То, что было не со мной, помню…

— Всё правильно, Слава. Всё так. Всё так, как надо.

Я ожидал от Иваныча чего угодно, но только не о том, что «всё так, как надо».

— Что правильно, что так, как надо?! Кому, блин, надо?!

— Державе, дружище, державе.

Иваныч не переставал меня удивлять. Для этого он, что ли, заявился?

— Какой, к… матери, державе? Извини Иваныч, у тебя может на почве контузии…

— Слава, не хами. Слушай дальше. Но перед тем, как слушать, давай кое-что вспомним…

— А давай. Вспомним. Только ещё выпьем, как говорится, вздрогнем, чтобы уже не вздрагивать.

— Давай, за нас и за державу. Чтобы не было за неё обидно. Без нас она не справится.

Хорошо, что я не успел выпить, а то бы снова поперхнулся.

— А вот это уже, как говорится, поподробней, пожалуйста.

— Стоп-стоп, был уговор, — сначала вспоминаем. Помнишь, я как-то давно спросил, дрогнет ли у тебя рука, если надо будет поставить к стенке всех тех, кто развалил страну?

— Иваныч, когда это было. Вспомнил, блин. Уже почти всё развалено. Кроме ЖКХ, которое только крепнет, запустив клешни во все карманы…

— Так, вспомнил. Что ты мне тогда ответил?

— Ну и ответил, что не дрогнет.

— Искренне?

— Искреннее не бывает, только теперь…

— А теперь слушай. Когда ты тогда ответил, ты уже перестал принадлежать себе. Всё, что потом происходило с тобой, — всё результат твоего искреннего побуждения.

— Не очень-то понимаю, какая связь…

— Поймёшь, не всё сразу. Помнишь, когда по нам в схроне жуки ползали, ты рассказал, как на своём десантном корабле, болтаясь месяцами в море, вы для развлекухи ловили тараканов? Тараканов травить было бесполезно, хоть чем. Они только расползались по щелям, а потом выползали снова уже с молодым потомством. Как вы их называли?

— Стасики.

— Именно, стасики. Вы тогда размазывали на дне жестяной банки из-под сухарей сгущёнку, тараканы лезли в эти банки, а назад вылезти уже не могли — увязали в клейкой массе.

— Да, и влезающие в банку тараканы становились жертвами своих собратьев, которые цеплялись за новичков и замазывали их липкой приманкой.

— А теперь скажи мне, когда началось разложение страны.

— Иваныч, не надо меня экзаменовать. Мы вместе с этом варились, нас тошнило от этой номенклатуры, но их нельзя было трогать, даже намекать на их гнусность и двуличие было не принято.

— Ну и?

— В смысле?

— В смысле ассоциаций с тараканами. Подумай, вспомни историю, интересный такой был период — НЭП. Потом Иосифа и так далее, и привяжи к событиям только что прошедших дней.

— Так, значит, историю… НЭП… Сталин… эти все последыши… Да иди ты, полко… пардон, генерал. Это ты говоришь «мы» о тех, кто намазал сгущёнкой банку для стасиков? Только те членистоногие, которые в банку попадали, сгущёнкой захлёбывались и дохли, а эти, которые по кабинетам, как-то на долю свою не жалуются и ни с кем своей добычей делиться не собираются.

— Вот именно. За эти годы все уже вылезли из своих щелей. Все уже присосались и вляпались. И с большими надеждами повесили на себя значок о принадлежности к воровскому сословию. На нём даже медведь похож на крысу.

Когда Ильич с Феликсом придумали НЭП, это было гениально: изобразили вынужденный возврат к капитализму, и экономику поднимали, и заодно могли убрать из партии кулацко-собственнические и мещанские элементы. И все ведь «стасики» поверили, такое пошло «предпринимательство», что след того разгульного времени навсегда сохранился. «Мурка» и «Лимончики» — это ведь оттуда. Но не хватило вождям здоровья и сил, а остальные умом не отличались, но торопились отличиться в служебном и идейном рвении. Очень торопились, подсиживая друг друга. И всё испортили.

Иосифу ничего не оставалось, как давить жадных до власти «стасиков», а остальные попрятались и перекрасились. После его сапог такая приманка уже бы не сработала.

