Скорость тишины. Красная зона.

— Да погоди ты, — смеялся я, пытаясь вырваться. — Это ж не завтра.

— А хоть и не завтра! — Саша отпустил меня и снова забегал по гаражу. — Главное — мы идем к этому. Мы вместе, а все остальное — детали.

Он снова сел за ноутбук и включил запись.

— Смотри сюда, — он ткнул пальцем в экран. — Вот этот поворот. Видишь, как они тормозят? А надо позже. Надо на грани, на зубах, но позже. Я тебе потом покажу, на стенограмме…

Я слушал его вполуха, смотрел на экран, пил пиво и чувствовал, как внутри прорастает что-то новое. То, чего я раньше не знал. Надежда? Вера? Мечта?

Наверное, все сразу.

За окнами гаража темнело. Где-то лаяли собаки, проехала машина, кричали пацаны во дворе. Обычный вечер в обычном городе. Но для нас он был особенным. Потому что именно тогда, в этом гараже и с потрепанным ноутбуком, мы решили, что будем жить по-настоящему.

Саша говорил без остановки. Строил планы, рисовал траектории, объяснял, как надо проходить серпантины. А я сидел и слушал, и мне казалось, что в его голосе звучит музыка.

— Штурман, — окликнул он, перестав жестикулировать. — Ты знаешь, почему я хочу, чтобы именно ты был моим штурманом?

— Потому что я дешевый?

— Потому что ты не боишься, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Ты думаешь, что боишься. Ты себя считаешь трусом, осторожным, правильным. А на самом деле ты смелый. Самый смелый из всех, кого я знаю…

— С чего ты взял?

— С того, что ты со мной, — Саша улыбнулся. — Со мной же никто не выдерживает. Я псих, ненормальный, с приветом. А ты держишься… И не просто держишься — ты меня направляешь. Ты моя страховка, мой тормоз и моя совесть.

Он хлопнул меня по плечу.

— Без тебя я бы давно разбился, Данек. Ты — мои глаза на затылке. Запомни это.

Я запомнил все: запах масла и бензина, пиво из кружки, экран старого ноутбука, счастливые глаза Саши. Я запомнил, как мы мечтали. Как строили планы и как верили, что все получится.

И запомнил это, потому что через два месяца Саши не стало… А мечта осталась. И эти глаза на затылке, которые он во мне увидел, остались. И вина за то, что я не смог его уберечь, осталась.

(Регина)

Я смотрела на Дэна, который сидел на полу, сжимая в руках старую фотографию, и чувствовала, как сердце сжимается от боли. Он не рассказывал мне про этот вечер. Никогда. Я знала только обрывки и кусочки, которые он выдавал в минуты откровенности. Но сейчас, глядя на его лицо, на то, как дрожат его руки, я видела всю историю целиком…

Тот парень с фотографии — Саша — был жив. Он стоял рядом с Дэном, обнимал его за плечи, улыбался. Он не знал, что через два месяца умрет. И он не знал, что его лучший друг будет носить эту вину в себе всю жизнь…

Я подошла к Дэну, села рядом, и обняла его.

— Расскажи мне о нем, — попросила я тихо. — Каким он был?

Дэн молчал долго. Я уже думала, что он не ответит. Но потом он заговорил.

— Он был… ярким. Слишком ярким. Как фейерверк. Когда он входил в комнату, все вокруг начинало двигаться быстрее. Он говорил громко, смеялся громко, жил громко. Никогда не унывал, не сомневался, не боялся.

— А ты боялся?

— Я боялся за него, — Дэн усмехнулся. — Все время. Он был бесстрашным до дури. Лез туда, куда умные не суются. И я всегда был рядом, чтобы поймать, если упадет.

— Поймал? — спросила я шепотом.

Дэн покачал головой.

— Не в этот раз…

Я обняла его крепче. Слова были не нужны. Иногда молчание говорит громче.

На столе лежала старая стенограмма, которую мы открыли вчера. Ровные строчки, пометки красными чернилами, и в углу — «Данек, ты придурок. Расслабься, мы справимся».

Саша знал, что Дэн будет волноваться. Знал и оставил ему эту записку. Как будто предчувствовал, что через много лет она станет мостиком между прошлым и будущим.

— Знаешь, — сказала я. — Мне кажется, он был прав.

— В чем?

