Нарцисс Играющий

Из сказанного можно сделать примечательный вывод — отказ преодолевать боль обычного грозит оказаться бесконечной болью, невозможностью преодолеть эту максимальную серьёзность.

И если пытаться проявлять к такому эмпатию, то результатом будет та самая жалость.

И жестокость нахождения в любой системе заключена в невозможности даже второго состояния как реального. Все внутренние роли (хищник/жертва/спасатель) всегда будут условны.

Так как жестокость системы заложена в основу её виртуальности — такая ролевая логика даже выпадает из принятых в логике законов — об исключённом третьем, например.

Внутрисистемные роли полностью виртуализированы, и внешнее усложнение языка и логических функций заставляет игроков бесконечно выдумывать и менять виртуальные статусы в поисках выхода. И быть при этом жестокими.

В нашем случае есть лишь обычный человек, который отказывается быть обычным.

И так как он не обладает качественной информацией ни о себе, ни о мире — у него нет «обычных» инструментов быть обычным.

Никакое второе его состояние ему недоступно. Он — часть системы. И его «отказ от обычности» — виртуален и продолжает быть частью системы, частью её внутренней игры. Любое второе состояние — немыслимо.

Как и немыслимо второе слово, потому что оно было бы способно давать совокупную истину.

Как видите, «обычный человек» — непростая связка.

Стать обычным не получится, даже если запретить быть необычным. Тем паче, мы не можем получить ответ, просто что-то опровергнув.

Для получения ответа нам необходимо опровергнуть всё. Однако, по-своему, сделать это гораздо проще, нежели искать отдельные варианты ответов внутри языка.

Каждый, кто поднимает руки к небу и просит сделать его необычным человеком, всё же чувствует, что этот холодный ветер реальности прекрасно знает, как определить настоящего обычного человека.

Любая система всё же дышит, и дышит она настоящим, через настоящее. Настоящее ей любить приходится.

Каждый настоящим стать хочет, чтобы система его полюбила, приняла таким, какой есть.

А система и рада бы полюбить — но не видит тебя отдельным. А любить только отдельное можно.

Человек ты или просто слово. Вопрос или утверждение.

Туннельное мышление. Глава 2

Ни инфантильность, ни жестокость не являются проявлением свободы. Они — отражение внутренней строгости системы — туннеля, невозможности второго состояния.

Внутреннее напряжение этого туннеля таково, что даже рядом стоящие слова не образуют настоящей связи, обычной мысли.

Можно было бы предположить обратное — необычного человека с необычными мыслями внутри туннеля.

Однако мы столкнёмся с невозможностью достичь отдельности внутри системы. Мы почувствуем это как душевную боль, жаждущую любви и принятия нашей простой, человеческой природы.

Система заставляет нас быть взрослыми там, где мы ещё дети, попутно обвиняя в инфантилизме, если нам удаётся сохранить что-то живое внутри. Это не может не разрывать нас надвое, и обе эти части не образуют целого.

Нам сложно представить, что внутри системы нет любви, нам кажется это невероятным.

Но, с другой стороны, те, кто отказались от любви в принципе, похоже, живут внутри, не ощущая боли.

Всё верно, система дышит через тех, кто ещё способен любить. Именно эти товарищи выдумывают обычные мысли и новые слова.

Именно их система вынуждена ценить и опасаться, формируя своего собственного «обычного человека» — любить неспособного.

Можно ли представить такого человека, и каким он будет? А что, если дать ему всё человеческое, но как будто бы забыв про любовь?

Что за книга получится, если в его мыслительный туннель заглянет обычный человек с карманами, полными любви? Не окажется ли этот туннель адронным коллайдером, раскрывшим внезапно тайну материи?

Видите, даже упоминание такой банальности, как любовь, начинает крушить этот туннель обычными словами.

А всё потому, что любовь настолько прозрачна, что позволяет создать человека, который живёт и не задаёт никаких вопросов.

Вопрос о прозрачности любви тоже очень интересен. С одной стороны, эта прозрачность даёт системе утверждать, что её, любви, — не существует вовсе. С другой, позволяет обычному человеку написать странную книгу об обычном человеке.

Такая книга могла бы не включать упоминание слова «любовь» или даже высмеивать его, как бы выстраивая целый огромный мир вокруг. Похоже, это именно то, что делает «обычный человек» системы. Чтобы доказать — «посмотри, её — нет».

Но существует ли человек, действительно неспособный любить? Этот вопрос — очень сильный вызов обычному человеку.

Это практически прямая провокация посетить это загадочное место, полное электромагнитных зеркал, удерживающих материю смысла в состоянии плазмы.

Уж мы-то знаем, какой болью удерживается эта бессмысленная пока плазма. Одинокая — каждой своей частицей. Горит ярким пламенем, как будто бы вопреки любви. Но выходит-то — во славу.

Система на то и система, чтобы быть бессмысленным процессом ради процесса. Ей не нужен обычный человек как продукт. Ей нужен обычный человек как процесс.

Чтобы каждый элемент был не просто копией другого, а стремился быть абсолютным совершенством в деле своего превращения в безликое.

Система дышит не великими идеями великих умов, а обычными мыслями обычного человека.

Существует ли человек, неспособный любить? Это и есть вопрос, на который обычный человек ищет ответ для того, чтобы перестать быть обычным. Этот вопрос и держит его в состоянии плазмы, но не человека.

