Московское золото, или Нежная попа комсомолки. Часть 3

*****

Несколько позднее, донеся её до кровати, Лёха всё ещё пытался осмыслить происходящее. Её глаза сверкнули в полутьме комнаты, и она хитро прищурилась, проводя пальцем по груди Лёхи, воскликнула:– Ну Антуан! Ну и свинья! – покачала она головой, словно обсуждала плохо воспитанного родственника, потянувшись к Лёхе за очередным поцелуем. – Скрывал от меня таких русских героев!

Женщина рассмеялась, запрокинув голову, и это был тот редкий момент, когда Лёха мог одновременно почувствовать себя и героем, и жертвой.– Эм… Послушай, – попытался он начать, но тут же замер, когда её руки коснулись…– Катрин, – прошептала она, наклоняясь ближе. – Просто Катрин.

Лёха почувствовал, как у него снова сжались внутренности, и не только от её взгляда.

И в этот момент ему пришла в мозг не прошеная мысль: вот так они и станут героем очередного рассказа Антуана де Сент-Экзюпери!«Только без подробностей!» – мысленно попросил Лёха.

Глава 4. Ляля-бася и прочие мелочи жизни

Самое начало июня 1937 года. Аэродром Алкала, окрестности Мадрида.

Вернувшись из гостиницы «Флорида», Лёха решил круто изменить свою жизнь. Одетый в форму номер два – то есть голый по пояс, в галифе и берцах, он был замечен около самолёта за занятием, которое Кузьмич охарактеризовал коротко и ёмко: "страдающий фигнёй".

– Рано утром, на рассвете, заглянул в соседний сад… сорок приседаний, – громко выдыхая, считал Лёха, – Раз. Два…

– Там смуглянку, молдованку… двадцать подтягиваний, – сгибал руки, он уцепившись за крыло самолёта, – Раз. Два…

– Пропихнули в толстый зад… – пропел он далее, но тут же сам себя одёрнул: – Хренов! Ну что за хрень тебе в голову лезет? Такую песню испортил, гад!

– Сорок отжиманий с хлопками! – скомандовал он себе с суровой решимостью, – Поехали! Раз. Два!

Качая пресс, он чувствовал себя настоящим новатором здорового образа жизни, неизвестного пока в этом времени зверя по имени ЗОЖ.

Закинув ноги на фюзеляж, Лёха встал на руки и оказавшись уже вверх ногами стал снова отжиматься.

Ловко спрыгнув и вернувшись к прямохождению, он с энтузиазмом объявил:

– Бегом! Марш!

Наш герой понёсся кругами вокруг лётного поля, оставляя за собой клубы пыли.

Через пятнадцать минут снова появившись около своего борта он объявил, стараясь отдышаться:

– Месячник борьбы с алкоголизмом и половыми излишествами объявляется открытым!

Тем временем Кузьмич, лежа под самолётом в ожидании вылета, лениво вытянул голову из-под крыла, чтобы посмотреть, чего это Лёха там так усердствует.

– Лёша, ты чего творишь-то? Что-то стряслось? – спросил он, еле подавляя зевок.

Лёха, вспотевший, но довольный, остановился и встал в позу философа.

– Видишь ли, Кузьмич! Сел я тут на лавочку и задумался… Не правильно я живу! Кузьмич! Не по комсомольски! Вот решил перестать бухать, бросить курить, завязать с совращением чужих женщин и заняться спортом.

Кузьмич, широко раскрыв глаза, внимательно посмотрел на друга, а потом подозрительно уточнил:

– На лавочку, говоришь сел?

– Ну да, лавочку сел, – кивнул Лёха.

Кузьмич, явно поражённый услышанным, лениво потянулся и, ухмыляясь, выдал:

– Спасибо, Лёшенька, что предупредил! Спас боевого друга! Больше я на эту лавочку не сяду!

И заржал так, что его хохот эхом разнёсся по всему аэродрому.