— В том, что ты его глаза на затылке. Ты и сейчас видишь дорогу раньше, чем она появляется. Просто теперь ты видишь ее для нас двоих.

Дэн повернулся и посмотрел на меня. В его глазах стояли слезы.

— Ты правда так думаешь?

— Правда, — я взяла его за руку. — И знаешь что еще? Я думаю, что он бы гордился тобой.

Дэн закрыл глаза и прижался лбом к моему лбу.

— Спасибо, — прошептал он. — Что не боишься моего прошлого. И что веришь.

Я улыбнулась.

— А ты верь в меня. И все получится.

За окном светало. Ночь заканчивалась и начинался новый день. Мы сидели на полу, обнявшись, и учились жить дальше. Вместе. С памятью о Саше, с его мечтой, с его верой в то, что его штурман — лучший.

Глава 4. Стенограмма (Регина).

Третий день подряд я просыпалась под звук клавиш.

Дэн сидел за столом с ноутбуком, перед ним была разложена старая стенограмма, на экране замер кадр итальянского серпантина. В наушниках он слушал какие-то записи, иногда делая пометки в тетради, иногда просто сидел неподвижно, глядя в одну точку.

Я вставала, варила кофе, ставила чашку рядом с ним. Он кивал, не оборачиваясь. Я готовила завтрак, звала его — он приходил через полчаса, когда все остывало, ел молча и снова усаживался за стол. Я уходила на тренировку, возвращалась — он сидел там же. Я ложилась спать — свет в комнате горел до двух ночи.

На четвертый день я начала злиться.

Не потому, что он меня игнорировал. Я понимала — это важно. Это его способ справиться с прошлым, переварить его и сделать частью себя. Но когда любимый человек превращается в статую, которая только иногда моргает и пьет кофе, любая закипит.

На четвертый день я решила вмешаться…

— Дэн, — я подошла к столу с двумя чашками свежего кофе. — Давай помогу.

Он поднял на меня рассеянный взгляд, будто только что заметил, что я вообще тут.

— Что?

— Помогу, — повторила я, ставя чашку перед ним. — Со стенограммой. Я тоже понимаю в гонках, знаешь ли. Не первый год за рулем.

Он моргнул, посмотрел на экран, потом на меня.

— Я сам…

— Я вижу, как ты сам, — я старалась говорить мягко, но в голосе предательски проскочили нотки раздражения. — Третьи сутки сидишь. Дай я посмотрю, может, свежим взглядом увижу то, чего ты не замечаешь.

Я протянула руку к его тетради, но Дэн непроизвольно отдернул ее, прижав к груди. Жест был таким быстрым, почти рефлекторным, что я замерла.

— Регина, не надо, — сказал он. — Это сложно. И ты не знаешь нашу систему.

— Я могу научиться, — я все еще пыталась сохранить спокойствие. — Покажи мне и объясни. Мы же команда.

— Мы команда на трассе, — он отвернулся к экрану. — А это… Это другое.

— Что другое?

Тишина. Дэн смотрел на стенограмму, и я видела, как ходят желваки на его скулах.

— Дэн, — я обошла стол и встала напротив, заставляя его смотреть на меня. — Я не враг. Я не лезу в твою память. Я просто хочу помочь.

— Ты не можешь помочь, — голос его был глухим. — Ты не знаешь, как мы работали. У нас с Сашей была своя система: значки, сокращения и ритм. Ты начнешь править, и все собьется.

— Я не собираюсь править, — я начинала закипать. — Я предлагаю помощь. Посмотреть свежим взглядом, подсказать, если увижу что-то, что ты упускаешь из-за того, что просидел тут три дня безвылазно.

Дэн резко поднялся, отодвинув стул так, что тот чуть не упал.

— Мы с Сашей иначе записывали, — отрезал он. — Это не твоя стенограмма. Это наша. И я буду делать так, как мы делали всегда.

Слова ударили хлестче пощечины. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает что-то горячее и горькое. Не твоя. Наша. Я здесь, рядом, пытаюсь вытащить его из этого добровольного заточения, а он — «не твоя».

