Она приходит с туманом

— Закончился лимит чудес на сегодня, — хрипло ответила я. Голос сел. — Ведите к вашему старосте. Мне нужен транспорт до Екатеринбурга. Завтра там откроется трещина.

Утром меня отправили с конвоем. Старый бронепоезд, слепленный из двух локомотивов и платформы с зениткой. Платформа называлась «Ласточка». Зенитка стреляла болванками, залитыми внутри святой водой вперемешку с ртутью — дикое, но эффективное сочетание против эфирных сущностей.

Мы ползли по разбитым путям двое суток. Мир за окном превратился в сюрреалистичную галерею Босха. Леса стояли мертвые, черные, но на ветвях вместо листьев росли кристаллы соли. Реки сменили русло и теперь текли вверх, исчезая в низком небе. Мы проезжали мимо городов-призраков, где окна домов светились фиолетовым — там время текло вспять, и можно было увидеть тени людей, бегущих задом наперед от катастрофы, которая еще не случилась.

На третий день пути «Ласточка» встала. Впереди путей не было. Вообще. Словно гигантский нож отрезал кусок железной дороги вместе с ландшафтом. Перед нами зияла пустота. Идеально ровный срез земли, уходящий в бездну, заполненную густым, неподвижным молоком. Настоящий океан тумана.

— Приехали, барышня, — сказал машинист, седоусый дед, куривший самокрутку размером с дирижабль. — Дальше пешком. Тут километра три до твердой земли будет. По мосткам пойдем.

Мостки представляли собой связанные проволокой шпалы, брошенные поверх тумана. Они плавали на поверхности молочной субстанции, слегка покачиваясь.

Я надела рюкзак. Проверила посох. Тот самый, ореховый, с набалдашником из зуба древнего ящера, подаренный знахарем. Дерево приятно грело ладонь.

— Ждать не будете? — спросила я.

— Обратно будем через неделю, если туман схлынет, — пожал плечами дед. — А ждать… туда никто не торопится. Место плохое. Говорят, там Сам живет.

— Кто?

— Ну, этот… Джинн ваш. Или кто он там. Главный по тарелочкам. Местные поговаривают, он там дворец себе отгрохал из чистого золота и наших страхов. Питается теми, кто близко подходит.

Я улыбнулась краем губ. Информация была полезной. Значит, я на верном пути. ТихоМир обнаглел настолько, что устроил резиденцию прямо у одного из главных истоков заражения.

Я ступила на первую шпалу. Туман принял мой вес мягко, как ортопедический матрас. Идти было легко, если не смотреть вниз. Внизу, в глубине молочной толщи, мелькали огни. Огромные, биолюминесцентные глаза размером с грузовик. Морские чудовища тумана провожали меня взглядами, но не атаковали. Они чувствовали Серую Хламиду. Чувствовали запах своего хозяина.

Третий год службы перевалил за экватор. Я шла убивать бога, спасшего моих детей. И единственное, что меня пугало по-настоящему — мысль о том, что, закрыв последний разлом, я наконец останусь одна. Навсегда.

Резиденция оказалась именно дворцом.

Когда туман расступился, открывая плато, я остановилась, забыв, как дышать. Это была готическая громада, построенная из материала, которого не существовало в таблице Менделеева. Башни переливались нефтяной пленкой, витражи в окнах изображали сцены человеческих страданий, а ворота были сплетены из застывших криков. Буквально: тысячи открытых ртов образовывали сложный барельеф.

Меня ждали.

Створки ворот, состоящие из вопящих лиц, беззвучно разошлись в стороны. Двор внутреннего двора был вымощен плитами, каждая из которых слабо пульсировала красным. Сердца. Живые человеческие сердца, заключенные в янтарь магии. Они били вразнобой, создавая жуткую, аритмичную симфонию.

— Ты пунктуальна, сестра, — раздался голос сверху.

ТихоМир стоял на балконе второго этажа. Он больше не носил дешевые костюмы. На нем был тяжелый балахон, сотканный из самой сути сумерек. Его лысина блестела, отражая свет несуществующего солнца.