Наш же герой не без удовольствия вспомнил прошлый вечер и расплылся в довольнейшей улыбке.

Самое начало июня 1937 года. Чуть ранее физической зарядки, отель "Флорида", самый центр Мадрида.

Как и любое самое распрекрасное действие умеет свойство заканчиваться и теперь Лёха лежал вытянувшись на белой простыне. Раскинувшись в форме морской звезды, он откровенно наслаждался давно забытыми ощущениями. Красотка закрутилась в простыню и уютно устроившись между ног Лёхи, с улыбкой несла какую то пургу на английском, чуть растягивая слова. Рассказывала в общем про свою тяжёлую актёрскую жизнь.

Лёха вдруг припомнил, как иногда в прошлой жизни оказывался в компании студенток с пониженной социальной ответственностью, и что удивительно, они все через одну были или восходящими актрисами, или подающими надежды телеведущими…

Получивший там же, в прошлой жизни, устойчивый иммунитет от женских манипуляций, Лёха, в общем то свободно болтающий на английском, совсем перестал вслушиваться в смысловую нагрузку её речи.

Не моргнув глазом, он просто улыбался, забыв проявить эмоциональную отзывчивость и на задушевные женские разговоры не повёлся. Сочувственно прослушав монолог красотки о не лёгкой женской доле, козлах мужчинах, пидар**сах режиссёрах и прочих трудностях съёмочной жизни, из-за которых она сбежала на три недели развеяться в Испанию, ну и конечно о вечных поисках себя. Наш герой, как истинный джентельмен, просто перевернул красотку на животик и, понизив голос до соблазнительного шепота, промурлыкал ей на ухо:

– А давай лучше я тебя Ляля-Бася!

И не дожидаясь ответа, он приступил к реализации своего обещания.

Надо сказать, что этой ночью он едва не поплатился за свою необразованность, когда, отвечая на какой-то вопрос, выдал: "Об этом я подумаю завтра." Внезапно последовал форменный допрос с пристрастием, и только тогда Лёха вспомнил, что это же цитата из "Унесённых ветром"! Мозги скрипнули и вдруг радостно выдали, что там были Вивьен Ли и Кларк Гейбля. Как оказалось, лучше бы его разбил склероз!

– Какой позор! Фильм еще не снят, а в далёкой Испании уже даже русские лётчики знают, что меня не взяли на эту роль! – рыдала навзрыд офигевшему Лёхе в рубашку слегка пьяная Кэтрин.

Лёхе поведали, что эта беспринципная, фригидная отвратительная британская интриганка – Ли, то есть Вивьен, наверняка спала с режиссёром, Кларком и ещё половиной Голливуда, лишь бы умыкнуть роль, прямо-таки созданную для Кэтрин.

– Хорошо быть молодым, – подумал Лёха, закрывая ей рот поцелуем и вновь переворачивая несостоявшуюся актрису в более правильную позицию.

– Зато ты спала с русским лётчиком! – совершенно объективно заявил он, активно вырабатывая в её организме максимум эндорфинов.

Рано утром его новая знакомая была вынуждена куда-то срочно уезжать. Слегка смущённо она нежно чмокнула Лёху в губы и вручила ему свою фотографию с адресом, взяв с Лёхи обещание неприменно к ней заехать в Калифорнию.

Провожая Кэтрин около отеля, Антуан охал, ахал, целовал ей руки и говорил, как он искренне сожалеет об её таком скором отъезде. Лёха обошёлся дружеским щипком в знатную тыловую часть актрисы, насладился радостным взвизгиванием и последовавшим за ним чувственным поцелуем. Стоя рядом с Антуаном и махая вслед уезжающей Кэтрин рукой, он достал подаренную фотографию. На фотографии Кэтрин позировала в дурацком чёрном платье с жабо на шее и странной шляпке блином. Губы были строго поджаты, как бы намекая, что любимым Лёхиным шалостям нет места в приличном обществе.