Никита по своей надобности запустил вентилятор с тёплым ветерком, на который было полезли чувствительные до тепла «стасики», но и он действовал непоследовательно и непредсказуемо, как бросивший пить председатель колхоза. А с Лёней уже всё перемешалось, тараканы переоделись в полезных делу всеобщего благоденствия жучков, и даже в навозных жуков — ассенизаторов. В партию полезли не за претворением в жизнь идей коммунистической справедливости, а за постами с доступом к дефицитам. Ну а дальше — неминуемое и полное разложение сначала самой партии, а потом и всего государства. Государством стасиков мы стали ещё задолго до переворота. При Лёне был великий и очень терпеливый Юрий Владимирович, у которого тоже был план. Но терпения ему хватило, а здоровья — нет. Потом Миша-перестройшик приучил всех к тому, что слова и грозные угрозы власти — фикция. А плюрализм — сила. Говори «перестройка» и «гласность» — и твори что хошь, тявкай «ускорение» — тащи и набивай мошну.

Борис дополнил процесс тем, что допустил к рулю мошенников и бандитов, и коррупция стала обычным делом, как насморк.

Страна может функционировать только благодаря энергичному и талантливому меньшинству. Типа, элиты. А какая она сейчас, элита? Правильно говоришь — воры, казнокрады, жулики и бывшие братки. Интеллигенция — публика ненадёжная, каждый будет дуть в свою дудку, а потом друг с другом перецапаются. Каков выход? Очиститься от этого ракообразного материала, выдвинуть новую элиту. И сам собой отпадает вопрос о национализации.

— А где её взять, новую элиту? И под каким флагом изволите её выводить?

— Ай-ай-ай, у нас нет национальной идеи… Да все идеи уже давно кем-то придуманы. И лежат в Гохране, пересыпанные нафталином. Ну да, конечно — как только великая идея овладеет массами, всё меняется, всё трещит, драйв, движуха! Но как только всё устаканивается, ото всюду вылазят упомянутые нами тараканы. Жулики, казнокрады и вкупе с ними тупые служаки быстро адаптируются и любую высокую идею извратят до безобразия и опустят до корыта с баландой или стакана с бормотухой.

Есть и другие тараканы. Те, которые зарождаются в голове. Которые размножаются и жрут идею, пока от неё не остаётся кучки дерьма. Тогда эти головы пустеют и на их место приходят другие головы, у которых другие тараканы.

— Иваныч, это всё понятно, но и народ наш стал никакой. Все спились, дегенерировали, генофонд подорван — одни дебилы и олигофрены. Невозможно никого заставить работать, не хотят и уже не умеют.

— Лейба, который нам известен как Троцкий, ещё когда говорил, что с этим народом коммунизма не построишь… Коммунизма, может и не построишь, а вот не одну мировую империю народ расх@рачил. Сейчас же народ действительно болен. В нетрадиционной медицине есть способ излечения некоторых болезней, особенно инфекционных, проистекающих от паразитов. Нужно сделать вид, что сдался, принял болезнь, перестать сопротивляться. Паразиты тогда расслабляются и перестают бороться с организмом, он-то им ещё пригодится, если всё сожрёшь — что останется? В другом организме есть свои паразиты, они чужих не очень-то пустят.

Чего мы только не придумывали. И тут как-то нечаянно, невзначай в дежурный проект «Единая Россия», который и внедрялся-то для того, чтобы уводить президента от прямых нападок со стороны всяких умников, попёрли те самые жаждущие кушать Стасики, по ходу плодящиеся своими родственниками и подельниками. Это был подарок! Перст судьбы!

— Иваныч, так что — банка наполнилась? Все там? А как же Сам?

— А Сам — он и есть сам. Он свою задачу выполняет на своём уровне. Всё идёт по плану. У каждого своя задача. Многие о ней не знают, как вот ты. Но мы должны быть готовы. Меня было потянуло вскинуть руку наискосок и брякнуть: «Всегда готов!», но удержался. А генерал продолжал:

— Увы, мы не пионеры-первопроходцы. Мы ассенизаторы. Без ассенизаторов и антисептиков инфекции с паразитами и зловоние гниения давно бы убили человечество.

— Постой, Иваныч, но Сам-то к этим дерьмократам сразу кинулся в услужение…

— Куда послали, туда и кинулся. В разведке это как раз-два.

