока они отрежут и сожрут по кусочку от ваших мозгов». Чувство потерянности, как будто он чего-то лишился, у мальчика не проходило, а, напротив, крепло с каждым часом.

Конечно, виноватой он считал мать, которая притащила его сюда, поэтому планка пожеланий Никифора поднималась все выше и выше. Если мама начинала колебаться, сын без зазрения совести развязывал откровенный шантаж. Он изображал на лице неуемное страдание, ахал и охал, то и дело хватаясь за нос, талантливо лицедействовал, изображая голодную, больную и сильно побитую собаку.

— Ник! Маман! Привет всем, — вихрем ворвалась в палату Есения, подскочила к брату и бесцеремонно взъерошила волосы на его голове, — Ну что, мелкий, сегодня выпишут?

Своим внезапным появлением она прервала очередной акт пьесы Никифора «Говорящий и стреляющий лазером робот-трансформер мне жизненно необходим». Мама была уже почти готова уступить, как сестра разорвала зыбкую сеть хитроумных увещеваний. Вечно она не вовремя!

— Выпишут, не выпишут. Не знаю я, — насупился Никифор, плохо скрывая раздражение.

Старшая сестра — та еще головная боль. Если родителями можно вертеть как угодно, то сестрой — никогда. Кажется, она знает все его секретные мысли и ухищрения. Разница в дюжину с хвостиком лет стала для Есении прекрасным поводом насладиться властью. Она плотно участвовала в образовании и воспитании брата.

Выполнение Никифором каждого неосторожно брошенного родителями задания Есения брала под свой чуткий контроль. Надо убраться в комнате — Сеня коршуном кружила над братом, пока он неутомимо боролся с ленью; надо отработать технику чтения или письма — она не жалела времени, раздавая братишке тумаки за плохую работу; надо проучить брата за вранье — и тут Сенька старательно драла глотку, рисуя Никифору его безрадостное будущее на помойке или в тюрьме, если не перестанет вести себя подобным образом. Слезы, безотказно действующие на маму, Есении были до фени. Короче, фурия во плоти, а не сестра.

— Ник, ты чего такой грустный? Ну-ка улыбнись! — Сенька скорчила брату смешную рожицу, скосив глаза, высунув язык и растянув рот указательными пальцами.

Она била по самому больному — с пеленок Никифор не мог устоять перед забавными кривляньями сестры. Что бы его ни расстроило, он тут же принимался неистово хохотать, лишь только сестра сводила зрачки глаз к переносице и складывала губы бантиком, изображая рыбку.

— У-у-у, — набычился Никифор, отворачиваясь от сестры, — отстань.

Но от Есении Прилатовой так просто не отделаться. Девушка продолжала энергично паясничать, пока братишка не сдался под ее бешеным натиском и не захихикал. Правда, смех этот был сквозь слезы — досадно, что опять не устоял.

— Сеня, прекращай! — поморщилась мама, — Чего ты его драконишь? Он едва в себя пришел.

— Ой, мам! Ты из него неженку сделаешь! Так кудахчешь над ним, будто наседка над яйцом, — неохотно подчинилась Есения, слегка вспылив, — Между прочим, мне тоже аденоиды вырезали, только заодно еще и гланды оттяпали. Я все прекрасно знаю: что, где и как у него болит и не болит. Или ты забыла?!

Есения, будучи ребенком, немало времени провела в больницах, поэтому недугами ее не разжалобить. Однако зря упрекала она мать за короткую память. Напротив, Дарья Васильевна все хорошо помнила. Тогда, десяток лет назад, она проще относилась ко всему, а сейчас груз полученных знаний, щедро дополненный памятью красочными пугающими подробностями, никак не позволял расслабиться, бодро расправить плечи и беспечно вдохнуть полной грудью.

Почему, думаете, Ваши бабушки такие волнительные? Они переживают за все на свете: внучок или внученька ножки промочил, вспотел, замерз, коленочку расшиб, побледнел, пукнул… Нет, ребята, это не смешно. Просто-напросто много горя повидали они за свою жизнь: коварные болезни, внезапные смерти близких и знакомых, необратимые последствия глупых решений или безразличия. Они хотят защитить потомков от ошибок, опираясь на свой богатый опыт. Жаль, что молодые зачастую пренебрежительно относятся к советам людей преклонного возраста, считая их выжившими из ума паникерами. Печально, но факт — каждый взрослый хотя бы раз если не произносил, то скорбно думал про себя: «Говорил/а мне бабушка/дедушка/мама/папа (выберите из списка или подставьте свой вариант) то-то и то-то. Почему я не слушал/а?»

Глава 4

Первый визит

Вожделенного робота Никифор так и не возымел. Зато по возвращении домой получил обещание стать счастливым обладателем сего агрегата, если закончит первую четверть третьего класса на одни пятерки.

— На… одни… пятер-р-р-рки, — от души передразнил он маму самым противным тоненьким голоском, какой только был в его богатом арсенале, перекосив рот, закатив глаза и содрогаясь всем телом и в особенности головой, как в эпилептическом припадке.

Во-первых, даже до начала первой четверти аж два с половиной месяца! А до окончания и подумать страшно! Недосягаемая даль. Зияющая пропасть. Во-вторых, ну какой из него отличник?! Математику он не то, чтобы любит, но дается она ему совсем просто, без усилий и напряжения. А вот русский язык с чтением на пару — это катастрофа из катастроф! За первый класс Никифор с содроганием усвоил, что почти все слова в русском языке пишутся совсем не так, как слышатся. «Изверги! Злодеи! Садюги! Те, кто придумал правила правописания. Зачем все усложнять?» — сокрушался Никифор.

Разыграл он эту яркую сценку в своей собственной комнате, подальше от посторонних глаз, но вездесущая сестра опять была на шаг впереди.

— Ма-а-ам! А Ник тебя кривляет! Я слышала! — закричала Сеня из своей, соседствующей с его, комнаты, чтобы мама на кухне обязательно услышала и, не дождавшись через пару секунд ответа, повторила громче, — МА-МА! Я говорю, что Ник тебя кривляет!

— Сеня прекрати орать на весь дом. Я не глухая… Пока еще… Как и, дай им Бог терпения и здоровьичка, наши соседи, — мама появилась на пороге комнаты, устало стирая передником муку со лба.

— Так, дети, внимание! — по-быстренькому хотел вклиниться в разбор полетов папа, увлеченно следящий за ходом футбольного матча в зале, — Есения, ябедничать — нехорошо. Пора бы это знать в двадцать лет! А ты, Никифор, играешь с огнем. Я тебя предупреждаю!

Папа повернулся, чтобы погрозить сыну пальцем и открыл было рот в продолжение гневной тирады, как в телевизоре заревели трибуны и оглушительно завопил комментатор: «ГОЛ!!! Какой ударрр!» Папа на секунду замер, не веря в такое свинство судьбы. Домашние отчетливо зафиксировали небольшое провисание нижней челюсти и нервное подергивание правого века на вмиг посеревшем каменном лице.

— Ой, у меня же запеканка в духовке! — поспешно ретировалась на кухню мама, хватая по пути сына за руку и заслоняя дочь спиной, — Пойдем, сынок. Поможешь мне.

Сеня в свою очередь с грацией и проворством рептилии скользнула в свою комнату, сладко пропев:

— Папулечка, мне срочно реферат на завтра дописать надо!