Полная версия
— Иногда мне кажется, что стоит уже забыть о древней привилегии, — в сердцах отвечаю я, — и разогнать совет.
Тальгринар откидывается и смеется, беззлобно, будто я пятилетний мальчишка, сморозивший глупость.
— Тогда ты ничему не научишься… Только жечь и пугать слабых людей. А большая политика — это тонкий лед, — в который раз объясняет он мне. — Если хочешь подняться выше, только Грюннедрахт даст тебе необходимую подготовку.
— Можно подумать, что этот город существует в таком виде только для того, чтобы Фламберги учились управлять, — хмыкаю я и наливаю себе еще.
— Не только. Люди должны иметь перед глазами пример того, что будет, если слишком много власти окажется в их руках. Если бы Грюннендрахт не был таким явным примером того, что делает самоуправление, в Эльдратории было бы еще много Грюннендрахтов.
Этого я не знал. Но звучит очень логично.
— А что ты искал по гильдиям? — спрашивает отец.
— Есть мысль создать гильдию мусорщиков, чтобы наконец разобраться со свалкой. Ее хозяйка фонтанирует неожиданными идеями, которые вполне могут быть полезными…
— А-а-а… Попаданка? — отец кидает на меня заинтересованный взгляд и отпивает из стакана. — Про которую ты просил навести справки?
Киваю.
— Да… Попаданки всегда фонтанируют какими-то дикими идеями, — хмыкает отец. — То им равные права подавай, то разрешай женщинам учиться… Но я признаю, что запаха от свалки как-будто… меньше…
— Кати взялась за дело серьезно… Помнишь беженцев? Вот теперь они работают на нее, а она разрешила им поселиться на территории свалки…
Дальше я с неожиданным для себя оживлением пересказываю всё, что девчонка устроила на своей помойке. Она и не догадывается, что я слежу за каждым ее шагом и о каждом ее озарении мне немедля докладывают.
Отец внимательно слушает, глядя в камин и иногда кивая. Когда я заканчиваю тем, что с помощью девчонки решил проблему грязного месива под ногами на улицах, он переводит на меня очень внимательный взгляд.
— Кадмон, если эта девочка тебе дорога, а судя по тому, что ты называешь ее по имени, это так, — неожиданно тихо и проникновенно произносит старый дракон, — ты не позволишь ей влезть в авантюру с гильдиями.
21. Кадмон
Я с непониманием смотрю в глаза отца, стакан с виски застыл на полпути к моему лицу. Отец шутит? У меня появилась возможность как-то изменить жизнь города. Такого давно никто из Фламбергов не делал! А он мне сейчас говорит, что нельзя…
— Почему? — в моем голосе растерянность. Больше ни одно живое существо в Эльдратори не может увидеть меня растерянным, только он — тот, кому я безоговорочно доверяю.
Отец делается мрачнее тучи, он откидывается на спинку кресла и начинает рассказывать:
— Давно-давно, когда я еще не был знаком с твоей матерью и был очередным губернатором Грюннендрахта, у меня тут появился друг. Он был совсем не таким, как мое окружение… Легкий, веселый, болтливый, он мог скрасить самые мрачные дни. Он красиво пел и умел забавлять публику. Он писал прекрасные поэмы, и их ставили на площади. Он был мечтатель и идеалист.
— Это случайно не Эльдрин? — тихо спрашиваю я.
— Случайно он, — вздыхает отец.
А я в толк не возьму. Какое отношение легендарный бард, который пропал почти век назад, имеет к нашему разговору? Но я слушаю. Мой отец никогда ничего просто так не говорит.
— Всё у Эльдрина было хорошо, — продолжает отец, — пока он не захотел создать гильдию артистов. В принципе, народ был не против. Это позволило бы построить постоянный театр, создать труппу, приглашать актеров на праздники… Но ты же помнишь, что глава гильдии имеет право на место в городском совете?
Я киваю. Ощущаю легкий озноб, потому что в таком ключе история Эльдрина приобретает страшные черты.
— Запомни, сын, никто никогда не поделится с тобой даже крохотным кусочком власти… — в голосе отца затаенная боль. — На Эльдрина и его семью начались покушения. Дошло до того, что я поселил его с женой и ребенком в этом доме и приставил к ним охрану. Я приказывал, просил, умолял его отказаться от мысли создать гильдию. Но поэты… Они такие оторванные от мира… Короче, закончилось всё тем, что двоюродная сестра его жены выманила ту с племянником к себе…
Я улавливаю, как в голосе отца проявляются злые ноты.