— И его, конечно приняли, — с распростёртыми объятиями…

— Ирония неуместна, в эту банку с пауками легко попасть, но трудно там выжить, тем более стать вождём пауков. Это была очень тонкая и грамотная комбинация. Не обходилось без экстрима, и в наших рядах заводятся крысы с кротами, готовые удавиться за пачку вонючих баксов. Надеюсь, ты слышал скандал с обыском у этой медиаакулы, блин. Она кое-что разнюхала… Крота зачистили, но не были уверены, что он ничего не успел передать. Сделали высшей пробы подставу, она сразу повелась, приготовила бабки за супер-сенсацию, а их у неё изъяли как «общак оппозиции». И всё как надо посмотрели. Успокоилась сразу, к тому же мама у неё — ответственная женщина.

Всё мною услышанное казалось полной фантастикой. Очнувшись от нахлынувших мыслей, я ощутил на себе пристальный взгляд, воистину генеральский взгляд.

— Надеюсь, Командир, тебе понятно, что меня здесь не было, ты меня не видел, а я — тебя. Всё это тебе приснилось во сне. В вещем сне.

Когда я проснулся, ощущение было такое, что всё произошло наяву, а явь после пробуждения — это сон. Во сне казалось очень важной одна мысль, которую я не донёс до Иваныча и до других людей, но должен был донести. Как выполнить миссию. Это была мысль о том, что тараканы из наших квартир ушли. А куда ушли, это никто не исследовал. А они ушли в наши головы!!! Теперь эта мысль казалась глупой.

Умывшись и поставив чайник, решил выбросить мусор… в нише рядом с мусорным ведром стояла пустая бутылка «Курвуазье». Продолжаю спать?!

Все персонажи сего повествования не то, что вымышлены. Они — из сферы сновидений.

17.12.2012

Он так и не смог опохмелиться

Хотя только ещё заканчивался июль, обычно в этих местах солнечный и жаркий, погода была мерзопакостной, сырой и туманной. Дождик зарядил с самой ночи и почти беспрерывно сыпал водяной пылью. Городское кладбище, место мрачноватое и невеселое даже в самую безоблачную погоду, понуждало передёрнуть плечами, внутренне съёжиться и погрузиться в безысходную печаль.

Автобус «пазик» похоронной компании «Мемориал» проехал по центральным, даже местами заасфальтированным кладбищенским дорожкам и заелозил дальше уже по разъезженному и разъеденному жидкой грязью проезду. Памятники, могильные плиты и кресты с оградками и расчищенными проходами между ними закончились и глаз заскользил по заросшим кустарником и травой могильным холмикам с покосившимися, гнилыми или ржавыми атрибутами кладбищенского обустройства.

Наконец автобус остановился возле нескольких рядов ещё свежих холмиков. Только некоторые из них выделялись деревянными крестами и простенькими венками. Это был, скорее всего, участок для «социальных» погребений, то есть для самых непритязательных и бренных по итогам завершения своей земной юдоли тел.

Из автобуса резво выскочили двое мужиков из могильной команды, отработанными до автоматизма движениями стали извлекать гроб и размещать его на подставке под моросящим избыточной слезой небом. За ними вышли всего лишь четверо участников похоронной процессии. Две женщины, одна преклонных лет, вторая — лет пятидесяти. И двое мужчин, один крепкий и весь респектабельный, примерно сорока лет, другой уже пожилой, худощавый. Раскрыли зонты и неуверенно приблизились к установленному гробу с покойником. Что и как надо делать, хорошо знали только кладбищенские работнички, они и стали руководить дальнейшим ритуалом, чтобы не затягивать время.

Ритуал был самый простой, без религиозных церемоний. И как только покойника открыли для прощания, дождь резко усилился и все четверо приблизились к гробу, закрывая его и себя зонтами. А когда самый молодой и респектабельный мужчина без особой деликатности произнёс что-то вроде того, что покойный как жил в грязи, так в грязи и уходит, зонт над ним вдруг резко схлопнулся и вся вода ливанула на него, разбрызгиваясь на вздрогнувших от неожиданности людей и на безучастный ко всему труп. А так как ветра, от которого зонт мог бы сложиться, не было, то все присутствующие оторопели, а могильщик, который был менее своего напарника возрастом и может потому ещё не утратил остроты восприятия, крякнул в сторону:

— По-ходу, так и не смог мужик опохмелиться…

Он-то, скорей всего, хотел выразить, что такая вот чертовщина происходит, поскольку «клиент» отошёл в иной мир без опохмелки. Ну и, типа, вода уже не опохмелит бедолагу. Но как бы лишенная глубокого смысла фраза для знавших, как жил покойный, стала прямо-таки пророческой…

Если хотите просечь этот скрытый смысл, слушайте дальше краткую историю жизни и смерти.

