Нечисть, нежить и неведомые твари

Одно из имён Домового – Гнетко – дано не случайно. Если он чем-то недоволен, то может навалиться на спящего человека, начать душить. Человек просыпается в холодном поту, чувствуя тяжесть на груди, но никого не видит. Это Домовой выражает своё неудовольствие. Стоит попросить его: «Домовой, домовой, отстань, не души, я добром помяну» – и отпустит. Такой вот он – строгий, но справедливый хозяин.

В наши дни люди, в большинстве своём, утеряли связь с тонким миром, и знания о том, как правильно общаться с этими сущностями, почти забыты. Тем не менее, с Домовым связано огромное количество суеверий, примет, обрядов – и всё это, как говорится, не на пустом месте родилось.

В русских деревнях до сих пор старые люди советуют: переезжая в новый дом, не забудь позвать с собой дедушку – доможила. Для этого в большую открытую сумку нужно положить веник и пригласить Домового переехать. Затем сумку закрывают вместе с веником и везут купно с остальными вещами. По прибытию на место, сумку открывают и приглашают Домового в новый дом. Веник сразу не следует выбрасывать: им нужно еще попользоваться либо просто сохранить. Существуют и другие старинные крестьянские обряды, связанные с переездом Домового в новое жилище.

Бывает и так: если Домовой полюбит кого-то из домочадцев, он может проявлять особое расположение: гладить по ночам, заплетать косы девушкам, даже помогать в делах. Но иногда его привязанность принимает необычные формы – как в истории, которую нам поведала Анна.

Но, прежде чем перейти к её рассказу, позволю себе небольшое отступление. С детства старшие внушали, что домовые – хорошие, добрые сущности, которые защищают и оберегают. Но если разобраться по сути – в невидимом мире есть только два вида сущностей: Ангелы и демоны (падшие ангелы, бесы). Среднего не дано. Домовые ввиду своей природы не могут Ангелами быть. Они более материальны, нежели Ангелы, да и служение и предназначение у Ангелов отличается от «активности» домовых. Вывод может быть только один: домовые – это не Ангелы, а бесы, личностные духи, полностью укоренившиеся в абсолютном зле. Да, они не такие злобные, иногда даже безобидные и смешные. Согласно учению святых Отцов, у бесов со времён, когда они ещё были ангелами, сохранилась своя иерархия. Есть среди них старшие и младшие, первые более злые и свирепые, а вторые – мелкие пакостники. Но суть у всех них одна, потому что предводитель их – Диавол, родоначальник лжи и всякой неправды. И цель у любой нечисти одна – войти в доверие к человеку и сделать его в итоге подобным себе. Пленных эта нечисть не берет, главной для них отрадой будет, чтобы как можно больше человеческих душ после смерти и Страшного Суда оказалось с ними в аду.

По православным обычаям если в жилище начинает проявлять себя домовой, то жильцам нужно пригласить священника, чтобы тот отслужил водосвятный молебен. Но самое главное – нужно ходить в храм на исповедь и причастие, детей своих причащать.

В общем, как бы ни трактовали природу Домового, факт остаётся фактом: с ним сталкивались тысячи людей на протяжении веков. И наша героиня – не исключение. Вот её история.

В добротный двухэтажный дом, построенный моими дедушкой и бабушкой, мы, внуки, съезжались каждое лето. Это было счастливое время: каникулы, свобода, запах спелых яблок и тёплой пыли на дороге. Дом стоял на пригорке, окружённый густым садом, где росли яблони, груши, вишни, а под окнами цвели мальвы и георгины. Внутри пахло деревом, сушёными травами и бабушкиными пирогами – этот аромат я запомнила на всю жизнь.

