Нечисть, нежить и неведомые твари

До выхода на работу еще оставалось время, и я решила вздремнуть. У нас в доме были просторные сени – длинное помещение между улицей и избой, этакий коридор, где хранилась разная утварь, висела рабочая одежда, стояли кадки с соленьями. В сенях было три двери, одна по центру вела в избу, с левой стороны – на веранду, откуда можно было выйти во двор. А справа за третьей дверью имелась небольшая комнатка – махонькая, с узким оконцем, выходящим в палисадник. Там стояла старая панцирная кровать, накрытая покрывалом, тумбочка, да на стене весело обшарпанное зеркальце. Летом это было лучшее место для отдыха: в комнатке царили прохлада и тишина, пахло сухими травами, развешанными под потолком. Я зашла туда, прикрыла за собой дверь. На щеколду закрывать не стала – зачем? Дома только свои, чужих нет. Легла, вытянулась, и сон пришёл сразу, накрыл тёплой волной.

Сколько проспала – не знаю. Но проснулась внезапно. От удушья.

Это было не сновидение, не кошмар, от которого можно отмахнуться. Это было физическое, абсолютно реальное ощущение: на меня навалилось что-то большое, тяжёлое. Всей большой массой. Я не могла пошевелиться. Чьи-то пальцы – сильные, жёсткие – сдавили горло. Душили. Целенаправленно, безжалостно.

Я открыла глаза. В комнатке было почти темно, тусклый свет сочился только из-за занавески на оконце. Ничего не видно. Только темень, давящая со всех сторон, и эта тяжесть на всём теле, боль на шее. Я попыталась закричать. Рванулась всем телом, забилась – бесполезно. Лёгкие горели, в ушах зашумело, а из горла вырывался только тихий, сиплый хрип. Я не слышала собственного голоса. Только стук собственного сердца, бешеный, вырывающийся из груди.

Мысль была одна: сейчас этот гад меня задушит. Сейчас всё кончится. Перед глазами поплыли цветные круги – жёлтые, красные, потом чёрные. Я стала проваливаться куда-то в тёмную, вязкую глубину. И в этом отчаянии, уже на грани потери сознания, я взмолилась. Не Богу – маме. Мысленно, из последних сил: «Мама! Выйди! Спаси!»

И случилось чудо.

Дверь в мою комнатку отворилась. В проёме возник силуэт – мама. И в ту же секунду я увидела, как мимо неё, в щель между дверью и косяком, выскользнуло нечто. Высокое, выше человеческого роста. Лохматое, покрытое чёрной, длинной шерстью. Оно протиснулось в щель, словно было бесплотным, метнулось через сени и исчезло за проемом второй двери, что вела на веранду. Просто растворилось в воздухе, на пороге, на свету.

Мама вскрикнула. Коротко, пронзительно, как кричат от внезапного, невыносимого ужаса. Она инстинктивно отшатнулась, прижалась к косяку, а потом бросилась ко мне.

Тяжесть, душившая меня, исчезла мгновенно. Я села на кровати, хватая ртом воздух, жадно, судорожно. Лёгкие работали как кузнечные мехи. Мама прижала меня к себе, гладила по голове, целовала, шептала что-то. Я тряслась всем телом, и не могла остановиться.

Когда дыхание восстановилось, я спросила, задыхаясь:

– Мама… ты видела? Видела, того кто выскочил?

Она побледнела. Лицо у неё стало серым, как зола.

– Видела, – сказала она тихо. – Высокий, чёрный, лохматый… Прямо мимо меня… Я так и ахнула. Господи, думаю, что это за жуть такая?

Мы посмотрели друг на друга. И в этот момент обе поняли: это не галлюцинация. Не страшное сновидение. Мы видели одно и то же. Одно и то же страшное существо. Значит, оно было реальным. Значит, оно существует.

Я спросила:

– А как ты догадалась зайти? Ты слышала мой крик?

Мама покачала головой. Она всё ещё тяжело дышала, прижимая руку к груди.

– Нет. Ничего не слышала. Я на кухне была, у печки возилась, картошку чистила к ужину. И вдруг – как током ударило. В груди закололо, холодом обдало. Такая тревога накатила, прямо сил нет. Мысль одна: с дочкой беда. Надо идти, немедленно. Я даже картошку выронила и сюда побежала. Сама не знаю, как ноги понесли.

Материнское сердце. Оно не обмануло. Оно услышало беззвучный крик, мольбу, которую я посылала из последних сил.