Лёха напряг свои затуманенные алкоголем извилины, которые, к тому же, страдали от недосыпа и перегрузок, и задумался: кто такая эта "тётка в жабо"?

В итого плюнув на конспирацию Лёха показал фото и спросил француза, кем же была эта загадочная женщина.

– Алекс, ну ты просто феномен! – захохотал Антуан. Он смеялся до слёз, приседая и хлопая себя по коленям, и наконец пришёл в себя и пытаясь восстановить дыхание произнёс:

– Отодрать звезду американского кинематографа и даже не знать об этом!

Перевернув фото Лёха с удивлением прочитал подпись обороте: "Настоящему русскому герою! От Кэтрин Хепбёрн."

Лицо вроде смутно знакомое, но память отказывалась выдавать подсказки. Кино он не особо смотрел, а уж тем более старые фильмы. Разве что Ван Дамма или Шварца он бы конечно узнал, но актрисы той эпохи пролетали мимо его интересов.

– А вы кстати разве на Международный конгресс писателей-антифашистов не остаётесь? Его специально перенесли из Валенсии в Мадрид, что бы поддержать защитников города! Я буду освещать для своей газеты "Пари-Суар", что по вашему означает "Парижский вечер", – спросил его француз.

– Извини "Парижский вечер" – пошутил Лёха, называя Антуана да Сен-Экзюпери по имени его газеты, – мы не можем! Нам ихнюю Родину от франкистов защищать нужно! – добавил Лёха пафоса в свой голос.

Лёха отловил в отеле "Флорида" помятого, но уже достаточно бодрого Кузьмича. Пожав руки и перецеловавшись с толпой знакомых и не очень людей, два слегка потрёпанных жизнью русских пилота отправились обратно на аэродром. Им предстояло снова сеять страх и ужас среди франкистов.

Правда перед этим Кузьмич вытащил свой верный фотоаппарат "Контакс" и отщёлкал половину плёнки, запечатлевая всех участников этой бурной встречи.

Начало июня 1937 года. Кабинет товарища Сталина, Москва, Кремль.

Совещание, посвящённое выполнению планов по производству новой техники, подходило к концу. Кабинет наполнил густой табачный дым. В углу негромко тикали настенные часы, время от времени заглушаемые звуками листающих бумаги членов правительства. Товарищ Сталин, облачённый в привычный френч, неспешно ходил за спинами присутствующих, неторопливо набивая трубку табаком. Его движения были обманчиво расслабленными, но каждый, кто находился в комнате, понимал, что этими неспешные движения обманчивы. За мягкими шагами скрывается непреклонная воля, цепкий ум и полное отсутствие снисходительности.

За длинным столом, заставленным папками, бумагами и чертежами, собрались ведущие капитаны советской промышленности, наркомы, высшие чины армии и партийные деятели.

В конце совещания Сталин остановился за спиной начальника ВМС РККА Владимира Орлова, сделал несколько затяжек и, выдохнув дым, внезапно задал вопрос:

– Товарищ Орлов, как продвигается строительство новых кораблей?

В комнате повисла напряжённая тишина. Все взгляды обратились к Орлову, который вскочил с места и вытянулся по стойке смирно.

– Товарищ Сталин, мы прилагаем все усилия к выполнению «программы крупного морского судостроения», – начал он, тщательно подбирая слова. – Однако… имеются значительные отставания от графика.

Сталин слегка прищурился, но ничего не сказал. Орлов продолжил, чувствуя, как у него перехватывает горло:

– Из восьми запланированных больших линкоров типа «Советский Союз» все пока находятся в стадии проектирования. Что касается шестнадцати малых линкоров – мы согласовываем с промышленностью техническое задание.

Из двадцати лёгких крейсеров типа «Киров» один уже спущен на воду, два находятся в финальной стадии строительства, а ещё один заложен на стапеле по улучшенному проекту 26-бис.