— Там их взяли в заложники и пообещали вернуть, если Эльдрин покинет мой дом и придет один, без охраны, на встречу. В тот момент меня не было в Грюннендрахте, и я не мог его остановить. О том, что происходило, я услышал потом от наших слуг. Когда было уже поздно… Ты догадываешься, чем всё закончилось?
— Я знаю, что Эльдрин пропал. По слухам, отправился в страну фей к их королеве на праздник и остался там навсегда…
— Страна фей… — рычит отец. — Я нашел их… Всех троих, даже маленького сына… В снежных горах привязанными к скале. Эльдрина заставили смотреть, как замерзают насмерть его ребенок и жена…
Отец залпом выпивает стакан виски и поворачивается ко мне.
— Эта история научила меня двум вещам, Кадмон. Во-первых, не привязываться. А если привязался — беречь. Как я берегу все эти годы твою маму и вас, пока вы не станете взрослыми. Во-вторых, действовать хитро, незаметно, по-змеиному. Ты же не думаешь, что я оставил убийц Эльдрина безнаказанными?
Его глаза вспыхивают кровожадными огоньками. Таким я отца прежде не видел Он казался мне всегда примером спокойствия, мудрости и справедливости.
— Я научился плести интриги, делать вид, что играю по чужим правилам, а на самом деле втихую переписывать их… И через несколько лет все, кто был причастен к убийству моего друга, постепенно оказались уничтожены. Именно эта потеря научила меня ходить по тонкому льду политики и сделала тем, кто я есть.
Я молчу. Мне совсем не хочется, чтобы смелого Бая, диковатого Фармо, трепетную Долорес и, конечно же, ее — Кати Ракун постигла подобная участь. В мое драконье сердце, не знавшее ранее привязанностей, начинает проникать холод…
— Если твоя девочка не остановится, — тихо, медленно, чеканя каждое слово, произносит отец, — ее не спасет ничто. Ни жалкая кучка преданных ей людишек, ни ты. Мы ничто по сравнению с тем, как все тут повязаны между собой кровью и деньгами. Это и есть суть Грюннендрахта. Тут ничего не изменить.
Утром отец возвращается в столицу. Он оставляет мне папку с документами о Кати Ракун, которые собирал по моей просьбе. Я провожаю его до площади перед ратушей.
Мы идем по улице. Нас сверху нещадно поливает дождь, только нам, драконам, это не страшно. Отец одобрительно кивает, обратив внимание на изменения в городе. На отсутствие привычного хлюпанья и чавканья под копытами лошадей, на чистые подолы горожанок.
За пару минут до того, как начать перевоплощаться в дракона, он кладет мне руки на плечи, обнимает и тихо произносит на ухо:
— Чуть не забыл, твоя Кати писала в столицу Верховому Служителю. Я не знаю, о чем. У меня нет входа в храм. Но там все засуетились. Верховного пока нет, он в отъезде и вернется через месяц. Может быть, девочка нашла что-то опасное или важное на своей свалке. И пусть лучше это что-то побудет у нее, чем у кого-то из совета. Присмотри за ней…
Вскоре величественный черный дракон взмывает над городом и летит в сторону Драконариса.
А я иду в ратушу, сажусь в кабинете за стол и погружаюсь в мрачные мысли. Выходит, нельзя позволять Кати регистрировать гильдию? Для ее же собственной безопасности? Но как ей об этом сказать?
Ладно, что-нибудь придумаю… В конце концов, мы ж люди взрослые…
22. Кадмон
Поговорили…
Чувствую себя идиотом. Очень злым идиотом, готовым что-нибудь сжечь. Вот только это ничего не решит. Потому что я архизол на… себя.
Поэтому я просто ухожу. Мой гнев выплескивается на ни в чем не повинную дверь хлипкого домишки. И когда он от хлопка сотрясается от основания до трубы, я замираю в холодном ужасе, что сейчас это недостроение сложится и погребет под собой упрямую несговорчивую дуреху, чья судьба почему-то сделалась для меня очень важной.
Но всё обходится.
Я разбегаюсь, перекидываюсь в драконью форму и поднимаюсь высоко-высоко. Ныряю в самое сердце мрачных туч. Борюсь с шквалистым ветром, стряхиваю с чешуи иней и ледяную корку с гребней.
