Скорость тишины. Красная зона.

Скорость тишины. Красная зона.

Пролог. Золото страны (Регина).

Утро, Сильверстоун.

Сосны, припорошенные снегом, проносятся за окнами сплошной бело-зеленой стеной, сливаясь в визжащий от скорости ветер. Я не вижу их по отдельности. Я вижу только трассу — узкую ленту асфальта, вгрызающуюся в сугробы, и светоотражающие вешки, мелькающие как пульс. Рев двигателя заглушает все: мысли, страх, время. Есть только «здесь» и «сейчас».

— Сто! — голос Дэна в гарнитуре шлема звучит жестко, без тени сомнения. — Левым в касание!

Я даже не думаю. Мои руки живут своей жизнью. Бросок руля влево, легкий удар задним бампером в сугроб — машина вильнула, но не потеряла темпа, а наоборот, ввинтилась в поворот. Мы дышим в унисон. Он читает дорогу на два хода вперед, а я чувствую его позывные кожей. Когда мы в связке, мы непобедимы.

Финишная черта. Красный створ.

Я выжимаю педаль в пол до самого конца, до отсечки, и только за лентой давлю на тормоза. Тишина давит на уши, заполняя их ватой после рева мотора. Я сижу. Снежинки медленно падают на лобовое стекло и тут же тают. Дэн молча подходит ко мне, протягивает руку и сжимает мое плечо. Коротко и крепко. Это дороже любых криков «ура». По рации в треске помех прорывается вопль команды: мы выиграли!

Выхожу из машины. Ноги гудят после двух часов в кокпите, мышцы ноют, позвоночник напоминает о себе тупой болью — но это хорошая боль. Живая. Я вдыхаю морозный воздух полной грудью, и он обжигает легкие. Команда, радующаяся как дети, ликующие трибуны и множеством плакатов. Чувство окрыляет и опьяняет одновременно, отчего ноги так и норовят подкоситься.

Хлопья снега кружатся в свете прожекторов. Я стою на верхней ступени подиума, в одной руке кубок, в другой — откупоренная бутылка, из которой хлещет ледяной поток. Толпа внизу ликует, фотографы щелкают затворами. Дэн стоит внизу. Он улыбается, машет рукой, подставляя лицо брызгам шампанского. Смеялся, когда во время празднования с командой я вылила остатки ему на голову. Выглядел счастливым — по-настоящему, без масок, без брони.

Но я видела… Я всегда вижу.

Тень. Она ложится на его глаза именно в ту секунду, когда наши взгляды встречаются. Легкое облачко, заслонившее солнце. Он счастлив, да. Он гордится мной, он любит меня, он здесь, со мной, на вершине мира. Но там, в глубине, живет что-то темное, что этот подиум не в силах осветить. Что-то, что не лечится ни победами, ни шампанским, ни моей любовью.

Дима смотрит на золото кубка, но видит что-то другое. Кого-то другого…

Я знаю. Я догадывалась и раньше — по тому, как он замирал, глядя на трассу в Монако по телевизору. По тому, как его пальцы сжимались, когда комментатор называл имена пилотов, с которыми они с Сашей когда-то гонялись. По тому, как он отводил взгляд, когда я спрашивала: «Ты хотел бы туда поехать?». Но сегодня, на подиуме Сильверстоуна, эта тень была особенно темной и болезненной.

Номер гостиницы. Поздний вечер.

За окном тихо падает снег, заглушая звуки города. Я сижу на кровати, обхватив руками чашку с чаем. Кубок стоит на тумбочке, тускло поблескивая в приглушенном свете. Дэн ходит по комнате из угла в угол. Победа уже отпустила, оставив после себя только опустошение и этот его ноющий взгляд.

— Знаешь, что я думаю? — он останавливается у окна, не оборачиваясь. — Сан-Ремо… Ралли международного уровня. Организаторы звонили и предлагали поехать. Говорят, наш стиль прекрасно ляжет на их трассу. Горный серпантин, асфальт…

Я молчу. Сан-Ремо — это не просто гонка. Это была еще одна мечта Дэна, которая не была осуществлена. Где не побывал Александр, его пилот. Его лучший друг.

— Вернуться в гонки было правильным решением, — тихо говорю я.

— Вернуться? — он резко оборачивается, и в его глазах та самая тень. — Ты знаешь, что я нашел?