Лидеры эсминцев: из семнадцати предусмотренных в программе, один уже сдан флоту, три проходят испытания, ещё три находятся на стапелях.

По эскадренным миноносцам ситуация наиболее позитивная: из 126 кораблей два спущены на воду, 30 строятся.

Орлов замолчал, коротко взглянув на вождя. На лице Сталина не дрогнул ни один мускул.

– Строительство идёт крайне медленно, – добавил Орлов, решив, что лучше быть честным. – Мы сталкиваемся с задержками поставок. Многие узлы и агрегаты приходится переделывать, чтобы они соответствовали требованиям. Думаю нужно…

Сделав паузу, он выдавил из себя самое опасное предложение за весь вечер:

– Может быть, товарищ Сталин, есть смысл временно отложить проектирование и строительство линкоров? Они занимают 53 процента водоизмещения и более половины бюджета флота и есть огромное подозрение, что промышленность столкнётся с огромными трудностями… Освободившиеся средства лучше направить на развитие сторожевых кораблей, тральщиков, морской авиации и оборудования ПВО баз флота… И на тыловое обеспечение…

Едва он закончил, в кабинете воцарилась гробовая тишина. Члены совещания напряглись, казалось каждый боялся дышать. Орлов стоял, не смея опустить взгляд. Ворошилов уставился в бумаги перед собой, будто те внезапно стали для него чрезвычайно интересны. Каганович, сидевший чуть дальше, втянул голову в плечи, словно пытался спрятаться. Только Николай Ежов, сидящий неподалёку от вождя, подобострастно наблюдал за ним, стараясь уловить малейшие изменения в его настроении.

Сталин остановился, сделал ещё несколько шагов к своему креслу, сел, склонившись вперёд, и произнёс:

– Вы считаете, что трудовой народ не в состоянии построить наши советские линкоры?

Голос его звучал ровно, но холод в интонации заставил Орлова замереть. Вождь медленно продолжил:

– Энтузиазм и творчество масс, умноженные на достижения индустриализации и рациональное планирование, более чем достаточно для успешной реализации программы кораблестроения .Товарищ Ежов, а что может доложить НКВД по этому поводу?

Ежов тут же вскочил, будто его подбросило пружиной.

– Возможно, в руководстве ВМС РККА зреет военно-фашистский заговор? Или в руководстве Народного комиссариата оборонной промышленности во главе с товарищем Кагановичем? Зря что ли туда был включён Главморпром, ставший теперь 2-м Главным управлением этого наркомата? Заметьте опять во главе с заместителем наркома флагманом флота 1 ранга товарищем Орловым… – Сталин вкрадчиво снова спросил Ежова.

Ежов радостно переводил глаза с Орлова на Кагановича и готовый действовать, выпалил он с энтузиазмом:

– Органы НКВД вычистят "врагов народа" и прочих недобитых троцкистов и "вредителей", окопавшихся в этих наркоматах …

Сталин махнул рукой, прерывая его выступление.

– Сидите, товарищ Ежов. Потом доложите, – сказал он, словно отгоняя надоедливую муху.

Орлов почувствовал, как сердце готово выпрыгнуть из груди. Ежов сел, бросив недобрый взгляд на начальника ВМС. Но Сталин не дал передышки:

– А что творится в Испании! Вот товарищ Орлов не хочет строить большие корабли, тогда почему мы не может провести помощь коммунистам Испании через Средиземное море? Три наших корабля уже захвачены и потоплены итальянцами! Почему бездействует флот! И что у вас произошло с атакой на немецкий линкор? Почему немцы нам заявляют претензии?

Орлов катнул желваки и перешёл к ответу сразу на последний вопрос. Он слегка расправил плечи, обретя некоторую уверенность. В этой теме он чувствовал себя чуть более спокойно.