Ношусь в этом мутном и мокром месиве до самого утра. Рычу и извиваюсь, будто хочу укусить себя. Словно в груди засел шип, который колет и мучит, жжет и травит кислотой… Наконец местный холод остужает разгоревшуюся во мне ярость.
Я возвращаюсь в фамильный особняк. Пока сохну у камина, изучаю принесенные отцом документы. Начинать, конечно, стоило с них… Но сделанного не воротишь.
Итак, Кати появилась в нашем мире три года назад. Появилась в своем родном теле, что довольно редко, и со смертельной раной. Девчонке очень повезло оказаться на участке купца Проциона Ракуна, который действовал уверенно и удивительно быстро нашел драконьего целителя.
А этот купец интересный персонаж! Выходец из самых низов, из далекой нищей и голодной деревни, он поднялся сугубо благодаря собственным упорству и труду. Разбогатев, охотно делился с другими. Меценат и благотворитель. Был…
Он же взял под опеку попаданку Кати, дал ей приют и помогал освоиться в новом мире… Многие свидетели, в числе которых деловые партнеры старика, утверждают, что относился он к подопечной как к родной дочери, а она к нему, соответственно, как к отцу.
Интересно, но именно деловые партнеры и близкие друзья купца считают Кати невиновной в гибели старика.
В отличие от его родственников… Ох, сколько же их у Проциона Ракуна! Племянники — троюродные, двоюродные и внучатые. Сестры и братья всех степеней. Дядюшки, тётушки всех колен и коленцев, свояки, невестки, девери и так далее… И большинство — нахлебники и приживалы, которые за всю жизнь палец о палец не ударили.
А вот родных детей у Проциона не было… Только удочеренная попаданка. Ее он, по мнению свидетелей, изрядно баловал. Вплоть до того, что позволили поступить в академию Драконариса. Странно, зачем это ему, раз решил на ней жениться…
И тут я натыкаюсь на бумагу, которая меняет не просто многое в этой истории — а всё. Брачный договор. Подписанный и заверенный нотариусом семьи. По этому договору Кати обязуется после брака не претендовать на имущество мужа…
Вот как?
Тогда совсем непонятно, зачем ей его травить? Вдвойне интересно, как ей могли отдать в качестве наследства свалку? Подозреваю, что это был показательно-наказательный момент, который вышел из-под контроля. Никто всерьез не верил, что девчонка согласится. Но она всем утерла нос.
Думая об этом, тихо посмеиваюсь про себя, вспоминая, как она и мне нос утерла своей непробиваемостью и несгибаемостью. Правда, в них же кроется ее погибель… Если я не вмешаюсь.
Решение приходит совершенно четкое и ясное.
***
Две недели проходят, а щеку всё так же жжет. Хотя даже следа нет. Но стоит подумать о Кати, как кожу в месте удара снова печет, а в груди словно колючка — царапает и терзает.
Это сложные, выматывающие две недели. И дело не в занудных и никчемных заседаниях совета, на которых ничего не решается. Беда приходит из района бедноты, где началась эпидемия зеленой хвори…
Хмурым пасмурным днем, кажется, во вторник, я сижу в местном госпитале над обезвоженным тельцем ребенка и отмеряю ему запас своей драконьей силы. Малышу хватит, чтобы продержаться пару дней. За это время алхимики и целители должны справиться с самим недугом.
Я не знаю, как зовут ребенка. Я не помню, какой это по счету пациент. Я просто понимаю, что не могу пройти мимо и ничего не сделать. Потому что так поступила бы Кати.
Закончив, я без сил откидываюсь на спинку хлипкого стула и начинаю восстанавливать собственные силы. Глаза, не видавшие сна несколько суток, сами собой закрываются.
Неожиданно слышу тяжёлое пыхтение. Открываю глаза и смотрю. В палату вбегает Кассиус Дотор, начальник тайной полиции. Он красный, как помидор, тяжело дышит, камзол от бега перекосился и сморщился на животе.
— Господин Фламберг! Еле вас нашел!
Его напряжение передается мне. Я вскакиваю, хотя толком не успел восстановиться:
— Что-то на свалке? — страшная догадка пронзает разум.
Эти две недели несколько верных и надежных человек Дотора следили за свалкой и за тем, что там происходит. Докладывали мне о каждом шаге тамошних обитателей, о каждом их новшестве.