Жил-был мальчик, родившийся в послевоенные хоть и трудные, но полные надежд годы. Школа, армия, потом работа — стандартный набор. Но не совсем стандартный при этом характер. Неуживчивый, как ещё говорят, своенравный. Тянуло всё показать себя, а в победители соцсоревнования не тянуло совсем. Проще всего — прикинуться блатным, загульнуть с друганами в кабаке. Но как-то нарвался на настоящих блатных и хорошо получил. А когда после этого лечился, встретил хорошую девушку, которая его пожалела. Загорелось жениться, а там и сын родился. Но обыденная семейная жизнь быстро надоела, и любовь прошла. Опять забегал, сначала втихаря загуливал в командировках. Потом уже перестал стесняться, а когда в семье начались из-за этого конфликты, бросил жену с маленьким сыном. Может, сначала о нём вспоминал, но даже не показывался, а со временем — вообще забыл. Так же, как до этого забыл о родителях и не хотел знаться со старшим братом, который стал «начальником» и надоедал нравоучениями. Свобода ведь превыше всего. Свобода — это когда с кем хочешь, когда хочешь и сколько хочешь. Но время идёт в свою сторону. В душе пустота, а чтобы еще чего-то хотелось, надо дозы увеличивать. Потом на «столичную» уже не хватает, только на обычную… К расцвету сил силы были уже не те, а дружба с головой закончилась, так и не начавшись. К этапу подведения итогов остался один с проживанием в комнате коммунальной квартиры, соседи за хамство и пьяные загулы желали ему только одного — быстрее бы допился и освободил жилплощадь. Не оставил его только брат, приходил, подкармливал и лечил. Но когда брат сам заболел и вскоре умер, опекать престарелого забулдыгу стало некому…

Рабочие с какой-то поспешностью заколотили гроб, подхватили и потащили к разверстой могиле. Провожающие пробирались за ними между обрызгивающих кустов по мокрой траве, избегая вступать на скользкую глину вперемешку с грязью. Остановились у могилы. Гроб ушел вниз, в могильной тишине гулко застучали по его крышке большие комья глины и земли…

В последний земной путь упокоившееся тело спровадили первая жена, сын и племянник с племянницей. Соседям уже умерший брат погребенного как-то оставлял номер своего домашнего телефона, по нему они дозвонились и сообщили.

Тот, кому никто не нужен, сам становится никому не нужен. Это не нравоучение. Это одна история жизни и смерти. Поучительная или нет, судите сами.

20.08.2013

Машину угнали…

Звонок мобильника в самую рань, когда сон никак не даёт очнуться, всегда, мягко выражаясь, неприятен. Иногда даже омерзителен.

— Ты чё, спишь?

Нет, чтоб тебя, бессонница мучает, аж одеяло заворачивается… — на языке висит ответить. Но зная, что Санька просто так, для прикола, тревожить не будет, сурово вопрошаю:

— Чего надо?

— Да вот (серию непечатных выражений опускаю, потому что затрудняюсь повторить) … Машину угнали…

Вот тебе раз. Трагедия. Санька купил «двенашку», которую редкие и вынужденные фанаты отечественного автопрома ещё обзывают «дюжинкой», у своего брата только недели две тому назад. Ещё обмывать не закончил. Машинка трёхлетняя, в очень приличном состоянии, небитая. Он её даже боялся в свой гараж ставить, загонял на платную стоянку.

Санька — весьма крутой и многоопытный строитель, старший мастер местного управления «Газстроя». Его управа находится далековато, на другом конце города, на общественном транспорте туда добираться нереально. Ездил он на неоднократно убитой, но чудом воскресающей «копейке», сохраняя к ней невиданную для большинства мужиков преданность. Даже после того, как его сын, взяв покататься, чуть не отправился на тот свет из-за вылетевшего шарового подшипника. И вот, только обзавёлся приличной машиной — и на тебе!