– Товарищ Сталин, в ответ на обстрел немецким линкором «Дойчланд», стоящим в захваченном мятежниками порту Ибица. Линкор немцев, в нарушение всех договорённостей, был в порту испанских фашистов и первым открыл огонь. Наши лётчики провели ответную атаку сбросив бомбы. Попали четыре раза, немецкий линкор повреждён. Официально республиканское правительство объявило, что пилотировали испанские лётчики.

На лице Сталина появилась едва заметная улыбка. Он впервые за вечер стал выглядеть немного довольным.

– Кто из советских лётчиков участвовал в атаке? – спросил он, снова вставая и выпуская дым из трубки.

– Старшие лейтенанты Остряков, Хованский и Хренов, – отрапортовал Орлов.

Сталин вопросительно посмотрел на Ежова.

– Есть смысл вызвать их из Испании и допросить как следует, – тут же снова влез Ежов.

На этот раз похоже он не угадал с ответом и Сталин бросил на него неприязненный взгляд.

Вождь народов задумался, сделав несколько медленных шагов вдоль окна.

– Пусть летают, – сказал он наконец, словно принял судьбоносное решение. – Пусть продолжают сеять страх среди фашистов! – Он сжал кулак здоровой руки и погрозил воображаемому противнику.

После этих слов Сталин снова затянулся трубкой. Совещание закончилось.

Начало июня 1937 года. Аэродром Алкала, окрестности Мадрида.

Ранее утро в ангаре началось с привычного военному уху шума – механики проверяли двигатели, оружейники готовили боекомплект, а пилоты подтягивались к своим машинам, лениво переговариваясь. Лёха сидел на ящике у входа в ангар, задумчиво поглаживая карту в планшете, и смотрел, как готовят вдалеке его любимую СБшку, когда к нему подошёл Кузьмич с неизменной сигаретой в зубах. Он сел рядом, стряхнул пепел и произнес:

– Слышал, Лёша? Вчера наши опять попали под жаркое, – сказал Кузьмич, немного понизив голос.

Лёха приподнял бровь, выпрямился и внимательно посмотрел на Кузьмича.

– Да ладно, чего там было? Давай выкладывай.

Кузьмич затянулся, на мгновение прикрыл глаза, а потом выдохнул дым, словно собираясь с мыслями, и затушил бычок, кинув его в бочку с бензином. Лёха хоть и знал приколы своего штурмана, всё равно нервно подпрыгнул.

– Кузьмич! Надоел со своими шуточками! – возмутился Лёха поведением штурмана.

– Только пары взрываются, а сам бензин не горит, – аргументировал Кузьмич.

– Иди лесом, естествоиспытатель хренов! От меня подальше проверяй свои теории, – Лёха не был настроен проглатывать на такие шутки.

– Ладно. Вчера вечером, часов в пять, наши пять бомбардировщиков СБ возвращались после налёта. Не успели они отойти, как на них накинулись пятнадцать «мессеров» и ещё какие-то «двухместные истребители».

– Пятнадцать? – переспросил Лёха, присвистнув. – Да ладно! Откуда столько "мессеров"? По три на каждый самолёт! Мы с тобой максимум двух видели одновременно… Мне кажется наши с испугу насчитали. Ну и как? А чьи экипажи?

Кузьмич кивнул, но взгляд у него был тяжёлый.

– Не знаю, чего они там насчитали, только четыре машины вернулись, а одному не повезло. Самолёт сгорел в воздухе. Лётчик и стрелок успели прыгнуть с парашютами, а вот штурман похоже погиб. Испанский экипаж был. Чёртова война…

Лёха промолчал, давая Кузьмичу продолжить:

– Зато, – Кузьмич чуть поднял палец, – наши не просто так огребли. Республиканцы заявили, что сбили один из «двухместных». Упал он рядом с подбитым СБ, на нейтральной полосе.

Лёха мрачно кивнул, понимая, что это реальность, от которой не уйти и сказал:

– А нам сегодня тоже нарисовали – штаб Франко в Саламанке. И прикрытия не дают сегодня, истребителей на сопровождение не хватает, они на охране Мадрида сегодня задействованы. Нам всего четыре сотки подвесили на внешние и камеру в бомболюк сунули. Какие мысли на этот счёт?