– А ну-ка, покажи шею, – вдруг сказала мама, всматриваясь в меня.

Я подняла подбородок. Она охнула, прикрыла рот ладонью.

– Господи… Смотри.

Мама подвела меня к зеркальцу на стене. Я взглянула и замерла. На шее, чуть ниже подбородка, алели пятна. Чёткие отпечатки больших пальцев – продолговатых красных следов, будто меня только что сдавили железными тисками. Я дотронулась до них – кожа горела, саднило. Сомнений не оставалось: это не сон, не видение. Кто-то злобный душил меня по-настоящему.

Мы молчали. Потом мама отвела меня от зеркала, усадила на кровать и села рядом. Минуту молчала, а потом начала говорить. Голос у неё был тихий, но твёрдый:

– Слушай меня внимательно, дочка. О том, что мы видели – никому ни слова. Ни подружкам, ни соседям, ни отцу даже. Сделаем вид, что ничего не случилось. Потому что, если начнёшь рассказывать, люди не поверят. А поверят – ещё хуже будет. Скажут: мать сама дочку душила, а теперь небылицы выдумывает. Ты понимаешь?

Я кивнула. В деревне всё вроде шито-крыто, но всегда у всех и на виду. Слухи разлетаются быстро, а обратно не соберёшь.

– Никому, – повторила я.

Мама вздохнула, перекрестилась, потом обняла меня крепко-крепко.

– Ладно. Давай, поправь волосы, на шею косынку накинь. И пойдём. Скоро в поле идти.

Я перед выходом в поле с опаской заглянула ту комнатку. Там уже было светло и пусто. Обычная маленькая комната, где я любила отдыхать. Только теперь воздух там показался каким-то спёртым, тяжёлым.

Сейчас описываю случившееся, а сама вновь вижу перед глазами ту страшную картину! Это как старое кино вновь и вновь просматривать из прошлых лет! До сих пор, когда вспоминаю этот день, меня передёргивает. Я снова вижу: полумрак маленькой комнатки, мамин силуэт в дверях, её испуганный вскрик и это чёрное, лохматое, выскальзывающее в щель и исчезающее во второй двери, на веранде. Кто это был? Домовой? Но домовые, говорят, не душат, они скорее шалят, пугают. Злой дух? Нечисть, пришедшая из леса? Или что-то иное, для чего у нас нет названия?

Почему оно напало на меня? Чем я привлекла? И почему отступило, когда мама открыла дверь? Испугалось? Или просто не захотело быть увиденным?

Я не знаю. Прошло столько лет, а ответов на эти вопросы – нет. Красные пятна на шее давно прошли, но память о них осталась. И та грань, за которой кончается наш привычный, понятный мир и начинается неведомое, – она оказывается тоньше, чем мы думаем. И иногда, в жаркий летний полдень, в тишине собственного дома, когда за окнами только что смеялись ребята на дедовой телеге, а в воздухе ещё висит запах свежего сена, эта грань может неожиданно исчезнуть. И тогда к тебе придёт Оно. Лохматое, чёрное, безмолвное. И будет душить.

И это будет счастьем, если рядом окажется любимая мама. Которая услышит беззвучный крик. И придет на помощь.

Рассказ написан по истории, которая произошла с Софьей Петро.

Исповедь жертвы инкуба

Меня зовут Анна. Мне 29 лет, и пять лет назад я пережила то, что едва не уничтожило меня. Рассказываю эту историю не для сенсации и не для того, чтобы вызвать к себе жалость. Делаю это как предостережение другим женщинам. Моя жизнь в 24 года казалась выстроенной и прочной. Я с мужем Максимом жила в Балашихе. Мы очень любили друг друга. Он был моим первым и единственным мужчиной. Мы строили планы на будущее, мечтали о детях. Я работала мастером в хорошем салоне красоты в Москве, куда ездила на электричке. А он работал на севере вахтовым методом, и его месячные отлучки стали ритмом нашей жизни. Каждый его отъезд на вахту мы отмечали страстной ночью, полной нежности и ласки.

Всё началось на следующий день после одной из таких прощальных ночей. Я проснулась от леденящего ощущения чужого присутствия. Открыла глаза и увидела в полумраке, что у края кровати, стоял мужчина. Полуголый, с повязкой на бёдрах, с телом, в котором чувствовалась дикая, первобытная мощь. Лица я не видела – оно было скрыто дымкой, но я физически ощущала на себе его пристальный взгляд. Это был не взгляд обычного человека. Это было изучение собственности. Я в ужасе вскрикнула и включила свет в прикроватном ночнике. Комната была пуста. Я встала, обошла квартиру, проверила замки, все помещения, даже заглянула в кладовку – никого. Тогда я убедила себя, что это сон. Галлюцинация от переутомления и эмоций. Утром, в электричке, я со смехом рассказала об этом подруге Катерине. «Тебе уже мужа не хватает», – рассмеялась она.