— Откуда угнали?

— Да вот вчера… это, после работы… Ну, а вообще, от магазина…

Это была очень содержательная информация.

— Какого магазина… Так, а когда?

— Да говорю же, по-ходу, вчера.

Это ещё более интригующий поворот.

— Так какого же ты сейчас только звонишь?

— Ну, так это… ехать надо… Чё-то делать… Ты скажи, чё делать?

С учётом опыта былых взаимоотношений стало понятно, что к Саньке сознание вернулось совсем недавно. Незадолго до реализованной мысли позвонить мне. Свой действительно немереный строительный опыт он регулярно разбавлял водкой с пивом в разнообразных сочетаниях: то водку с пивом, то пиво с водкой, — в зависимости от настроения, времени года и других обстоятельств.

— Подходи через полчаса в гараж, я как соберусь, пойду за машиной.

Гараж был в прямой видимости из окон его квартиры, а от моего дома — наискосок, через два двора пройти.

У Саньки, как всегда по утрам, щёки хоть и бритые, но безнадёжно мятые, взгляд — косит куда-то вниз и в сторону. И мощный выхлоп, слегка смягчённый жвачкой «Арктическая свежесть». Пока едем до города, он сбивчиво, путано и местами противоречиво разворачивает следующую версию вчерашних событий.

После работы он якобы сразу устремился домой. По дороге заехал в магазин, стоящий на бойком перекрёстке. Зашёл минут на десять, а когда вышел — машины нет. Судя по картине, вырисовывающейся из его многоэтажных словесных построений, в жутком нервном беспокойстве он опросил всех, кто там стоял, — увы, никто ничего про его машину сказать не мог, ничего подозрительного не заметили. Оббежал все ближайшие дворы, чуть не весь квартал — машины и след простыл.

Мне эта версия сразу показалась сомнительной. Саньку я не представлял одиноко устремлённым после работы домой, а трезвым — тем более. Поэтому сразу спросил, в какое это было время, был ли кто с ним ещё, а главное — кто сидел за рулём, неужели сам?

Сашок от вопросов встрепенулся и сюжет истории стал закручиваться. Он тут уже вспомнил, что за рулём был Богданыч. Легендарную Санькину «копейку» уже подхватил сынок, а на новой тачке он ездить ещё не «приспособился» (оно понятно, некогда, никак не выходит перерыва между возлияниями). Вот он и определил своим личным шофёром многоопытного водилу Богданыча, который когда-то в молодости крутил штурвал «БелАЗа». Богданыч теперь работал в этой же стройконторе на служебном автобусе, а проживал с нами по соседству. Автобус он оставлял у управления или на промплощадке, а на «двенашке» рулил до Санькиного дома, потом авто помещал на платную стоянку. А утром забирал и доставлял начальство на работу.

Далее событие освещалось уже с поправкой, что за рулём был Богданыч. И так же всё случилось, когда заехали в магазин. То есть Сашок туда зашёл на десять минут, а когда вышел — нет ни машины, ни Богданыча. Далее — уже упомянутый ранее шок, выражающийся в изощрённых словосочетаниях, и не давшие результата поиски. Но теперь получалось, что либо Богданыч без спросу уехал, либо машину угнали вместе с ним. Что уже претендовало на серьёзный криминал.

— Так, а ты Богданычу звонил?

— Не отвечает, не доступен.

— А к нему домой?

— А откуда я квартирный телефон знаю? Я его по мобиле набираю… Слышь, это… дочка его сказала, что его дома нету.

— Кому сказала, ты ж наверно лыка не вязал?

— Да утром моя жена туда ходила, я-то только знаю, где его дом…

Вот так. Уже тянет на разбойное нападение с завладением транспортным средством.

— Постой, а когда и как ты дома оказался?

— А х@р его знает… Ну это… Короче, вроде тачку останавливал…

— Ну ладно, раз уж мы в городе, едем в твою контору, а если что, назад вернёмся уточнить.