Надо сказать, что никаких мистических событий там не происходило, во всяком случае, я не припомню подобного. Разве что одна странность, которую все замечали, но как-то не придавали значения: бабушка успевала делать невероятное количество дел. Огромный сад-огород, в хлеву – многочисленная живность, а у неё везде полный порядок. И на кухне бабушке не было равных: на столе всегда первое, второе и компот. А уж выпечка – пироги, блины, хрустящий хворост – такая аппетитная и вкусная, что пальчики оближешь.

В огороде всё цвело и буйно росло: фруктовые деревья гнулись под тяжестью плодов, заросли малины давали по два урожая за лето, ровные ряды смородины и крыжовника ломились от ягод, клубника была посажена так, что не видно ей конца и края. А овощи! Огурцы – хрустящие, ароматные; морковь – ровная, сочная; помидоры – огромные, сладкие, как мёд. До сих пор, когда вспоминаю те помидоры, слюнки текут. В общем, не дом, а полная чаша. Бабуля еще умудрялась всю родню консервацией на зиму снабжать, притом, что всё делала одна, без помощников.

Помню, однажды, когда мне было лет двенадцать, я спросила её за ужином: «Бабуль, как ты всё успеваешь? Ты же одна, а дел – невпроворот». Бабушка одарила меня своей доброй, тёплой улыбкой, погладила по голове и, хитро подмигнув, сказала: «А у меня, доченька, помощник есть. Добрый помощник. Без него бы я не управилась». Я тогда подумала, что она шутит, или имеет в виду дедушку, хотя дед больше по механике да по стройке, а по хозяйству – не особо. И забыла.

Шли годы. Я выросла, выучилась, вышла замуж. Всё реже наведывалась в родной дом. К сожалению, человеческий век недолог. Случилось неизбежное: бабушка умерла. Тихо, во сне, как праведница. Дедушка, проживший с ней душа в душу полвека, не перенёс разлуки – ушёл следом, через полгода. Опустел дом, осиротел сад.

По наследству дом достался мне. На тот момент у меня уже была своя квартира, и я предложила двоюродной сестре с мужем пожить там, пока они не решат свои жилищные проблемы. Сестра обрадовалась, переехала. Я иногда, по выходным, наведывалась к ним – проведать, помочь. Всё было более-менее нормально, хотя чувствовалось, что без бабушки дом как-то потускнел, притих.

И вот однажды, после долгого перерыва, я собралась к сестре. Приехала – и обомлела. Дом, который я помнила с детства как образец уюта и достатка, выглядел заброшенным. Во дворе – горы мусора, неприбранные дрова, покосившаяся калитка. В доме – бардак, пыль, немытая посуда. А огород… Огород зарос бурьяном по пояс. От бабушкиных грядок не осталось и следа, лишь несколько старых яблонь сиротливо торчали среди лебеды и крапивы.

У меня сердце кровью облилось. Я не выдержала и высказала сестре всё, что думаю. Мол, как же так, бабушка с дедом всю жизнь в этот дом душу вкладывали, а вы в два года всё порушили. Надо сохранять, приумножать, а не пускать на самотёк. Сестра сначала отмалчивалась, потом начала оправдываться: времени нет, работы много, здоровье не то. А тут из комнаты вышел её муж, мой зять, и с ходу на повышенных тонах: «Ты чего приехала, учить нас? Не лезь не в своё дело! Как хотим, так и живём!» Слово за слово – мы разругались в пух и прах. Я поняла, что оставаться здесь не могу, и решила уехать утром. Пошла в свою комнату на втором этаже – ту самую, где в детстве спала, – и легла спать, надеясь, что утро вечера мудренее.

И вот тут началось самое необычное.