Я могла бы закатить скандал. Могла бы крикнуть, что я уже его жена, его пилот, его вторая половинка, а он до сих пор живет прошлым. Могла бы швырнуть чашку об стену или хлопнуть дверью так, чтобы штукатурка посыпалась. Вместо этого я молча пошла в прихожую…

Надела кроссовки, зашнуровала туго, до терпимой боли в ступнях. Натянула ветровку, хотя на улице было март. Дэн стоял в дверях комнаты и смотрел на меня. В глазах его было что-то похожее на раскаяние, но он молчал.

Я молча вышла за дверь. Стадион на окраине города встретило меня ветром и запахом прелой травы. Я побежала сразу, без разминки. Рванула так, будто за мной черти гнались. Кроссовки затормаживались о резиновое покрытие дорожек, ветер хлестал по лицу, легкие горели.

Я бежала и злилась. Злилась на Дэна за его упрямство. Злилась на Сашу, который даже мертвый стоит между нами. Злилась на себя за то, что не могу пробить эту стену.

«Мы с Сашей иначе записывали.»

Да плевать я хотела, как вы записывали! Я здесь, живая, рядом и готовая помочь, а ты меня даже на пушечный выстрел не подпускаешь к своему священному прошлому!

Я прибавила скорость. Сердце колотилось где-то в горле, пот заливал глаза, но я бежала. По кочкам, по ямам, по грязи. Стадион кончился, началось поле, но я не останавливалась.

«Не твоя стенограмма.»

А кто моя? Я вообще кто в этой истории? Пилот, который просто едет по трассе? Женщина, которая греет постель? Или я все-таки часть его жизни, часть его настоящего, имеющая право на свое место?

Я бежала, и злость потихоньку выходила из меня с каждым выдохом. Потому что где-то глубоко внутри я знала ответ: я знала, что Дэн не хотел меня обидеть. Что он не ревновал меня к прошлому — он сам был заперт в нем, как в клетке. Что фраза «мы с Сашей» — это не про то, что я хуже. Это про то, что он пока не умеет иначе.

«Представь, что у тебя была правая рука», — говорила я себе, переходя на шаг. — «Самая лучшая правая рука. Которая делала все идеально, без слов и на рефлексах. А потом руку оторвало. И ты живешь с этим, учишься делать все левой. А левая — это я. Я пытаюсь стать его новой рукой. Но он все еще помнит, как было с правой. И каждый раз, когда левая делает не так, как привыкла правая, ему больно…»

Я остановилась, уперевшись руками в колени, и пыталась отдышаться. Вокруг было пусто: поле, лес на горизонте, небо, затянутое облаками. Ни души. Только ветер шуршит травой. Я глубоко вздохнула, распрямилась и посмотрела в сторону города. Много домов вдалеке. А там, внутри одного из домов, сидит мой мужчина и убивается над стенограммой, которая снится ему в кошмарах несколько лет уж точно.

Злость ушла. Осталась только усталость и странная, тягучая жалость. Не к себе — к нему. Дэн не монстр или эгоист: просто он пока не умеет жить иначе. Он пытается, но у него не всегда получается. И моя задача — не кричать, не требовать, не ставить ультиматумов. А просто быть рядом и ждать… И иногда бить морду, но по-доброму.

Я развернулась и пошла обратно. Дверь была не заперта. Я вошла тихо, стараясь не шуметь. В комнате горел только свет от ноутбука. Дэн сидел за столом, уткнувшись лицом в раскрытую тетрадь. Я сначала подумала, что он читает, но потом увидела, что плечи его расслаблены, голова склонилась набок.

Он спал… Я подошла ближе. Так и есть — спит, уронив голову на стенограмму. Щека прижата к странице, на лбу отпечаталась часть строчки, написанная красными чернилами. Рука все еще сжимает ручку, пальцы в чернилах. Рядом стояла нетронутая чашка кофе, которую я принесла утром. На поверхности образовалась маслянистая пленка.

Я смотрела на него и чувствовала, как комок подкатывает к горлу. Осунувшийся, с легкой щетиной и с темными кругами под глазами. Восемь лет вины, спрессованные в три дня почти без сна. Он не отдыхал: он пытался победить прошлое заранее и в одиночку.

Осторожно, чтобы не разбудить, я вытащила ручку из его пальцев. Он шевельнулся, что-то пробормотал, но не проснулся. Тогда я накрыла его плечи пледом, который всегда висел на спинке стула. Дэн вздохнул во сне и уткнулся носом в тетрадь еще глубже.