Он подходит к столу, долго возится с замком спортивной сумки, которую всегда возит с собой, и достает маленькую черную флешку. Обычную, затертую до блеска.

— Разбирали гараж Саши. Его родители попросили, прислали мне коробку с его старыми вещами. Думал, там каски, перчатки. А нашел вот это, — он подбрасывает флешку на ладони. — Он всегда все записывал. Стенограммы, заметки, планы. Диктофон включал в машине, чтобы потом разбирать ошибки. Я думал, что мы это стерли все после аварии. А он, оказывается, заранее сделал копию.

Дэн вставляет флешку в ноутбук. На экране загружается папка с датами. Я подхожу и встаю за его спиной, положив руки ему на плечи. Он открывает один из файлов. Голос Александра — молодой, задорный, живой — заполняет номер:

«…Так, Данек, штурман наш великий, давай прогоним пятый спецучасток. После того «шпильки» не зеваем, там съезд жесткий, будем резать…»

Дэн замирает. Его плечи напрягаются под моими ладонями. Я представляю, как ему больно. Как будто переживает тот момент, когда его мир раскололся пополам.

Я сажусь на подлокотник кресла и беру его лицо в свои ладони, заставляя посмотреть на меня. В его глазах стоит влага, которую он никогда не позволит себе пролить.

— Это не просто боль, Дэн, — говорю я твердо, глядя прямо в его глаза. — Это не просто память…

Я перевожу взгляд на экран, где застыл плейлист с голосом его друга.

— Это наше оружие.

Он смотрит на меня непонимающе.

— Мы не сможем вернуть его, — продолжаю я. — Но мы можем «взять» его с собой. Туда, куда он не смог приехать. Мы проедем Сан-Ремо так, как вы мечтали его проехать. Мы можем использовать его записи и пометки. Мы сделаем так, чтобы его голос снова звучал на тех дорогах. В победном тоне.

Я киваю на ноутбук.

— Давай посмотрим. Теперь это наше общее. Наш план и наша победа.

Дэн молчит долгую минуту. Тень в его глазах не исчезает, но рядом с ней загорается другой огонек. Жесткий, холодный, похожий на свет фар, разрезающих зимнюю ночь.

Он молча жмет на экране «Воспроизвести», и голос Александра снова заполняет тишину гостиничного номера, унося нас в сторону далекого итальянского Сан-Ремо.

Глава 1. Две лицензии (Дэн).

Утро встретило меня серостью за окном и странным чувством пустоты в груди. Я стоял у окна в нашей спальне, смотрел на пустырь за домом и пытался понять, что я чувствую. Страх? Волнение? Облегчение? Все сразу. В руке была кружка с остывшим кофе, который я забыл выпить минут двадцать назад.

— Если ты будешь так прожигать дыру в стекле, мы замерзнем, — сонный голос Регины выдернул меня из размышлений.

Она перевернулась на другой бок, кутаясь в одеяло, и бросила взгляд на часы. Половина седьмого.

— Ты чего не спишь?

— Не могу, — ответил я. — Сегодня последний день.

Регина приподнялась на локте, откинула с лица спутанные волосы. Даже сонная, с припухшими глазами, она была красивой. Наверное, я никогда к этому не привыкну.

— Ты волнуешься? — спросила она.

— Не знаю. Странно все. Шесть лет в одной больнице, каждый день, как по расписанию. А сегодня приду, заберу документы и все… Как отрезать кусок жизни.

Регина села, подобрав под себя ноги, и посмотрела на меня внимательно. Так, как умеет только она. Не просто смотрит — видит насквозь.

— Это не отрезать, — сказала она тихо. — Это открыть новый. Там, где вместо больничных коридоров — трассы. Вместо историй болезней — стенограммы.

Я усмехнулся.

— Истории болезней, кстати, писать легче. Там хоть понятно, что с пациентом будет через час. А тут…

— А тут я, — Регина улыбнулась. — И я обещаю, что через час с нами будет все хорошо. Иди уже. А то опоздаешь в свой последний день.

Больница встречала привычными запахами: хлорка, лекарства, разогретая еда из столовой. Коридоры, по которым я ходил тысячи раз, казались сегодня чужими. Провожающие взгляды медсестер, кивки коллег, чьи-то вопросы о погоде — все это проплывало мимо, как в тумане.

Я зашел в ординаторскую и замер на пороге.