На вторую ночь незнакомец пришёл снова. И в тот миг, пока моя рука тянулась к выключателю, я услышала Голос. Он звучал не в ушах, а прямо у меня в голове, глубокий и обволакивающий, как шёлк: «Ты спишь в одиночестве, а твоё тело создано для огня. Ты достойна настоящей страсти».

Я закричала: «Уйди!» Включила свет. Пустота. Никого. Но семя сомнения было посеяно. «Я – обычная девушка из Подмосковья. Разве я достойна какой-то особой страсти?» – шептал мне мой собственный разум, уже отравленный этим намёком.

На третью ночь он просто заявил: «Ты будешь моей». И тут же исчез.

А потом случилась электричка. Вечерний рейс. Я чувствовала себя уставшей и разбитой. И вдруг – тот самый прилипчивый, тяжелый взгляд. В конце вагона сидел мужчина лет сорока. Строгий костюм, ухоженные руки. Но глаза… В них не было души. Лишь холодная, хищная уверенность. Когда мы подъезжали к моей станции, он поднялся и вышел. Мои ноги понесли меня за ним сами, против моей воли. Потом – провал. Чёрное пятно в памяти.

Сознание вернулось внезапно, как удар. Я очнулась, стоя на коленях на грязной земле за гаражами. Моё тело было охвачено не конвульсиями страха, а волнами высшей степени удовольствия. Это не было похоже ни на что из моего опыта с любимым мужем. Это было похоже на цунами, сметающее все дамбы разума, приличия, памяти. Меня сотрясало от немого крика, каждый нерв пел на разорванной струне, высвобождая энергию такой силы, о которой и не подозревала. Это длилось вечность – падение в бездну наслаждения, которое было слишком интенсивным, чтобы быть просто приятным. Оно было мучительным в своём совершенстве. Когда сладостный ураган утих, обессиленная, опустилась на землю. Вокруг никого не было. Страха тоже не было. Была пустота, заполняемая стыдом и одним ясным, неоспоримым желанием: «Испытать это неземное наслаждение снова. Еще. Только бы ещё раз. Любой ценой».

Потом незнакомец появился снова в моей спальне, и я услышала его вкрадчивый голос: «Я же говорил, тебе понравится. Очень».

Я не стала включать свет. Не крикнула «уйди». Не знаю почему, но позволила тьме сомкнуться надо мной, на этот раз он пришёл не как видение, а как ощущение. Волнительные прикосновения, которых жаждало моё тело. Его шёпот, который читал самые потаённые мысли. Физическое соединение, в котором не было ни капли любви, лишь всепоглощающий, эгоистичный захват. Я перестала сопротивляться. С той ночи он стал приходить регулярно. Каждую ночь – новый изощрённый урок, подчиняющий моё тело чужой, бездушной воле. Его присутствие стало энергетиком, который я постоянно ждала. Я стала заложницей этих встреч, с отвращением и тоской ожидая наступления темноты. А моя реальная жизнь стала рассыпаться как карточный домик.

Когда с вахты вернулся Максим, я не могла выносить его объятий, каждый раз вздрагивала, будто от прикосновения к раскалённому металлу. Он казался мне чужим, назойливым. Его поцелуи стали раздражать, его забота – давить. Он быстро засыпал, а в нашей с ним постели… Вскоре происходило нечто невыразимое. Бывало, я смотрела на своего спящего мужа и ненавидела его за то, что он не видит происходящее рядом с ним. Утром смотрела на его спящее лицо и чувствовала острое отвращение – к себе, к нему, ко всему миру. Начались ссоры. Я кричала на него без причины.

Я не высыпалась. На работе мои руки, всегда твёрдые и уверенные, начали дрожать. Я испортила дорогое окрашивание клиентке, перепутала формулы. Потом под надуманным предлогом пропустила несколько смен, а днём лежала в затемнённой комнате в ожидании ночи. В зеркале на меня смотрела незнакомка: бледная кожа, впавшие глаза, синяки под ними, будто меня били. Я выгорала изнутри.