Ночами я летал над полигоном и внимательно изучал всё, что поменялось. Я хотел разобраться и понять, чтобы уберечь…
И сейчас взволнованный вид моего тайного полицейского говорит об одном: на свалке стряслась беда.
— Да… Туда направляются разгневанные горожане! — быстро и четко докладывает он. — Кто-то распустил слух, что зеленая хворь идет со свалки… Моих людей всего трое, а там толпа… Мы не сможем им противостоять…
Дальше я не слушаю. В несколько коротких шагов покидаю палату и оказываюсь в длинном больничном коридоре. Пересекаю его и выпрыгиваю в окно, на лету перекидываясь в дракона.
Вообще, так нельзя. Но меня это сейчас не волнует. В голове набатом звенит страх за Кати и гнев на тех, кто посмел ей угрожать.
Несусь как молния. Но уже понимаю: я опоздал... Еще на подлете вижу, как толпа с палками и камнями заполняет деревеньку беженцев и берет в оцепление фигуру в зеленом платье.
Я издаю угрожающий рев, который заставляет всех остановиться и задрать головы. Перекидываюсь снова прямо в полете и приземляюсь рядом с Кати уже в человеческом обличье.
Заслоняю девчонку и обвожу чернь яростным взглядом. Горожане отшатываются.
Даже собаки, которых беженцы приручили и приставили к охране деревни и свалки, перестают истошно лаять и испуганно поскуливают.
— Что здесь происходит? — рычу я и выдыхаю из носа два облачка дыма.
23
Днём Вуди прибегает и сообщает, что на свалку из города движется толпа, чтобы наказать меня за зелёную хворь, которой я травлю жителей. Я ничего не успеваю взять, мчусь к деревне беженцев, чтобы попытаться укрыться в ней.
Толпа захлёстывает поселок шумно, неотвратимо. Рычит и угрожает. Лица злые, полные горя и боли взгляды. Эти люди совершенно отчаялись и пытаются хоть как-то решить проблему. Им кажется, что убив меня, они остановят эпидемию.
Их слишком много. Они растерзают беженцев, если те попытаться спрятать “отравительницу”.
Бай, вооруженный дубиной, тянет меня укрыться в своем доме, но я вырываюсь и бегу на небольшую площадь, где беженцы сообща решают вопросы. Кровь леденеет, дыхание сбивается. Мне страшно, как никогда до этого. Но и подставлять своих работников я не могу.
Толпа горожан тут же отсекает меня от Бая и его людей, смыкается за спиной. Я окружена. Но руками меня не трогают. Боятся. Однако в мою сторону уже летят проклятия и страшные угрозы. Вот-вот полетят камни.
Я поднимаю руки, стараюсь успокоить толпу. Призываю выслушать, но народ только свирепеет.
В плечо бьёт первый камень. Не больно, но ощутимо и унизительно. И выхода не видать… В груди что-то сдавливает исполинской тоской. До ужаса обидно погибнуть, так и не доделав начатое.
Вдруг раздается яростный рев дракона. Над нами возникает черный силуэт, словно высеченный из обсидиана. Фламберг! Зачем он прилетел?
Пока я пытаюсь понять, что затеял губернатор, он буквально падает с неба в человеческой ипостаси и заслоняет меня собой от толпы. Замирает, сжав кулаки и немного наклонив голову, словно бык для атаки.
— Что здесь происходит?!
Его опасный рык урезонивает горожан, они останавливаются. А губернатор выпрямляется и принимает величественную позу хозяина города.
Глаза жжет от подступающих слез и щиплет в носу. Как сжимается сердце. Фламберг прилетел, чтобы защитить меня, хотя мы с ним очень плохо расстались.
Я была такой неблагодарной идиоткой! Наговорила столько лишнего, ненужного… А он все равно здесь, в самый страшный момент. Чтобы защитить меня… Один против толпы.
Пусть и дракон, но сейчас он в более уязвимом положении. Однако он настолько уверенно держится, что я чувствую себя за ним, как в крепости.
— Да вот… — находится в толпе смельчак, — пришли ведьму сжечь, чтобы она нас не травила.
— Кати Ракун не ведьма, — цедит Фламберг.
— Но с ее свалки к нам грязь льется! А с ней и хворь, — говорит кто-то в другом крыле толпы.
— С ее свалки уже несколько недель ничего в реку не попадает, — голос Фламберга прокатывается над людьми.
Начинается шум.
— А кто проверял? — раздается недоверчивый женский голос.