Над моим столом висел плакат. Глянцевый, из типографии. На плакате красовалась фотография машины ралли, а рядом с ней я ф форме команды. Подпись внизу гласила: «Наш Шумахер уходит в свободный полет!».

На столе, заваленном бумагами и чашками, стоял шлем. Старый, потертый, но с одной важной деталью — на боку красовался автограф. Если присмотреться, можно было разобрать надпись: «Ким Райкконен».

— Ну как тебе? — Ивон, старшая медсестра, стояла в углу и довольно улыбалась. — Специально искали, чтобы с автографом! Правда, Ким, кажется, так не пишет, но мы старались.

Я смотрел на этот шлем и чувствовал, как к горлу подступает комок. Дурацкий, смешной, нелепый подарок. Они правда старались. Они правда хотели сделать приятно.

— Ребята, вы… — голос предательски дрогнул. — Это слишком.

— Да ладно вам, Спирс, — Ивон махнула рукой. — Ты шесть лет лечил, а мы тебе просто шлем подарили.

В ординаторской начали собираться остальные. Кто-то хлопал по плечу, кто-то жал руку, кто-то шутил про то, что теперь я буду лечить не людей, а железки. Я улыбался, кивал, отвечал на шутки, но внутри было странное чувство. Словно я уже не здесь. Словно я смотрю на все это откуда-то со стороны.

— Так, артист, — голос заведующего отделением, заставил всех замолчать. — Иди-ка сюда.

Он стоял в дверях своего кабинета — грузный, седой, с вечной усталостью в глазах. Я прошел мимо коллег и замер на пороге.

— Заходи, не стесняйся, — он махнул рукой. — Разговор есть.

Я зашел. Кабинет заведующего всегда казался мне музеем советской медицины — старые шкафы, стопки историй болезней, портрет какого-то светилы на стене. Он сел в кресло и указал мне на стул напротив.

— Значит, уходишь, — не спросил, констатировал он.

— Да.

— В гонки эти свои?

— В формулу, — поправил я мягко.

— Один черт, — он махнул рукой. — Скорость, риск, адреналин. Я, знаешь, думал, ты человек серьезный, а ты… Ладно, не мое дело.

Он полез в ящик стола и достал оттуда небольшой конверт.

— Вот, держи.

Я взял конверт, заглянул внутрь. Там лежала старая, пожелтевшая фотография. Двое парней в гоночных комбинезонах, обнявшись, стояли у машины. Я узнал Сашу сразу. И себя — молодого, счастливого, без тени в глазах.

— Откуда? — выдохнул я.

— Пациент один принес, — заведующий пожал плечами. — Лет пять назад. Сказал, что ты его с того света вытащил. А фотку эту нашел у себя в старом альбоме, решил тебе отдать. Я все забывал, а тут вспомнил. Думаю, сейчас или никогда.

Я смотрел на фотографию и не мог отвести взгляд. Саша улыбался. Широко, открыто, как умел только он. Рука на моем плече, в глазах — азарт и предвкушение. Мы тогда только готовились к тем самым гонкам. Мы еще не знали, чем все кончится.

— Ты это, — заведующий кашлянул, отводя взгляд. — Береги себя там и не гробанись. А если что — мы тебя подлечим.

Я поднял на него глаза. Сухой, ворчливый старик, который никогда не говорил теплых слов, сейчас смотрел на меня почти по-отечески.

— Спасибо вам.

— Иди уже, — он махнул рукой. — А то раскиснешь тут, а мне еще отчеты писать.

Я вышел из кабинета, сжимая в руке конверт с фотографией. Коллеги все еще толпились в ординаторской, кто-то наливал чай, кто-то обсуждал новый сериал. Обычный день. Только для меня он был последним.

— Спирс, — окликнула Ивон. — А шлем-то забери! Ты чего, забыл.

Я обернулся. На моем столе сиротливо стоял тот шлем с автографом Кима Райкконена.

— Не забуду, — улыбнулся я.

Глава 2. Старая рация (Регина).

Я смотрела на часы уже в пятый раз за последние полчаса.

Дэн должен был прийти с минуты на минуту. Его последний день в больнице. Я представляла, каково ему сейчас: прощаться с коллегами, с которыми проработал шесть лет, закрывать дверь в кабинет, в котором провел тысячи часов.

На плите что-то шипело и, кажется, подгорало.