Ночью мне приснился сон – невероятно реалистичный, яркий, такой, что и сейчас помню каждую деталь. Снится: я выхожу из комнаты, иду к лестнице, чтобы спуститься вниз. В доме стоит та особенная ночная тишина, когда слышно, как потрескивают половицы. Начинаю спускаться по деревянной лестнице – и вдруг слышу, кто-то зовёт меня по имени. Голос негромкий, но отчётливый, прямо над ухом. Оборачиваюсь и вижу: наверху, сбоку, у перил, которые ограждают площадку второго этажа, стоит человек. Мужичок, небольшого роста, коренастый, ладный. Одет не по-нашему: белая рубаха с красной вышивкой по вороту и подолу, широкие штаны, заправленные в сапожки. Так раньше крестьяне одевались – в старину, ещё до революции.

Я замерла на лестнице. А он стоит, смотрит на меня. И тут я разглядела его лицо. Густая борода, почти до груди, скрывает грубоватые, но не злые черты. Волосы на голове – пышные, кудрявые, и цвет у них странный: какой-то синеватый отлив, будто воронье крыло с синевой. Но самое поразительное – глаза. Пока мы стояли и смотрели друг на друга, они меняли цвет: то синие, как васильки, то зелёные, как трава, то вдруг янтарные, то коричневые. И вокруг глаз – глубокие морщины, как у старого, много повидавшего человека.

И тут я поняла: это же Домовой. Настоящий Домовой. Откуда пришло это знание – не ведаю, но сомнений не было.

Он заговорил первым. Голос у него оказался густой, немного хрипловатый, но приятный, с какой-то домашней интонацией:

– Выходи за меня замуж.

Я чуть с лестницы не рухнула. Вот так, с места в карьер, без предисловий. Стою, хлопаю глазами, не знаю, что и сказать. А он смотрит выжидающе, глазами переливается. Я собралась с духом и отвечаю:

– Ты что, это же невозможно! Ты – Домовой, а я – человек. Какое замуж? Да и замужняя уже.

Он не обиделся, а начал уговаривать. Голос стал ласковым, вкрадчивым: мол, я хороший, хозяйственный, тебя беречь буду, дом в порядке держать, детей наших нянчить. И сулил мне всяческие блага: достаток в доме, удачу во всём, вечную молодость. Я только головой мотала: нет, нет, нет. А сама пытаюсь спуститься по лестнице, уйти от этого разговора. Но он, видя моё упорство, стал быстро-быстро говорить, перечислять, что сделает для меня, лишь бы я согласилась. Глаза его при этом сверкали то зелёным, то золотом.

Чтобы как-то закончить эту странную сцену, я сказала:

– Ладно, я подумаю.

И тут же проснулась.

Комната освещена лучами ласкового солнца, за окном доброе утро. За окном щебетали птицы. Я лежала и пыталась прийти в себя. Сердце колотилось, но не от страха – от удивления. И этот мужичок, и глаза его… Конечно, подивилась над реалистичностью сновидения, но, не более того, мало ли, что может присниться. Однако, как говорится, это был только лишь первый звоночек, который я проигнорировала. Быстро собираюсь и направляюсь на выход.

Когда спускалась по лестнице, вдруг почувствовала спиной чей-то взгляд. Оглянулась – почти всё как во сне: лестница, перила, солнечные пятна на полу. Только не видно отвергнутого потустороннего «жениха», но при этом показалось, что воздух возле перил слегка дрожит, как над костром. Я поёжилась, но виду не подала. В доме стояла тишина, сестра с мужем спали, я никого, не предупредив об отъезде, вышла на улицу и отправилась на автобусную остановку, чтобы ехать домой. Однако, как впоследствии оказалось, история с Домовым только лишь начиналась.

Прошло несколько дней. Я уже начала забывать этот странный сон, как вдруг – звонок в дверь. Открываю – на пороге стоит мой зять, муж сестры. Вид у него, мягко говоря, потрёпанный: глаза красные, опухшие, под ними круги синюшные, лицо бледное, осунувшееся. Руки трясутся. В руках – моя сумка, которую я забыла в тот день у них.

– Заходи, – говорю. – Что случилось?

Он переступил порог, поставил сумку и прямо с порога начал рассказывать. Голос срывался, он то и дело проводил рукой по лицу, будто отгонял наваждение.