— Я, — отрезает Фламберг и делает шаг вперед. — Я лично изучил систему стоков, отводных канав и труб. Более того, мы с моими людьми тайно всё проверили. Вечером, когда все уже разошлись по домам, подбросили в несколько разных мест красильную пудру. Вы знаете, она безобидная, но стоит хоть крупице ее попасть в воду, всё окрашивается в красный.
— И что? — выкрикивают из толпы.
— Кто-нибудь видел в эти дни красную воду в реке? — с усмешкой в голосе спрашивает Фламберг.
Я слушаю и ушам не верю. Мы действительно нашли склянки от пудры и кроваво-красные потеки по всей свалке, но не придали значения находке. Думали, кто-то выкинул.
А Фламберг не просто полетал, посмотрел — он изучил вопрос и придумал, как проверить мою защиту. И сделал это наглядно, чтобы самый необразованный и недоверчивый смог увидеть и понять.
Стыд за то, что я считала его недалеким, тёмным, заносчивым эгоистом, обжигает лицо.
Люди молчат какое-то время.
Наконец некто сварливо вскрикивает старческим голосом:
— Ну, значит, не свалка виновата. А ее хозяйка! Она сама нас травит! Выливает яд в воду!
— Вы своими глазами это видели? — холодно спрашивает Фламберг и поворачивается к говорящему.
— Я нет, но моя соседка… — тушуется тот.
— Имя… — требует Фламберг.
— Анитка Цуца… — блеет старик
— Да что ты на меня наговариваешь? — слышится возмущенный густой женский окрик. — Не видела я такого!
— Не видела, но говорила! — огрызается старик.
— Я лишь предполагала! — тявкает Цуца.
— Да ты… — ярится дед.
— Тихо! — угрожающе выдыхает Фламберг. — Кто-нибудь своими глазами видел, как Кати Ракун выливала отраву в реку?
Наступает оглушительная тишина. Люди в толпе боязливо прячут лица и отворачиваются, стараются стать незаметными.
— Последние две недели, — спокойно сообщает Фламберг, — на свалке постоянно присутствовали мои люди, опытные соглядатаи. Если бы кто-либо из местных обитателей вылил что-то в реку, мне бы немедленно доложили.
Закрываю рукой рот, чтобы не выдать своего удивления. Хотя на самом деле я в не меньшем шоке, чем люди в толпе или мои работники, чьи растерянные лица вижу на расстоянии.
Бай, как обычно, хмурится. Он во всем видит подвох. Вот и сейчас его лицо покрывается краской гнева. Представляю, что у него в голове: местные ищейки шныряли и вынюхивали, искали ошибки и поводы для нападения…
Но я смотрю на широкую спину Фламберга, вспоминаю, как он примчался на помощь, как остановил толпу, какие слова говорит… И вижу ситуацию иначе: за нами не следили — за нами присматривали.
Горло сжимает спазм. Фламберг всё это время незримо присутствовал рядом… Изучал, проверял, собирал доказательства моей невиновности и оберегал. А я эти две недели злилась и ненавидела.
Наконец стоящий в первых рядах громила чешет лоб и спрашивает:
— Мы все берем воду из одной реки, но мы болеем, а они нет. Почему? Не иначе колдовство?
Фламберг поворачивается ко мне и… с легкой улыбкой подмигивает. Затем смотрит на толпу и четко произносит:
— Думаю, у госпожи Ракун найдется для вас объяснение, — с этими словами он отходит, чтобы дать мне говорить.
24
Я, конечно же, имею опыт публичных выступлений. Я много выступала на научных конференциях, защищала студенческие проекты, а также давала интервью всевозможным СМИ от имени эко-защитников.
Но у всех этих выступлений было два преимущества перед нынешним.
Первое — я была готова. У меня с собой были презентации, графики, диаграммы. Доказательства и выводы исследований.
Второе — публика была готова. Я выступала перед такими же, как я, студентами, молодыми исследователями и доброжелательно настроенными журналистами.
Сейчас же я один на один с настороженным зверем, имя которому — Толпа. И зверь этот ни сном ни духом о микробах, токсинах, способах заражения и методах защиты. Да что я говорю! Пятилетний ребенок из моего мира больше знает о гигиене, чем все жители Грюннендрахта вместе взятые!
Но это мой шанс.
Я делаю шаг вперед и на секунду оборачиваюсь, чтобы глянуть на Фламберга. И я вижу в его взгляде безоговорочную поддержку и веру.