Я метнулась к плите и схватила сковородку. Котлеты, которые я так старательно лепила, больше напоминали угольки с одной стороны. Я перевернула их и поморщилась — вторую сторону ждала та же участь, если я сейчас что-то не сделаю.

— Черт, — выдохнула я, убавляя огонь.

Готовка никогда не была моей сильной стороной. В гонках я знала, что делаю. Я чувствовала машину, чувствовала трассу, чувствовала момент, когда надо нажать на газ. А тут — газ на плите, котлеты, картошка — полная неизвестность. Мама звонила вчера и полчаса объясняла, как правильно жарить. Я записала, но, кажется, все перепутала.

Я выключила плиту и посмотрела на результат своих трудов. Котлеты напоминали подошвы. Картошка, которую я пыталась сделать пюре, комковалась и выглядела подозрительно. Единственное, что удалось — салат. Но салат трудно испортить, если не пересолить. Я попробовала. Кажется, не пересолила.

Звякнул замок входной двери.

— Я дома, — раздался голос Дэна из прихожей.

Я выдохнула, вытерла руки о полотенце и вышла встречать.

Он стоял в коридоре с большим пакетом в руках. В пакете торчало что-то круглое и явно тяжелое.

— Это что? — спросила я, кивая на пакет.

— Подарок от коллег, — Дэн усмехнулся, но в глазах было что-то теплое. — Шлем с автографом.

— Ого! Дай посмотреть.

Я заглянула в пакет и улыбнулась. Старый, потертый шлем, на боку которого было выведено: «Ким Райкконен».

— Они старались, — сказала я, пряча улыбку.

— Они молодцы, — Дэн повесил куртку и вдруг протянул мне конверт. — А это… это заведующий дал.

Я открыла конверт и достала фотографию. Двое парней у машины. Молодой Дэн — я узнала его сразу, хотя с тех пор, как я полагаю, прошло много лет — и Саша. Красивый, улыбающийся, с огнем в глазах.

— Это за день до… — Дэн не договорил.

Я подошла к нему и обняла, прижимаясь щекой к груди. Чувствовала, как бьется его сердце.

— Ты молодец, что прошел через это, — сказала я тихо.

— Я не проходил, — ответил он, обнимая меня в ответ. — Я просто закрыл глаза и шел.

— Теперь будешь с открытыми, — я подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Идем. Я там ужин приготовила.

— Ты? — Дэн удивленно поднял брови.

— А что такого? — я сделала вид, что обиделась. — Я умею готовить. Ну… почти.

На кухне Дэн посмотрел на мои котлеты и деликатно промолчал. Потом перевел взгляд на комковатое пюре и снова промолчал. Сел за стол, взял вилку и отрезал кусочек от самой удачной котлеты.

— Вкусно, — сказал он, прожевав.

— Врешь, — я села напротив. — Но спасибо.

— Нет, правда, — он отрезал еще кусочек. — Немного подгорело, но вкусно.

Я улыбнулась. С ним было легко. Даже когда я готовила угольки, он находил способ сказать, что все хорошо.

После ужина Дэн ушел в комнату разбирать вещи. Я домывала посуду и краем глаза наблюдала за ним в открытую дверь.

Он сидел на полу, окруженный снаряжением. Шлемы, комбинезоны, ботинки, какие-то тетради, документы. Все новое, пахнущее пластиком и тканью. Все его. Все наше.

И вдруг я заметила это.

В углу комнаты, отдельно от всего, лежала старая рация. Потертая, с облупившейся краской и маленькой трещина. Рядом с ней находилась новая гарнитура — профессиональная, дорогая, с системой шумоподавления, которую мы купили в прошлом месяце.

Старое и новое. Сашино и Дэна. Прошлое и настоящее.

Дэн взял в руки старую рацию и замер. Смотрел на нее, не отрываясь, и я видела, как он сжал губы в тонкую линию.

Я выключила воду, вытерла руки и подошла к нему. Села рядом на пол, обхватив колени руками. Ничего не сказала. Просто сидела рядом. Он повернул голову, посмотрел на меня. В глазах — благодарность за то, что я не лезу с вопросами, не требую объяснений.

Я встала, подошла к плите, налила в тарелку суп (хоть он у меня получился нормально) и поставила перед ним на журнальный столик. Потом вернулась на кухню, взяла вторую тарелку для себя и села рядом.