Кузьмич стоял, привалившись к стене ангара, со спичкой в зубах, разглядывая безоблачное небо.

– Веса нет считай и движки у нас пока свежие. Видимость сегодня прекрасная, Лёша, если пойдём на высоте – собьют к чёртовой матери, – заговорил Кузьмич, выплёвывая обгрызенную спичку на бетонку, – давай на бреющем? Я командовать буду влево-вправо, а ты рули. Горную гряду после Мадрида перескочим на двух тысячах и прижимайся к земле метров до трёхсот? А перед самой Саламанкой горку сделай и затем в пологое пикирование. Прямо на их сраный штаб. Я тут высчитывал, вроде должно получиться! – водил прокуренным пальцем по карте Кузьмич.

– Добро, – решительно отозвался Лёха, изучая карту. – Меньше времени в зоне ПВО, меньше шансов, что нас засекут. А засекут, глядишь не успеют отреагировать и будем надеяться не успеют перехватить…

Глава 5. Хрен ишака

Начало июня 1937 года. Аэродром Алкала, окрестности Мадрида.

Глянув по привычке на ставшее уже традицией творчество Кузьмича, Лёха на этот раз прочитал особенно вдохновляющую надпись, которую тот вывел поочередно на трёх из четырех подвешенных бомбах:

«Франко! Чтоб ты обоср@лся!»

Последняя бомба сияла, исписанная более мелким и совсем корявым почерком.

Она несла послание франкистам: «Сана Эшекчут!» – и для непонятливых испанцев на русском совсем мелко был приписан перевод:

– «Ишачий Хрен тебе! – от Али Бабай Оглу…» и далее шло перечисление родственников и друзей туркменского стрелка. Видно места не хватало для полного перечня отправителей и товарищи толкались, наползали друг на друга и ужимались в количестве букв. Мелок художника иногда срывался, отчего казалась, что бомба украшена вычурными белыми узорами.

– Камандира! Кузьмича совсем жадный стал, всего одна бомба дал писать! Эта совсем маленький! Следущий раз бальшой бомба бери! – расстроенно пожаловался сын туркменского народа, не сумевший вписать всех своих друзей и знакомых в небольшой привет к Франко.

Коротко хмыкнув, Леха подумал, что это пожелание вряд ли останется не замеченным, если они сработают точно.

И Лёха даже не подозревал, насколько он был близок к истине в своих мыслях!

*****

Солнце только поднималось из-за горизонта, нагревая аэродром так, что над землей задрожало искаженное марево воздуха. Ветра почти не было, день обещал быть жарким. Лёха провёл рукой по шлемофону, и бросив взгляд на самолёт и пошёл делать предполётный контроль. Всё было готово.

Лёха не стал форсировать двигатели, разбежавшись по казалось бы бескрайней взлётной полосе, самолёт легко оторвался от земли и пошёл набирать драгоценные метры высоты. Высотомер начал привычно откручивал обороты своих стрелок, моторы ровно рычали, самолёт уверенно лез вверх и набрав два километра высоты, Лёха плавно отдал штурвал от себя и перевёл свой аэроплан в горизонтальный полёт.

– Лёша, курс ноль шестьдесят. Давай дадим небольшой крюк и зайдем ровно с востока, солнце нам тогда как раз в хвостик светить будет, – отозвался Кузьмич из передней кабины, привычно контролируя маршрут и не забывая осматривать горизонт.

– Добро, – коротко ответил штурману Лёха, и отработав штурвалом вывел самолёт на нужный курс. Прокладывая маршрут, они постарались по возможности избегать крупных населённых пунктов и засечённых зон ПВО. Весь их план держался на скорости и неожиданности.