Подруга Катя, увидев меня, пришла в ужас: «Боже, Аня! Ты тяжело больна? У тебя… лицо как у…» Она не договорила. За чашкой остывшего кофе я, рыдая, выложила ей всё. От ночных визитов до случая после электрички. Катя слушала, бледнея. «Это не болезнь. Это что-то другое. Тебе срочно нужна помощь. Настоящая». Она буквально силой отвела меня к психологу.

Кабинет был строгим. Психолог, мужчина за пятьдесят с умными, уставшими глазами, выслушал мой сбивчивый, полный стыда рассказ. Он не перебивал.

– Анна, – сказал он мягко, когда я замолчала. – То, что вы описываете, с точки зрения истории и психиатрии – классическая картина зависимости от так называемого инкуба. Не важно, верите вы в него как в сущность или нет. Важно, что вы находитесь в состоянии тяжелейшего психосоматического расстройства. Ваша психика выстроила этот образ для оправдания глубокой травмы или внутреннего конфликта. Но механизм разрушения реален. Вам нужна серьезная помощь психиатра для медикаментозной поддержки и, возможно, длительная терапия.

– Но что это БЫЛО? – выдохнула я.

Если как метафора – внутренний демон саморазрушения. Если буквально… то тут не ко мне. Тут – к вопросам веры. И здесь я могу посоветовать только одно: идите туда, где сильна традиция борьбы с подобными явлениями. Но будьте предельно осторожны. Вокруг таких тем крутится много тьмы и шарлатанов.

Я не послушалась. Испугалась психиатра. А поход в церковь, воспитанная в атеистической семье, отвергла сразу. Вместо этого нашла в интернете объявление: «Потомственная знахарка. Снимаю порчи, венец безбрачия, привороты, воздействие тёмных сил. Гарантия». Я отдала ей большую часть наших с Максимом сбережений. За ритуал с чёрной курицей и горькими травами. Ничего не изменилось. Только стало хуже. Когда я попыталась позвонить ей снова, номер не существовал.

Максим, обнаружив пропажу денег и странные следы воска по квартире, не выдержал. Он сказал, что больше не узнаёт меня. Что я сама разрушаю всё, что у нас было. Он ушёл. А меня вскоре уволили с работы. Я осталась одна в пустой квартире, которая превратилась в клетку. Ночные визиты стали единственным содержанием моей жизни, но они больше не приносили даже того искривлённого наслаждения – только чувство опустошения, как будто из меня выкачали душу. Я думала, что так и умру, и это будет избавлением.

Катя спасла во второй раз. Она нашла меня в этом состоянии полного распада, отвезла в церковь. «Просто поговори со священником», – умоляла она.

Я стояла в храме, чувствуя себя грязной и чужой. Священник, отец Георгий, был немолодым человеком с тихим, но невероятно сильным голосом. Мы разговаривали не в исповедальне, а в помещении, где проходят воскресные чаепития. Выслушал, не перебивая, без единого звука удивления или осуждения.

– Вы очень сильно ранены, не только душой, но и духом, – сказал он, когда я, рыдая, закончила свой постыдный рассказ. – То, что вы описываете, – это не игра воображения. Враг рода человеческого хитер и бьёт всегда в самое слабое место. Враг не является с рогами и вилами. Он является как исполнитель самого сокровенного, самого греховного желания. Он дал суррогат любви, чтобы отнять любовь настоящую. Суррогат страсти, чтобы убить в человеке душу.

– Я не верю в Бога, батюшка, – прошептала я.

– Это сейчас неважно. Важно, что Он верит в тебя. И ты уже здесь. Это Его рука тебя привела. Изгнание демона – это не волшебство. Это трудный, мучительный путь. Вам будет невыносимо больно, страшно, и враг будет кричать, уговаривать, пугать. Ваша задача – одно: желать освобождения от демона всем своим существом. И держаться за имя Христово, как утопающий за соломинку. Готова ли бороться за свою душу? Согласна?

Я кивнула. Потому что выбора у меня уже не было.

Чин совершался в маленькой, почти пустой комнате при храме. Отец Георгий читал молитвы ровным, негромким, но таким твёрдым голосом, что кажется, им можно было гвозди забивать. Сначала ничего. Потом внутри меня начал нарастать ужас. Не эмоция, а физическое ощущение – леденящий холод в животе, поднимающийся к горлу. В голове зазвучал тот самый Голос, но теперь он визжал и скрежетал, как ржавая пила: «Он тебя обманет! Он такой же, как та бабка-шарлатанка! Ты никому не нужна! Ты навеки моя! Вернись, я дам тебе больше!»