Мы ели молча. Старая рация так и лежала в углу, новенькая рация стоял рядом. Две эпохи и две жизни. Две лицензии на право быть счастливым.

— Знаешь, — сказал Дэн, когда тарелки опустели. — Я сегодня подписал бумаги. Забрал трудовую, личную карточку, все дела. И вдруг понял, что мне страшно.

— Чего? — спросила я.

— Что у меня получится, — он посмотрел на меня. — Я не смогу или голос сорвется в самый ответственный момент. И ты поймешь, что ошиблась, выбрав меня…

Я отставила тарелку и повернулась к нему.

— Слушай сюда, Даниэль Морган Спирс, — сказала я твердо. — Я не ошибаюсь в людях. Я могу ошибиться в поворотах, в стенограммах, даже в котлетах. Но в тебе — нет, ведь ты мой штурман. Ты — мой мужчина и моя вторая половинка, которую я искала всю жизнь. И если ты сейчас начнешь сомневаться, то я тебя ударю…

Он улыбнулся. Наконец-то по-настоящему.

— Спасибо, — сказал он.

— И за что же я получаю благодарность?

— Что не лезешь в душу, когда я закрываюсь. И подбадриваешь, когда я сижу и смотрю в стену. За то, что веришь…

Я придвинулась ближе и положила голову ему на плечо.

— А ты верь в меня, — сказала я. — И у нас все получится.

За окном темнело. На дворе за домом зажигались редкие фонари. А мы сидели на полу, окруженные снаряжением, и учились быть вместе. По-настоящему. Без оглядки на прошлое и без страха перед будущим.

Старая Сашина рация молчала в углу. Но мне почему-то казалось, что если бы она могла говорить, она сказала бы: «Все правильно, брат. Ты заслужил».

Глава 3. Мечта на двоих (Дэн).

8 лет назад.

Воздух в гараже пах бензином, маслом и молодостью.

Этот запах не спутать ни с чем. Он въедается в кожу, в волосы, в одежду, остается с тобой навсегда. Даже сейчас, стоит мне закрыть глаза — и я снова там. В прокуренном боксе на окраине города, где собирали по винтикам нашу первую машину.

Я сидел на перевернутом ящике из-под запчастей и смотрел, как Саша возится с двигателем. Руки в масле, на лбу — масляная полоса там, где он вытирал пот, волосы взлохмачены, в зубах — погасшая сигарета.

— Ты бы хоть зажег, — сказал я, кивая на сигарету.

— Не, — Саша мотнул головой, даже не обернувшись. — Я когда думаю, она сама гаснет. Организм такой: или мозги, или никотин. Одновременно не работает.

Я рассмеялся: Саша умел пошутить. Это был его дар — делать смешным даже самый дурацкий день.

— Данек, глянь-ка, — он вылез из-под капота и отступил на шаг, любуясь своей работой. — Красота же?

Я посмотрел на машину. Потрепанная Audi, которую мы дешево купили. Не лучшего состояния, немного погнутая, с двигателем, который мог чихать и кашлять, как старый дед. Саша перебрал ее практически с нуля. Сам, своими руками.

— Красота, — согласился я.

И это была правда. Для нас она была красивой.

Саша подошел к старому холодильнику, который стоял в углу гаража и достал оттуда бутылку пива. Дешевого, с этикеткой, которая отклеивалась по краям.

— Заслужили, — объявил он, откручивая пробку. — Стаканы где?

— Там, — я кивнул на полку.

Стаканами служили две кружки. Саша разлил пиво, и мы чокнулись. Жидкость была кислой и чуть сладковатой, но в тот момент она казалась нектаром.

— Ну, за нас, — Саша поднял свой «бокал». — За то, чтобы через год мы пили шампанское на подиуме в Сан-Ремо.

— Мечтай, — усмехнулся я.

— А ты не мечтай? — он посмотрел на меня с прищуром. — Ты вообще умеешь мечтать, Спирс? Или только в больничке своей будешь сидеть до пенсии?

Я промолчал. Тогда я еще учился в медицинском и действительно не знал, как совмещать учебу с гонками. А Саша… Саша жил гонками. Дышал ими. Для него не было ничего другого.

— Ладно, — Саша махнул рукой и полез куда-то под верстак. — Смотри, что у меня есть.