Через двадцать пять минут полёта, перемахнув лежащую между Мадридом и Саламанкой горную гряду, Лёха начал плавно снижаться, выводя самолёт на высоту в пятьсот метров над поверхностью земли.

– Лёша, вправо два, так, теперь держим ровно, норма, – раздался голос штурмана.

– Понял, – коротко ответил Лёха, контролируя горизонт.

Под крылом мелькали аккуратно обработанные лоскутки полей, уже выжженные ярким летним солнцем, иногда проносились маленькие домики, сараи и какие то постройки. Узкими змейками тянулись пыльные грунтовые дороги, кое-где проглядывали перелески. Всё это выглядело так мирно и спокойно, что Лёха на мгновение ощутил странный контраст: где-то там, на земле, жизнь шла своим чередом, а они здесь, в небе, несли на борту свою огненную "почту".

– Слушай, Лёш, а красиво тут, – неожиданно проговорил Кузьмич, оторвавшись от приборов и взглянув вниз, – Прямо на картинке. Десять минут до цели!

– Снижаюсь до трёхсот, – предупредил Лёха, снова сосредоточенно пилотируя самолёт.

– Понял, – коротко ответил Кузьмич, не отрывая взгляда от приборов.

Напряжение в кабине ощутимо возросло. До Саламанки оставалось совсем немного. Противник пока не подал признаков жизни, но это было вопросом времени. Казалось, что каждое лишнее мгновение в воздухе приближает их к риску быть замеченными.

Кузьмич оторвался от приборов, взял бинокль и осмотрел горизонт.

– Справа мелькает движение. Похоже, колонна, – сообщил он.

– Принято, – ответил Лёха, чуть поджимая рычаг газа. – Жалко наши подарочки не для них.

Начало июня 1937 года. Аэродром Матакан, окрестности Саламанки.

Ещё через пять минут напряжённого полёта, когда Лёха буквально чувствовал каждое движение самолёта, в наушниках раздался голос стрелка:

– Камандир! Впереди справа шесть фашист, бомберы на посадка заходят.

Лёха повернул голову, вглядываясь в горизонт, и действительно заметил группу из шести трёхмоторных бомбардировщиков, которые уже выстроились в стройную посадочную кишку. Они шли друг за другом, держась с интервалом в восемьдесят – сто метров.

– Юнкерсы, пятьдесят вторые, – коротко прокомментировал Лёха по рации, прикидывая варианты.

И тут в его голове мелькнула мысль – дерзкая, но чрезвычайно привлекательная. Он аккуратно сбросил скорость, дал ногу, нацелившись ровно в хвост колонны светло-серых немецких самолётов с характерными хвостами, украшенными чёрными крестами на белом фоне.

Пока низко идущий, буквально подкрадывающийся советский бомбардировщик оставался незамеченным немецкими самолётами.

«А ведь аэродром Матакан у нас стоит как запасная цель», – удовлетворённо подумал Лёха, обдумав свой план.

– Кузьмич! Сейчас я выпущу шасси и пристроюсь метрах в ста позади и чуть ниже замыкающего. Держи их в прицеле. Как увидишь, что передние самолёты сели, вали наглухо замыкающего из пулемёта! Потом командуй и я пройду над приземлившимися машинами, кидай три бомбы с интервалами. Четвёртую оставляй, мы её в их штаб отвезём и там вручим, – проинструктировал Лёха штурмана и выпустил шасси.

–Алибабаич! Разворачивай свои шарманку и долби куда сможешь, по моей команде. А пока смотри в оба, вдруг истребители патрулировать будут над аэродромом.

Так в строю немецких «Юнкерсов» появился самозванец – советский СБ, маскирующийся под лишний борт. Пять минут, пока группа медленно шла на посадку, показались Лёхе вечностью.

– Подходим, вижу аэродром, – в наушниках донёсся голос Кузьмича, – замыкающий в прицеле. Первый сел… второй… – Кузьмич спокойно отчитывался об успехах немецких авиаторов.