– Ты не представляешь, что у нас творилось после твоего отъезда! Три ночи кошмара! Три ночи! Я не спал вообще!

Я предложила ему сесть, воды налила. Он выпил залпом, перевёл дух и продолжил:

– Как только ложусь, стоит закрыть глаза – он тут как тут. Мужичок небольшой, бородатый, в старинной одежде. Навалится на меня, душит, ругается, кричит: «Ты почему хозяйку обидел?! Кто ты здесь такой? Ты зачем в этот дом пришёл?» Я просыпаюсь – никого. Только тяжесть на груди, дышать не могу. Включу свет – тишина. Выключу – опять он. И так каждую ночь! А сегодня ночью совсем уж жёстко было. Сдавил горло так, что я думал – конец. И тут я понял, что он требует. И пообещал: завтра же пойду к Анне, извинюсь. И он сразу отпустил. Отпустил, понимаешь? Я утром вскочил, сумку твою схватил и к тебе. Ты прости меня, Анна, дурака. Прости, ради бога. Неправ я был. И сестра твоя тоже переживает. Ты приезжай, поговорим, всё уладим.

Я слушала его и чувствовала, как внутри разливается странное тепло. Значит, не приснилось. Значит, есть он, этот бородатый мужичок. И за меня вступился.

– Ладно, – говорю. – Прощаю. Иди с миром. Сестре привет.

Зять ушёл, заметно повеселевший. А я осталась стоять посреди комнаты и думать. Выходит, Домовой не шутил. Он всерьёз воспринял моё «подумаю» и, видимо, решил доказать свою преданность. Или просто не мог выносить, что в доме, где он живёт, обижают его потенциальную «невесту».

Но на этом история не кончилась. Теперь уже в нашей с мужем квартире стали происходить странности.

Надо сказать, мой муж – человек уникальный. Он с детства не видел снов. Вообще. Сколько себя помнит – засыпает, а потом сразу утро. Никаких сновидений. Я сначала не верила, думала, шутит, но потом убедилась – правда.

И вот однажды утром просыпаюсь я от того, что муж рядом ворочается, кряхтит. Открываю глаза – а он сидит на кровати, бледный, глаза выпучены, дышит тяжело.

– Ты чего? – спрашиваю.

Он смотрит на меня дико и начинает рассказывать:

– Тут такое дело… Проснулся ночью от того, что меня душат. Лежит на мне кто-то, за горло держит, не продохнуть. Я глаза открыл – темно, ничего не вижу, а тяжесть реальная, вот прямо чувствую. И голос в ушах: «Ты чего жену обижаешь? Зачем ведьмой назвал? А ну извиняйся!» Я пытаюсь пошевелиться – не могу. Сил нет. И вдруг понял: это не сон. Потом отпустило. Я долго лежал, боялся пошевелиться. А под утро забылся.

Тут я вспомнила: да, вчера мы с мужем сильно поругались. Я ему что-то выговаривала, а он в сердцах ляпнул: «Да ты ведьма!» Я тогда обиделась, но виду не подала. А Домовой, видно, услышал.

Я улыбнулась и сказала мужу:

– Больше не обзывайся. Теперь знаешь, у меня защитник есть.

Он на меня уставился, не понял. Я рассказала ему про Домового. Муж сначала крутил пальцем у виска, но потом, видно, вспомнил ночное приключение и притих. И знаете, что? С тех пор он ни разу не повысил на меня голос. Ни разу. Даже если спорим, он сразу остывает, извиняется. Вот так Домовой мужа воспитал.

Тогда-то до меня окончательно дошло: всё это реально. И теперь в моём доме живёт незримый, но очень заботливый «жених». Видимо, в ту нашу первую встречу, во сне, он не столько замуж звал, сколько хотел, чтобы я его к себе забрала. Чтобы он мог мне помогать, защищать, оберегать. А когда я пообещала подумать, он воспринял это как приглашение и переехал. В сумке, которую я забыла у сестры. Или просто увязался следом – это теперь не важно.