При доскональном опросе оказавшихся на месте нескольких Саниных сослуживцев нарисовалась картина более развёрнутая, но вся в мутных разводах. Как часто бывает у строителей среднего руководящего звена, к концу рабочего дня, а может, ещё к середине, Санька «зацепился». Ну и понеслось… Машина стояла возле управы. Стояла-стояла, а потом её не стало. Когда, с кем и на чём наш потерпевший уехал, никто не зафиксировал. Чё с них взять, строители… Про Богданыча тоже никто и ничего не смог сказать. И охрана его сегодня не видела.

Доехав до злополучного магазина, тоже ничего нового не разузнали. Я узрел поблизости бойкую кафешку-забегаловку. Появилась надежде на то, что машину поставили куда-нибудь, сами забурились в сие злачное место, а потом по-пьяне про неё забыли. Прочесал все прилежащие дворы — глухо.

Итак, машины нет. Богданыч пропал. В принимающем нехороший оборот деле вполне мог появиться труп. Делать нечего. Остаётся только писать заявление в милицию. Предлагаю Сане сдаваться в райотдел. Он заметно загрустил и закряхтел, но под тяжестью доводов согласился.

Выруливаю на дорогу, а он вдруг истошно так:

— Останови-и-и…!

Я решил, что он машину свою увидел. Или в голове «прострелило», и что-то важное вспомнил. И — по тормозам. А оказалось, ему надо к киоску за «Алкозельцером»:

— В ментовку ж едем, лучше будет запах убрать…

В райотделе больше часа ждали, пока освободится дежурный дознаватель. Это была поспешно выходящая из молодых лет особа в звании старшего лейтенанта. Необиженность мужским вниманием проступали в нескрываемой небрежности и в помятой одутловатости ещё сохраняющего миловидность лица.

Стол был завален бумагами, подшивками в картонных корочках и без. Некий порядок наблюдался только на приставленной к столу тумбочке, на которой в готовности торчал электрический чайник и тосковала покрывшаяся жёлто-коричневым чайным налётом чашка.

Дознаватель нас слушала, закатывая глаза, кривя рот и всей позой мясистого тела выражая утомление надоевшими до «самого не хочу» дебильными заявителями. В это время в кабинет завалился удалой модно стриженый милицейский капитан и разразился шуточками и любезностями. Уже с полным невниманием дослушав сбивчивые Санькины речи с моими поправками и дополнениями, милиционерша засобиралась с капитаном на обед. Пришлось исторгнуть немало пыла и красноречия, чтобы уговорить её по-быстрому оформить заявление и объяснение, чтобы потом не портить процесс пищеварения.

Получив справку о регистрации заявления, потащились ещё и в ГИБДД, чтобы завели новый объект угона в план «Перехват». Так положено — перехватывать всё, что угнано.

Закончив, садимся ко мне в машину. Санька заискивающе просит меня вернуться в его управление, вспомнил вдруг про какое-то ещё срочное дело. Ладно, полдня уже хоть как вылетает.

Из управы он выходит энергичным деловым шагом. Размашисто и нагло плюхается на сиденье. Голова гордо приподнята, взгляд уже не убегает в сторону, а воплощает целеустремлённость. Ясно, что дело действительно было большой срочности, — опохмелился, гад.

— Так, теперь — на промплощадку!

— Ты с какого тут буреешь? Иди ты… (в смысле, далеко иди) … Алкашами своими командуй!

— Ты это… извини. Я же заплачу. Срочно съездить надо.

Промплощадка вообще за городом, в другом районе. Приезжаем. Останавливаюсь у ворот, дальше меня не пускают — зона строгой материальной ответственности.

— Тут меня жди.

На этот раз молчу. Любая критика уже бессильна, как и медицина тоже.

Минут через десять возвращается — и уже совсем не в своём руководящем образе и репертуаре. По-дурацки как-то лыбится, бочком-бочком и непонятно зачем тянется к моей руке. За такое короткое время нажраться невозможно, но другое объяснение наблюдаемых мной реверансов просто в голову не приходит.

— Это… Как тебе сказать… Тут моя машина стоит… Ты это, помоги заяву забрать… Богданыч, козёл, её сюда пригнал… и ночевал тут… на бензин, блин, ему не дал… телефон у него сел… урод…

— Да это ты — урод! Тут стоит? Какого тут стоит? Кто кому не дал? Вот, козлы…