И именно это дает мне силы открыть рот и заговорить.
— Уважаемые жители Грюннендрахта, — начинаю в звенящей тишине. — Есть ли тут кто-нибудь, кто готов сходить к реке с собственным сосудом и набрать воды?
После краткого совещания от толпы отделяется громила. Он идет мимо беженцев, мышцы на могучей шее напрягаются, как у буйвола. Он оглядывается, словно ожидая нападения. Но беженцы лишь расступаются, чтобы горожанам было лучше видно происходящее.
Громила набирает воду во флягу и возвращается в толпу. Флягу, кожаный мешок с веревкой и крышкой, по рукам передают мне, держа ее высоко над головой. Я принимаю ее и вешаю на шею.
— А теперь я у вас на глазах сделаю эту воду безопасной. И мне для этого не понадобится магия. Лишь знания и немного времени.
За эти две недели мы наловчились делать фильтры, так что техника уже отработанная. Мне передают большую прозрачную бутылку, которую горожане имеют возможность рассмотреть поближе.
Точно так же мне под их же контролем передают все составляющие для стандартного фильтра. Один из горожан разводит по моей просьбе самый обычный костер.
Я объясняю каждый этап. Подбираю самые простые слова, чтобы понял и трехлетка. Помогает и то, что мы с Долорес и Фармо собрали примитивный микроскоп из выкинутого каким-то ювелиром оборудования. Поэтому в реальности крошечных “зверюшек”, обитающих в воде и вызывающих болезни, имеют возможность убедиться все желающие.
Сначала я побаивалась, что горожане грубыми руками просто сломают незнакомый прибор, но грозный взгляд Фламберга, который стоит у меня за спиной, делает своё дело. Рисковать и делать явную гадость никто не решается.
Вскоре я затыкаю горлышко бутылки фильтром и наливаю в нее воду из принесенной горожанами фляги. Затем переливаю очищенную воду в железный ковшик, который пожертвовала для демонстрации повариха из толпы, и кипячу ее.
Наливаю в новую кружку — конечно же, тоже от трудяги из города. Жду, пока остынет, и протягиваю тому, кого определила, как зачинщика:
— Будете?
— Отравить вздумала? — испуганно машет он руками.
— Ну как хотите, — я улыбаюсь и осушаю содержимое кружки.
Толпа разом вздыхает, а затем следит не произнося ни звука. Я допиваю воду, улыбаюсь и возвращаю кружку владельцу. Стою, спокойно глядя пришедшим в глаза. Они молчат, словно ждут, что у меня сейчас вырастут рога и копыта.
Когда молчание затягивается, я говорю:
— В доме каждого беженца стоит бутылка с таким фильтром. Вот поэтому среди беженцев никто не болеет.
— Допустим, — из толпы раздается густой бас, принадлежащий бородатому мужичище. Он говорит весомо и заметно окая. — Тогда поясните, почему богачи не болеют? У них нет фильтров.
Я на миг зависаю, потому что, честно говоря, не знаю, что сказать.
— Потому что богачи едят и пьют из серебряной посуды, — раздается у меня за спиной голос Фламберга. — Госпожа Ракун же объяснила вам, что этот металл убивает злых мелких зверюшек.
— Понятно, — мужичище гладит огромной рукой окладистую бороду.
Я снова оборачиваюсь и изумленно смотрю на Кадмона. Он сейчас, что, внимательно меня слушал? И нашел ответ быстрее, чем я, умная девочка из будущего?
Фламберг ловит мой взгляд и мягко улыбается. А потом становится рядом со мной и поднимает руку вверх, призывая всех к молчанию:
— Уважаемые жители Грюннендрахта, — его голос прокатывается над толпой и заставляет всех замереть. — Я думаю, вы уже поняли, что госпожа Ракун и ее работники не травили вас. Из-за дождей река выше по течению поднялась, размыла могильники и болота и принесла оттуда заразу. Но теперь вы знаете, как обезопасить себя.
Фламберг стоит в шаге от меня, однако я чувствую исходящее от него тепло.
— Если вы хотите узнать что-то еще, можете прийти и спросить совета у меня и моих людей, — добавляю напоследок. — Бесплатно.
Горожане в задумчивости возвращаются по домам. Некоторые перед этим действительно подходят и задают вопросы. Я отвечаю, отправляю желающих изготовить фильтр в деревушку.