Жаль только, что с сестрой после той ссоры мы так и не помирились по-настоящему. Я пыталась, но она обиду затаила. Да и потом жизнь развела: я переехала в другую страну, началась новая жизнь. А дом тот так и стоит. По документам он мой, но сестра с мужем там живут. Я не стала их выгонять – не могу, не по-людски. Но Домовой, кажется, ушёл со мной. Или у него теперь два дома? Не знаю.

Иногда думаю: а что, если бы я тогда согласилась? Вышла за него замуж? Как бы это выглядело? Или он просто образ такой принял, чтобы я не испугалась? Может, ему просто нужно было моё согласие – разрешение быть рядом, помогать, оберегать. И он его получил. Потому что с тех пор в моей жизни многое наладилось. И муж ручной, и дела идут, и беды обходят стороной.

Вот такая история. Не страшная, не жуткая, а скорее удивительная и тёплая. Как тот самый бабушкин пирог, который пахнет детством и надёжностью. И кто бы что ни говорил про бесов и ангелов, я знаю: в моём доме обитает добрый дух. И, кажется, я ему нравлюсь. А это, согласитесь, приятно.

Так что, может, и прав был Аристотель: природа не терпит пустоты. А ещё она полна чудес, если уметь их замечать. И благодарить тех, кто рядом – даже если они невидимы.

Допились или Необъяснимый случай в бане

Хочешь – не хочешь, веришь – не веришь, но тем не менее в окружающем нас мире встречается много необъяснимого. Покуда с какой-нибудь непоняткой не повстречаешься лично, так сказать, лицом к лицу, то и не поверишь, что такое вообще может быть. А мне вот с подобными ситуациями часто приходилось сталкиваться, видимо, у меня какая-то предрасположенность ко всяким необычностям. Расскажу про один занятный, но непонятный случай. Может, кто-то сможет пояснить, как такое возможно?!

Давно это случилось, в конце проклятых девяностых, когда в большой стране начался полнейший бардак, а на рабочий люд навалились печали да проблемы, которым, казалось, конца и края не будет. Настал затяжной период хронической безнадеги. Тяжелые были времена: ни работы, ни денег. Многие жители выживали как могли. Включая мою семью, да и соседей тоже. Колхоз развалился, остались мы без работы, если бы не личное подсобное хозяйство, совсем бы туго было. Деревня наша, некогда шумная и живая, будто вымерла: покосившиеся заборы, пустые глазницы окон в заброшенных домах, да редкий дымок из труб тех, кто ещё держался, не уехал в город. Даже казалось, что воздух здесь стал совершенно иным – не свежим, как в прежние доперестроечные времена, а спёртым, насыщенным отчаянием и пылью, поднимаемой редкими машинами с разбитой дороги. Ветер выл в пустых домах, и этот вой сливался с общим ощущением края, обрыва, за которым ничего хорошего нет.

И тогда-то это произошло. Точное время года не могу сказать, то ли ранняя весна, то ли поздняя осень. Но точно помню, что снег на улице уже или ещё лежал. Грязноватый, с проплешинами сырой земли у заборов. Родная деревенька. Субботний день. По обыкновению, управился по хозяйству, все необходимые дела сделал, воды, дров в избу принес. И тут супруга отправила в сельпо за хлебушком, ну и еще по списку прикупить, если, конечно, повезет и что-то из продуктов завезли. Погода стояла хмурая, небо затянуто непроглядной хмарью, задувал неприятный ветер. Он не обжигал, а лип к лицу, как холодная влажная тряпка.