Меня начало трясти, будто в лихорадке. Потом захлестнула волна такой чёрной, абсолютной, леденящей тьмы, и ненависти ко всему: к священнику, к кресту, к себе. Я хотела вскочить, вырваться, но не могла пошевелиться. Пыталась крикнуть «уйди», но из горла вырывалось только хрипение. Но в самый пик мучений, когда казалось, что я лопну, как мыльный пузырь, из самой глубины, из того уголка души, который ещё помнил свет, вырвался шёпот:

– Господи… спаси. Забери это. Верни мне меня. Пожалуйста.

Я не звала на помощь абстрактные силы. Я звала Того, Кого не знала и в кого до этого не верила.

Внутри что-то громко щёлкнуло. Давление, которое сжимало мой череп, исчезло. В голове воцарилась тишина. Не просто отсутствие звука, а ясная, звонкая, невесомая тишина. Я обмякла и упала на пол, и меня вырвало чем-то чёрным и горьким. Потом я плакала. Как плачут дети, потерявшие и вновь нашедшие родителя.

– Он ушёл, – сказал отец Георгий, положив мне на голову крест. Его рука была тёплой и очень тяжёлой. – Но рана осталась. Он будет пытаться вернуться через сны, через воспоминания, через минуты слабости. Как только почувствуете его присутствие – кричите: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешную!» И не бойтесь. Страх – его пища. Не кормите его.

Дальше началась самая трудная часть. Возвращение. Не в сказку, а в реальную, испорченную мной же самой – жизнь. Первые дни были самыми трудными. Это была не радость освобождения, а опустошённость выжженной земли. Часто плакала без причины, боялась спать, вздрагивала от каждого шороха. Но в голове была тишина. Соблюдала нестрогий пост, не потому что так надо, а потому что тело отказывалось принимать тяжёлую пищу. Читала Евангелие по несколько страниц в день, не понимая смысла, но цепляясь за сами слова, как за мантру.

Первый месяц был пустыней. Апатия, страх ночи, сна, панические атаки. Но в голове была тишина. Я, шаг за шагом, училась жить заново. Ставила будильник, чтобы просто встать и приготовить завтрак. Ходила на прогулки. По крохам собирала себя.

Однажды написала Максиму сообщение. Без оправданий: «Я пережила ад, который сама на себя навлекла. Я не прошу тебя вернуться. Я прошу у тебя шанса – возможности когда-нибудь снова посмотреть тебе в глаза. Я буду ждать».

Мы встретились через полгода в кафе. Он был насторожен. Я рассказала ему всё, как о тяжёлой болезни, о зависимости, о потере себя. Я сказала, что лечусь. Он молчал долго. Потом сказал: «Я не верю в демонов, Анна. Но я верю, что ты была в аду. Я не могу сразу всё забыть. Но могу попробовать идти рядом».

Мы начали с нуля. Первое время мы просто встречались раз в неделю, как знакомые. Учились заново разговаривать. Первый раз, когда он взял меня за руку, я тихонько заплакала.

Нашла работу, но не сразу. И снова помогла моя верная подруга Катя, сначала приводила знакомых «на домашнюю укладку». Потом позвонила бывшая коллега, открывшая свой маленький салон: «Слышала, ты свободна. У меня клиентки простые, но честные. Приходи?».

Восстанавливала здоровье. Молилась – но не всегда по молитвослову, а своими словами, как говорила с лучшим другом.

Прошло три года. У нас родилась дочь. Шрам на душе никуда не делся.

Он болел, напоминая о той бездне, у края которой я стояла. Я научилась жить с этим шрамом. Не как с клеймом, а как с памятной меткой солдата, выжившего в жестокой битве. Я стараюсь вернуть себе себя. По кусочкам, по крупицам, с титаническим трудом. Но иногда, чувствую на краю сознания холодную, знакомую тоску. Старое желание. Тогда подхожу к окну, смотрю на огни нашего спокойного двора, на спящую дочь, на мужа, и тихо, но очень твёрдо говорю: «Господи, помилуй меня грешную. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь». И тьма отступает.

Я рассказываю эту историю, милые девушки, женщины, не для того, чтобы вас напугать. Рассказываю её, чтобы вы знали: самое страшное зло приходит под маской исполнения ваших самых «невинных» фантазий. Оно говорит вам, что вы «достойны большего», сея семя недовольства тем, что у вас есть. Оно обещает небеса, а приводит в ад. Берегите то, что имеете: чистоту доверия в глазах любимого, тепло своего дома, тихую радость обычного дня. Это и есть самое настоящее, самое прочное счастье. А всё, что приходит украдкой ночью с обещанием запредельного восторга, – ложь, ведущая в погибель.