Я села на пол рядом со стулом и прислонилась головой к его ноге. Так и сидела, глядя в темноту за окном. Злости не было. Была только усталость, тепло его тела через джинсы и странное, почти материнское чувство защиты. Я хотела забрать его боль, вынуть ее из него, как занозу, и выбросить. Но на своем опыте знала, что так не работает: он должен сам. Мое дело — быть рядом, когда он устанет бороться.

В комнате тикали часы. Где-то за стеной завыла собака. Дэн посапывал, уткнувшись в стенограмму, и я вдруг поймала себя на мысли, что люблю его сейчас даже сильнее, чем в моменты счастья. Потому что в моменты счастья легко любить. А вот когда человек показывает тебе свое самое больное, слабое и человеческое, но не прогоняет, а позволяет быть рядом: вот тогда это по-настоящему.

Я не знаю, сколько мы так просидели. Может, час, может, два. Но когда Дэн вдруг вздрогнул и проснулся, я все еще была рядом.

— Регина? — голос его был хриплым со сна. — Ты чего на полу?

Я попыталась казаться серьезной (будто еще обижаюсь) и буркнула:

— Тебя стерегу…

Он посмотрел на меня, потом посмотрел назад, скорее всего на плед, которым был укрыт.

— Я… — начал он.

— Не извиняйся. Я знаю.

— Регина, я не хотел…

— Говорю же, что знаю, — перебила я. — Ты не хотел меня обидеть: просто пока не умеешь иначе. Я понимаю.

— Иди сюда, — сказал он.

Я нехотя поднялась с пола и села к нему на колени. Он уткнулся лицом мне в плечо и обнял. Я чувствовала, как он дышит — глубоко, неровно, будто пытается успокоиться.

— Я люблю тебя, — прошептал он куда-то в воротник моей ветровки.

— Я знаю, — я погладила его по голове, запустив пальцы в волосы. Не могла сдерживать улыбку. — Я тоже тебя люблю.

— Прости меня…

— Уже простила.

Мы сидели в темноте, обнявшись, и я смотрела на стенограмму, раскрытую на столе. Ровные строчки, пометки на полях, красные чернила в углу. «Данек, ты придурок. Расслабься, мы справимся».

Саша знал. Знал, что его штурман будет убиваться и винить себя, будет сходить с ума. И оставил ему эту записку, как якорь, за который можно зацепиться, когда совсем плохо.

— Знаешь, а он был мудрым.

— Кто? — Дэн поднял голову.

— Саша. Он знал, что ты будешь себя грызть и все равно верил в тебя.

Дэн посмотрел на стенограмму, и я увидела, как дрогнули его губы.

— Я не заслуживаю такой веры.

— Заслуживаешь, — я взяла его лицо в ладони. — И ты это докажешь в Сан-Ремо. Мы это докажем… Вместе?

Он кивнул и снова прижался ко мне. За окном начинало светать. Стадион за домом постепенно проступал из темноты, серый и пустой. А в маленькой комнате на краю этого города сидели двое и учились доверять друг другу. По-настоящему. Без оглядки на прошлое.

Глава 5. Чужая трасса (Регина).

8 лет назад.

Финляндия встретила меня холодом, который пробирал до костей. Я стояла у окна в гостиничном номере и смотрела на бесконечный лес за стеклом. Сосны, сосны, сосны — серые, мрачные, бескрайние. Они тянулись к небу, как острые иглы, и, казалось, не было им конца и края.

Я прижалась лбом к холодному стеклу и попыталась вспомнить, как вообще сюда попала.

Юниорский чемпионат. Звучит круто, правда? Отбор лучших молодых гонщиков, шанс заявить о себе, возможность попасть в большую команду. Мечта, ради которой я пахала два года. Работала на износ, экономила на всем, ночевала в гараже, вкладывала каждую копейку в машину и тренировки.

И вот я здесь. Одна и в чужой стране. Без языка, без команды и без поддержки.

Внизу, на парковке отеля, стояла наша арендованная «Шкода» — машина, которую я должна была пилотировать через три дня. Я уже изучила ее вдоль и поперек, облазила каждый сантиметр, но она все равно оставалась чужой. Не моей. Железкой на иностранных номерах, которая не чувствовала моих рук.