Потелепался в центр деревни. Добрался без проблем. В магазине под запись взял хлеба, еще кое-какие продукты. Как водится, от продавщицы Нюрки узнал все федеральные и местные новости и, конечно же, по большому секрету, свежие домыслы и сплетни – кто спился, кто уехал, кто умер. Её тихий голос за прилавком был похож на шорох мышей за обоями – такой же полный мелкого, суетливого негатива.

Возвращаюсь. Подхожу к дому. На соседнем дворе открывается калитка. Из нее выходит сосед Антоныч – нормальный мужик, работяга, не пьяница. Да и я не сторонник этого дела, в доме никогда алкоголь не держал, не надобно мне этого. Поздоровались, сосед поинтересовался планами на вечер. В принципе, у меня никаких неотложных дел не было, о чем и сообщил.

И тут Антоныч стал настойчиво предлагать составить компанию, тяпнуть с ним по рюмашке. Есть у него припрятанная бутылка беленькой «Столичной», сохранилась еще с советских времен. Пояснил, что на душе кошки скребут, неприятности одолели, в общем, черная полоса в жизни, хочется расслабиться, поговорить. А ведь он не пьянь, чтобы горькую в одного пить. Было видно, как плохо хорошему человеку. Ну как тут отказать-то, не прийти на помощь по-соседски?

Поскольку дома ни у него, ни у меня без особого повода застольничать было нельзя (жены у обоих – гром-бабы, однозначно бы нас не поняли), а погода стояла скверная, то решили пойти к нему на участок в баню, в тепле посидеть, вечерок скоротать, по душам поговорить. Я сходил до дома, продукты занес, предупредил свою бесценную: так, мол, и так. Она, конечно, была шибко недовольна, разворчалась, но кой-какую закуску собрала. Собрала с таким видом, будто снаряжала в последний путь – кусок солёного сала, огурцы из кадушки, три картофелины в мундире. Её ворчание было красноречивее любой брани.

И вот расположились у соседа в старенькой бревенчатой баньке, где пахло дымком, берёзовым веником и сыростью. Светилось маленькое окошко, и тусклая лампочка под потолком отбрасывала дрожащие тени от поленьев в печурке. Тени эти были живыми, они шевелились, словно вторя нашему неспешному разговору. Разлили по пятьдесят. Выпили. Закусили. Хорошо пошло. Повторили. Антоныч немного с духом собирался, а затем стал душу изливать. Он говорил о невозвращенных долгах, о сыне, пропавшем где-то на стройках, о том, что уже желания нет рано просыпаться по утрам. Слова его падали в тишину бани глухо, как камни в затянутое болото. А я сидел и думал, что мы с ним похожи на двух последних солдат на разбитой позиции, которые уже не ждут ни подмоги, ни приказа отходить, а просто делят последний сухарь и тихо ненавидят весь белый свет. Послушал я его. Думаю, мда, считал, что у меня надолго поселился полнейший писец, а у него-то вообще чуть ли не конкретная амба. Так всё плохо.

В какой-то момент меня как-то странно накрыло (опьянение действует по-другому), да и с одной поллитровки двоих взрослых так не может накрыть. От слова невозможно. А тут всё окружающее стало иначе восприниматься, время словно замерло, а пространство словно расширилось. Свет лампочки стал теплее и гуще, будто превратился в жидкий мёд. Звук голоса Антоныча отдалился, стал фоновым, как шум лесного ручья. А воздух… Воздух наполнился запахом сухой полыни и старого, хорошо просушенного дерева – не бани, а какой-то древней, добротной избы. И тут вижу, невесть откуда взявшийся бородатый мужичок обнял Антоныча за плечо и говорит: «Не печалься, всё вскоре переменится к лучшему. Работу получишь на лесопилке, в апреле. Долг тебе вернут, не переживай, и сам не ходи. А сын твой… Жди письма к Троице. Всё у него устроится». После этого еще подробно всё описал, как и что будет происходить.