Он достал старый ноутбук с потертой клавиатурой. Поставил его на ящик, покопался в файлах и довольно улыбнулся.

— Готов?

На экране замелькали кадры. Горный серпантин, яркое солнце, толпы зрителей. Ралли Сан-Ремо. Я узнал сразу — эти гонки мы смотрели сто раз, но Саша никогда не уставал их пересматривать.

— Смотри, смотри, — он ткнул пальцем в экран. — Видишь, как он входит в поворот? Это ж поэзия, Данек. Чистая поэзия.

Машина на экране скользила по асфальту, выписывая идеальную траекторию. Саша смотрел завороженно, как ребенок на новогоднюю елку.

— Я там буду, — сказал он тихо, но твердо. — Через год. Или два. Или пять… Но я буду там.

— Будешь, — кивнул я.

— И ты со мной.

Я поднял бровь.

— С чего ты взял?

Саша повернулся ко мне. Глаза его горели — я никогда не видел такого огня ни у кого. Это был не просто азарт. Это была одержимость. Чистая, светлая, настоящая.

— С того, что ты лучший, — сказал он просто. — Я знаю кучу штурманов, Данек. Умных, опытных, с регалиями. Но ни одному из них я не доверю свою жизнь. А тебе — доверю.

Я смутился. Саша умел говорить такие вещи в лоб, без стеснения, отчего становилось неловко и тепло одновременно.

— Ты просто других не видел, — буркнул я, отворачиваясь к экрану.

— Видел, — Саша хлебнул пива из кружки. — И знаешь, что я понял? Штурман — это не тот, кто громче всех кричит «лево-право». Штурман — это тот, кто видит дорогу раньше, чем она появляется.

Он ткнул меня пальцем в грудь.

— Ты мой глаза на затылке, Дэн. Понимаешь? Я могу крутить баранку, жать на газ, чувствовать машину. Но без тебя я слепой. Как слепой щенок. А с тобой я вижу все. Каждый камешек, каждую ямку, каждый поворот, который еще не наступил.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то теплое. Мы были знакомы уже пару лет, росли в одном дворе, дрались с пацанами, бегали от ментов, когда глушили рыбу в пруду. Но таких слов Саша мне никогда не говорил.

— Ты это… — я замялся. — Перебрал, что ли?

— Не, — Саша рассмеялся. — Трезв как стеклышко. Просто хочу, чтобы ты знал и запомнил это. Мы с тобой — команда. Не просто экипаж, а команда.

Он протянул мне свою кружку.

— За команду?

Я чокнулся.

— За команду.

Мы пили пиво, смотрели на ноутбуке записи гонок, и мир казался бесконечным. Впереди было все: европейское солнце, серпантины, подиумы, шампанское. Мы были молодыми, глупыми и бессмертными.

Саша вдруг вскочил и начал ходить по гаражу, размахивая руками.

— Представь! — говорил он. — Мы приезжаем в Сан-Ремо. Нас встречают итальянцы, такие все важные, в костюмах. А мы — два парня из города, где ралли видели только по телеку. И мы делаем их всех! Всех, Данек! Локальные эти ребята с папочками-спонсорами, профи, у которых с детства все было. Мы выходим и делаем!

— Сначала бы мотор перебрать, — вставил я.

— Мотор — ерунда, — отмахнулся Саша. — Мотор — это железо. Его починить можно. А вот если в голове нет огня — никакой мотор не спасет.

Он остановился напротив меня и вдруг стал серьезным.

— Ты знаешь, чего я боюсь?

— Чего?

— Что однажды проснусь и пойму, что уже поздно. Что я старый, больной, никому не нужный. Что мечты так и остались мечтами. Понимаешь? Страшно не разбиться. Страшно не попробовать.

Я смотрел на него и понимал, что он прав. Абсолютно прав. Страшно не попробовать. Страшно состариться в своей больнице, в своей квартире, в своей обычной жизни и так и не узнать, что там, за горизонтом.

— Попробуем, — сказал я.

— Что?

— Попробуем, — повторил я. — В Сан-Ремо… Вместе.

Саша расплылся в улыбке. Такой широкой, открытой, счастливой улыбки я не видел ни у кого никогда. Он подскочил ко мне и сгреб в охапку, чуть не сбив с ящика.

— Я же знал! — кричал он. — Я знал, что ты согласишься! Данек, мы сделаем это! Мы будем лучшими!