За стеной громко разговаривали финские гонщики. Я не понимала ни слова, только интонации — громкие, уверенные, хозяйские. Они были дома. Они знали эти трассы, этот климат, этот лес. А я была чужачкой, которую никто не ждал.

Я отошла от окна и села на кровать. Пружины жалобно скрипнули. Номер был, мягко говоря, ужасным — обои в цветочек, небольшая кровать и запах пыли, въевшийся в шторы. Но выбирать не приходилось. Денег было немного, а впереди еще три дня до старта.

Я достала телефон. Связь ловила, но с трудом, сообщения от мамы приходили с задержкой, а позвонить домой стоило бешеных денег. На экране застыла фотография, которую я сделала перед отъездом: наш двор, скамейка, мама машет рукой. Обычное фото, без фильтров и постановки. Сейчас оно казалось мне порталом в другой мир — теплый, понятный и безопасный.

Я смотрела на него и чувствовала, как к горлу подкатывает комок.

— Не реви, — сказала я себе вслух. — Ты взрослая, ты гонщица и ты справишься.

Но комок не уходил. Наоборот: рос, давил изнутри и разрывал грудную клетку.

Я отложила телефон, легла лицом в подушку и зарыдала. Громко, по-детски и взахлеб. Плечи тряслись, слезы заливали подушку, нос предательски тек, но я не могла остановиться. Потому что внутри меня жил страх. Огромный, холодный, как эти финские сосны.

Я боялась трассы, ведь я полностью не знала ее. Я никогда не изучала досконально этих поворотов, не чувствовала этого покрытия, не слышала этого гравия под колесами. Я приехала слепая, глупая и самоуверенная девчонка, которая думала, что талант заменит опыт. А оказалось, что талант — это просто пропуск в мир, где все решает подготовка.

Я боялась языка. Как я буду общаться с механиками, если не знаю ни слова по-фински? Как спросить, если что-то сломается или как понять, что они говорят?

Я боялась одиночества. Там, внизу, в холле отеля, смеялись и пили пиво несколько финских парней. У них была команда, друзья и поддержка. А у меня — только рюкзак с вещами и контракт, который я подписала, даже не до конца понимая, на что подписываюсь.

Я плакала в подушку, и мне казалось, что я провалилась. Что зря приехала и надо было слушать маму и идти в колледж или институт, как все нормальные люди. Что гонки — это не для девочек, не для таких, как я. Не для тех, у кого нет денег и связей.

Я не знаю, сколько я проплакала. Может, час, может, два. Но в какой-то момент слезы кончились. Просто закончились, как вода в кране. Я лежала на мокрой подушке, смотрела в стену и чувствовала странную пустоту внутри. Страх остался. Но к нему добавилось что-то еще. Злость. На себя, на свою слабость, на эти слезы, которые ничего не решают.

Сев на кровати, я вытерла лицо рукавом и посмотрела в окно. Там, за стеклом, стояла ночь. Финская, холодная, бесконечная. Где-то в этой ночи пряталась трасса, которая меня пугала.

— Ладно… Завтра я пойду и посмотрю на тебя. И ты перестанешь быть страшной.

Я легла, укрылась одеялом и закрыла глаза. Сон пришел не сразу, но пришел. Без снов, без кошмаров — просто глубокая, черная яма, в которую я провалилась до утра.

Утро было серым и промозглым. Я встала в шесть, умылась холодной водой, натянула теплый спортивный костюм и вышла на улицу. Воздух обжег легкие, запахло хвоей и сыростью. На парковке уже суетились механики, кто-то громко переговаривался по-фински или на основном английском. Хлопали дверцы машин.

Я села в арендованную гражданскую «Шкоду», которую выделили для разведки, и выдохнула.

— Поехали, Кейган, — сказала я себе. — Покажи этой трассе, кто ты есть.

Я выехала с парковки и направилась к спецучастку. Дорога петляла между сосен, и с каждым километром сердце билось все сильнее. Не от страха теперь — от предвкушения. Я ехала знакомиться. Ехала смотреть в глаза тому, что меня пугало.

Трасса открылась внезапно — лес расступился, и я увидела ее. Широкая гравийная дорога, уходящая вдаль, между деревьев. Обычная лесная дорога, каких я видела сотни. Но сейчас она была одновременно врагом, испытанием и шансом.