Мужичок был одет не то в старинный зипун, не то в просторную рубаху из грубого холста, подпоясанную верёвкой. Его лица, как я ни старался, разглядеть не смог – оно будто было в тени или просто не хотело фокусироваться. Но борода была седая, густая, и из-под нависших бровей светились глаза – спокойные. Я чувствовал – незнакомец старше нас намного, и взгляд у него знающий.

Самое главное, хочу отметить, что появление странного мужика мы оба восприняли как что-то естественное, нормальное. Не было ни испуга, ни удивления. Словно он сидел здесь с самого начала, притаившись в углу, и лишь теперь решил вступить в беседу. Его присутствие было настолько органичным, что даже мысль о вопросах «кто таков» и «откуда взялся» не возникала. Потом мы с ним выпивали, о чем-то беседовали. Он что-то важное нам говорил, негромко, но его голос был слышен сквозь любые другие звуки. В его словах не было ни мистики, ни пафоса – только уверенность, твёрдая, как камень. В общем, душевно посидели. В какой-то момент интересный собутыльник говорит: «Всё. Вам пора по домам».

И сказал он это таким тоном, каким отец говорит расшалившимся детям: мягко, но безапелляционно. В этот миг его присутствие стало ощущаться как дар, который сейчас заберут.

После этих слов я пришел в себя, словно с моих глаз упала пелена. Смотрю, Антоныч уже на лавке прикимарил. Бородатого мужика нет, однако на столике оставшаяся закуска и ТРИ стопарика стоят, и у меня ощущение, что с нами реально бородатый мужик выпивал, общался. Я голову почесал, решил, наверное, какой-то незнакомец заходил к нам на огонек. Бродяг-то в те времена было много.

Вышел из бани проветриться, смотрю, а следы-то в баню на припорошенной снежком земле только наши. К калитке, от калитки. Никаких третьих. И тут мне как-то не по себе стало, волосы на голове зашевелились, бросился вовнутрь, растолкал соседа и увел домой. Потом спрашивал у него, помнит ли он чего, а он ответил: «Нет, ничего не помню». Но сказал он это как-то странно – не с досадой или смущением, а с лёгкой, почти умиротворённой улыбкой, будто только что проснулся от очень хорошего сна.

Но самое интересное, что вскоре и у меня, и у Антоныча всё наладилось, причем у соседа именно так, как таинственный бородач ему пообещал. Весной Антоныч действительно устроился на лесопилку, о которой и не думал. Сосед, известный скряга, неожиданно вернул старый долг. А летом, прямо на Троицу, пришло письмо от сына – жив, здоров, работу нашёл. Всё – в точности, как говорил неизвестный собутыльник. Антоныч после этого словно помолодел. И в его глазах светилась та самая умиротворённая уверенность, которую я видел у того странного бородача в бане.

Вот такой необъяснимый случай произошел в моей жизни, кто с нами третий тогда был, так и осталось загадкой. Кому ни рассказывал эту историю, либо подшучивали, мол, с банником выпивали. Банник? Может, и он. Но банник, говорят, любит пошуметь, напугать. А этот – успокоил. Напоил. И всё расставил по местам. Либо на полном серьезе заявляли, что до чертиков допились, мол, белочка приходила. Серьезно? Да ладно. Любят некоторые при любом упоминании в истории о выпивке вспоминать пресловутую белочку, белую горячку или делирий. Белочка – это болезнь, страх, паника. А тот мужичок в бане был спокоен и не страшен. Он был как древняя, мудрая земля, которая просто решила утешить своих сыновей, пришедших к ней в минуту отчаяния. Да к тому же, как известно, к человеку, который не уходил в запой на неделю и более, а потом резко бросал, белочка не является. А мы с Антонычем не могли вспомнить, когда в последний раз до случая в бане употребляли. Так что версия про белочку притянута за уши, как сова на куб. Кстати, откуда на столе в бане появился третий стопарь, так и осталось загадкой.