Не ищите приключений для своей души. Цените свет. А тьма… она всегда найдёт того, кто заглядывается в её сторону.

Рассказ, написан по мотивам истории, которой поделилась Анна Рязанская.

Как Домовой замуж звал и что из этого получилось

Эта интересная история повествует о проделках хорошо известного в народе проказника – Домового (он же – домовик, запечник, доможил, полазник, суседко, дедушка, барабашка, гнетко). Информацию о необычных событиях сообщила читательница с ником antares.2020 (для удобства назовем её – Анна). Подчеркну, что история, положенная в основу рассказа, редкостная, выделяется даже на фоне множества необычных случаев, собранных в моих книгах. Обычно Домовой – существо домовитое, хозяйственное: то посуду переставит, то скотину приласкает, то ночью поскрипывает, напоминая о своём присутствии. Но чтобы кого-то замуж звал – такое, признаться, слышу впервые. А значит, стоит присмотреться к этому таинственному обитателю наших жилищ повнимательнее. Кто он, откуда взялся и чего от нас хочет?

Прежде чем мы перейдём к удивительной истории Анны, кратко раскрою некоторые факты о главном герое этого удивительного события. А то ведь, почти каждый слышал о персонажах славянского пантеона, однако, многие толком не знаю о таинственной невидимке, который с незапамятных времен обитает по соседству с людьми в их жилищах. При этом сообщу только ту информацию, которая имеет отношение к настоящей истории.

Как утверждал древнегреческий философ Аристотель: «Природа не терпит пустоты». И наши мудрые предки, жившие в ладу с окружающим миром, твёрдо знали: у каждого природного и рукотворного пространства есть свой настоящий хозяин – дух конкретного места. В лесу хозяин – Леший, у воды – Водяной, на дворе – Дворовой. А в доме поселяется – Домовой.

Согласно древним славянским верованиям, это мифологический покровитель жилища, хранитель домашнего очага, невидимый для жильцов мистический помощник. Он – настоящий хозяин дома, незримый смотритель, от которого зависит, будет ли в хозяйстве лад, пойдёт ли скотина в рост, сохранится ли зерно от мышей. Домовой – это домашний дух, представитель того сонма потусторонних сил, которые славяне называли нечистью, но не в злом, а в нейтральном смысле – просто иные, невидимые.

В дохристианскую эпоху славяне считали, что домовой является потусторонним существом (духом) из окружения бога Велеса, который покровительствует жилищу, домашнему хозяйству. Предки полагали, что домовыми становятся души умерших людей, либо добровольно отказавшихся от загробного мира, чтобы помогать своему роду, либо которых Бог оставил на земле для исправления допущенных при жизни ошибок.

Есть и христианская версия. Согласно библейским религиозным произведениям, когда восставший ангел – Дьявол – был низвергнут в Преисподнюю, часть из существ, присоединившихся к бунту, ужаснувшись содеянному, раскаялась. Господь не вернул их в ангельский чин, но и в ад не отправил, а оставил на земле искупать вину добрыми делами. Так появились духи, приставленные помогать людям в их земных заботах. Иные из них стали Домовыми – хранителями жилищ, которые долгие века могут служить человеку, надеясь заслужить прощение и, в конце концов, обрести покой.

Итак, Домовой это – невидимая для человеческих глаз нечисть, которая веками присутствует в наших жилищах. Это его излюбленное место обитания. Однако, люди чаще всего не видят это потустороннее существо, поскольку оно пребывает в параллельной реальности, хотя и сосуществует с нами на одной площади, но – в разных измерениях. Тем не менее, увидеть Домового можно, но лишь в исключительных случаях, когда он сам пожелает открыться, или, когда человек, подобно маленьким детям и животным, сохраняет способность воспринимать тонкий мир.

Наши предки относились к Домовому с глубочайшим уважением. С ним старались жить в мире, не ссориться, не ругаться в доме матом, не оставлять на ночь грязную посуду, ножи на столе. И Домовой отвечал добром: охранял жильё от воров, оберегал скотину от болезней, помогал по хозяйству, а случалось – и предупреждал о грядущих бедах. Главное – находить с мистическим доможилом общий язык, и конечно, не злить. А то начнёт беспокоить – создавать проблемы, учинять неприятности, прятать вещи, пугать спящих.