Остановив машину, я вышла и вдохнула полной грудью. Тишина и только ветер шумит в кронах сосен да где-то далеко кричит птица. Подошла к началу трассы, присела на корточки и провела рукой по гравию. Мелкий, острый, с примесью песка: будет скользко. Особенно в поворотах.

Я встала, села в машину и поехала. Не спеша, внимательно, впитывая каждый метр. Вот здесь прямой участок, метров триста. Можно будет разогнаться, но в конце — резкий левый. Надо сбрасывать заранее, иначе вылетит в лес. Вот здесь яма, ее надо запомнить, объезжать слева. А вот тут, наоборот, кочка — машину подбросит, надо быть готовой.

Я ехала и читала трассу. Как письмо, написанное специально для меня. Каждая кочка, каждая яма и каждый камень рассказывали свою историю. Здесь тормозили, там входили в поворот, а тут срывались в занос. Я видела это так ясно, будто смотрела запись гонки.

Страх постепенно уходил, а на его место приходило понимание. Трасса — не враг. Она не хочет меня убить, наказать или доказать, что я слабая. Она просто лежит между сосен, и ждет. Ждет, когда я ее пойму, перестану бояться и начну чувствовать. Я шла по гравию, и внутри разгоралось странное, теплое чувство. Уверенность. Я знала, что справлюсь. Не потому, что я самая талантливая или самая сильная. А потому, что я умею слушать. И дорога мне говорит.

К обеду я проехала всю трассу два раза. Сначала проехала на машине, потом пешком, запоминая каждую мелочь. К вечеру я знала эту трассу как свою ладонь. Я вернулась в отель уставшая, немного в снегу, но счастливая. В холле снова сидели те же финские парни. Они посмотрели на меня в спортивном костюме — и кто-то хмыкнул. Но мне было все равно. Я понимала то, что они вряд ли запоминали.

В номере я скинула одежду, забралась в душ и стояла под горячей водой, пока пар не заполнил всю кабинку. А потом легла на кровать — и впервые за двое суток улыбнулась. Страх ушел и остался только азарт.

Через два дня я выйду на старт. И я сделаю все, чтобы эти финские парни, которые смеются в холле, запомнили имя русской девчонки, которая приехала одна и победила их на их же трассе.

Я не знала тогда, выиграю я или проиграю. Но я точно знала, что сделаю все возможное. Потому что я умею читать дорогу. Потому что я — гонщик. Потому что страх — это просто сигнал, что надо быть внимательнее, а не повод отступать.

Я уснула с улыбкой. И мне снилась трасса. Длинная, серая, убегающая между соснами. И я лечу по ней, и ветер свистит в ушах, и нет ничего лучше этого чувства — когда ты и дорога становитесь одним целым.

Я открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок. Воспоминание было таким ярким, таким живым, что я почти чувствовала запах тех финских сосен и вкус гравия на губах. Рядом спал Дэн, уткнувшись носом в подушку. За окном начинался рассвет над полем.

Я осторожно выбралась из кровати, подошла к окну и посмотрела на серое небо. Италия ждала нас через неделю. Сан-Ремо. То ралли, куда мечтали попасть Саша и Дэн. И та, которую я никогда не видела.

Где-то внутри шевельнулся страх. Тот самый, старый знакомый. Холодный, липкий и знакомый до боли. Я улыбнулась своим мыслям и перевела взгляд на поле. Девять лет назад я точно так же боялась финской трассы. А потом вышла на разведку — и страх ушел. Потому что незнакомое перестало быть незнакомым.

— Я прочитаю тебя, Сан-Ремо, — пообещала я вслух. — Я узнаю каждый твой камень, каждый поворот, каждую яму. И ты перестанешь быть страшным.

Дэн пошевелился во сне, что-то пробормотал. Я подошла к кровати, поправила одеяло и поцеловала его в макушку.

— Все будет хорошо, — прошептала я. — Я знаю, как это делается.

За окном светало. Новый день начинался. И где-то там, в Италии, нас ждала трасса, которую мы должны были победить. Вместе.

Глава 6. Фред (Регина).

Аэропорт встретил нас гулом голосов, запахом кофе из многочисленных кофеен и бесконечной чередой людей с чемоданами на колесиках. Я всегда любила эту атмосферу — предвкушение дороги, суету, объявления о посадке, звуки взлетающих самолетов за огромными окнами.