— Пропустишь? — спросила я, взвешивая в руке посох.

— Зачем грубить? — он театрально вздохнул. — Ты проделала такой путь. Устала, наверное. Зайди. Выпьем чаю. Вишневая наливка осталась восхитительной, помнишь? Графинчик на столе…

От упоминания моей старой кухни свело скулы. Манипулятор знал, куда бить.

Я поднялась по лестнице, липкой от какой-то черной смолы. Внутри дворца пахло ладаном и больницей. Коридоры изгибались под немыслимыми углами. Пол под ногами иногда становился мягким, и я чувствовала, как наступаю на чьи-то лица.

Кабинет ТихоМира выглядел как кабинет профессора Преображенского. Дубовые панели, массивный стол, глобус (обычный земной шар, выглядевший здесь неуместной игрушкой).

— Садись, Таисия, — он указал на кресло. — Я знаю, зачем ты пришла. Ты хочешь знать правду.

— Я хочу закрыть разлом, — поправила я, не садясь. — И прекратить эту комедию.

— Комедию? — он искренне рассмеялся. Смех звучал как треск льда на реке. — Девочка моя, это величайшая трагедия вселенной. И одновременно — самое прекрасное произведение искусства. Посмотри.

Он щелкнул пальцами. Одна из стен кабинета растворилась, открывая панорамное окно прямо в космос. Но космос был неправильным. Звезды там имели форму слезинок, а планеты вращались вокруг черных дыр, словно мотыльки.

— Видишь? — прошептал он. — Там, откуда я родом, нет смерти. Нет боли. Нет любви. Есть только абсолютный порядок. Стерильность. Вечность, похожая на затянувшийся визит к стоматологу. Я нашел вашу планету случайно. Ваш хаос, ваша музыка, ваши нелогичные поступки… Это вирус. Самый прекрасный вирус во вселенной. Я прорвал мембрану, чтобы вдохнуть этого воздуха. Чтобы почувствовать вкус вишневой наливки и услышать, как ребенок просит сказку.

— Поэтому ты убил миллионы? — мой голос дрогнул. Ненависть горячей волной поднялась от желудка к горлу.

— Я никого не убивал! — возмутился он. — Я открыл дверь. То, что полезло оттуда — это иммунный ответ Вселенной. Мироздание пытается вылечить насморк ампутацией головы. Эти твари, эти разломы — это лейкоциты. А вы, шестнадцать избранных — антибиотики. Вы перерабатываете чужеродную энергию, переводите ее на язык вашей физики через свои дурацкие песенки и запечатываете пробой. Разве плохо? Вы спасаете свой мир. Получаете десятилетия счастья. Я получаю возможность чувствовать. Все в выигрыше.

— Кроме тех, кого съели, — процедила я.

— Лес рубят — щепки летят, — парировал он. Подошел к столу, достал графин. Тот самый, из моего сна. Налил темно-красную жидкость в хрустальную рюмку. — Ты устала, Таисия. Тридцать два года — это молодость для людей, но для нашей работы — зрелость. Твоя сила растет. Скоро тебе не понадобятся песни. Ты сможешь сворачивать пространство одной мыслью. Останься. Стань хозяйкой этого места. Пятнадцатый сошел с ума, двенадцатый мертв. Ты лучшая. Последняя надежда.

Он протянул мне рюмку.

Я смотрела на вишневую наливку. На идеальную чистоту стола. На его красивое, спокойное лицо.

Если я соглашусь, мои дети будут жить вечно. Под защитой самого сильного существа в этом секторе галактики. Им ничего не будет угрожать.

Если я откажусь, мне придется вонзить этот посох ему в глаз и надеяться, что взрыв не уничтожит Землю.

— Знаешь, почему твои колыбельные лечат? — вдруг спросил он, делая глоток. — Потому что в основе любой материи лежит вибрация. Звук. Ом. Ты интуитивно поняла главное правило творения. Ты не ведьма, Таисия. Ты — расстроенный музыкальный инструмент, который учится играть саму себя.

Я сделала шаг вперед. Положила посох на край его идеально чистого стола. Древесина тихо скрипнула.