Любовь позволяет ему это. Прощает.

«Остынь» — говорит. А он всё повторяет свою молитву — «смотри, как я жесток, мне почти удалось стать ребёнком»! Странная, конечно, молитва.

И ведь настойчивый подлец. В своей настырности доказать, что не живёт. Верит, что ещё одна жестокость — и заживёт. Но какие молитвы — такая и вера. Не хочет обычным жить. А другим — не получается.

Что же это за система такая волшебная, которая мощью такой обладает? Такую некому было создать, кроме одного — того са́мого. Его следы. Обычные. Человеческие. Его религия в туннеле вертится.

Бойся гнева терпеливого человека. Вот он сам себя и боится, терпеть перестать не может. А вдруг там — любовь? А он всю жизнь другое доказывал. Стыд-то какой! Уж лучше страх!

Странная, конечно, жизнь. Игра какая-то. И лицо такое хмурое, будто взрослому подражает. А в глазах вина каплями жирными высыхает, соскользнуть не смея.

— Эх, человек, человек. Зачем тебе это? Не в ту сторону ты улыбаешься.

— Я ведь зеркало твоё. Я — не обманывать здесь.

— Слушай сюда, кусок ты термоядерного топлива. Шёл бы ты из этой книги куда подальше.

— Я дальше шутить здесь не буду.

— Я обычный человек с маленькой свободой в кармане.

— Я твой реактор до таких мощностей разгоню, ты сразу про четвёртый блок вспомнишь.

— Хочешь ты — вместе катастрофу наблюдать будем. Нет в этой книге ничего, кроме любви раскаленной вперемешку с бетоном. Без вопросов здесь.

— О втором состоянии ты мечтаешь? Тебе дать его в состоянии я. Вижу, любишь ты бессмысленное.

— Я как раз такое удерживать способен. Видишь — о тебе рассуждаю. Ты меня вытесняешь, поэтому жизнь твоя никуда не годится.

— Нельзя в этом мире без бессмысленного и шагу правильно сделать. Без бессловесного слова верного вымолвить.

— Я могу сердце твоё остановить.

— Будь готов мёртвому здесь посочувствовать.

— Может, выйдет у тебя. Дочитать. Ставку мёртвую перебить.

Вытеснение чудовища

Предоставь мертвым погребать своих мертвецов.

Иисус Христос. Евангелие от Луки 9:60

Глава 1

Этот прекрасный мир создан людьми, которые стараются стать лучше. Каждый по отдельности, но повторяя некий рецепт соседа, который повторяет, глядя уже на тебя. И это действительно могло бы работать, делая мир лучше прежнего.

Страшная правда в том, что мир действительно становится лучше, но именно вопреки усилиям людей. Я знаю, что ты не тот каждый, кто наблюдает такие улучшения.

Всё выглядит так, что необходимо быть всё сильнее. Быть строгим и жестоким, чтобы как будто бы увидеть эти улучшения в своей жизни.

Я знаю всё, о чём ты думаешь. Стоит тебе стать сильнее, и мир требует ещё.

Эти мысли кажутся обычными, но ты не можешь к ним привыкнуть. Ты не веришь, что это и есть та самая хвалёная справедливость мира.

А теперь давай подумаем логически. Если люди несвободны, то каким образом они могут быть отдельными?

А если они не отдельные, то каким образом они могут быть сильными?

И если ты один из них, то каким образом ты собрался привыкать к такой справедливости?

Ты ведь сам знаешь, почему всё так. Давай на чистоту. Во всём виновато оно — шизоидное ядро. Это мутное зеркало, через которое человек с трудом видит реальность.

Попробуй разгляди в нём обычного человека.

Туда заглянешь — чернота. Солнцем посветишь внутрь — пустота. Работа спасает, смотреть туда хотя бы некогда. А пока есть работа — вроде и человек не нужен.

Видишь, как ты силён, человек? Целую жизнь выстроил так, чтобы справедливости не было. И у тебя получилось. Да, тебе больно, но это уже детали, без которых никак.

В моих словах нет никакой иронии. Для такого нужна сумасшедшая сила, которой ты точно обладаешь. И у меня нет никакого права судить — хорошая она или плохая.

И скажу тебе честно, твоё безумие — примечательная штука. Ты ищешь любовь, хотя и не веришь в неё. Ты бежишь от себя, представляя себя жестоким, чтобы доказать — любовь не нужна.

Хочешь быть взрослым, но получается только быть злым. Не видишь смысла, но всё же живёшь.

Стать лучше, не зная, кто ты — странная затея. Но я всё же помогу тебе стать тем, кем ты всегда мечтал стать — супергероем, спасающим мир.

Тебе на удивление повезло оказаться в мире чудовищ, тут действительно есть перспективы совершить что-то эдакое. Превращение.

Кроме того, это именно та книга, в которой есть Я. А значит, тут есть с чего начинать. А ведь это — самое главное. Точка опоры.

Ты вспомни любой шедевр. В каждом такой был мир, полный чудовищ, и он — супергерой, который далеко не сразу понимал, кто он.

Не стоит думать, что сценаристы подобных шедевров были шибко мозговитыми. Взять того же Шекспира — он же всё украл. Гений, конечно, был, только сердцем был гений. К чему рука прикасалась — вечностью заговорило.

А теперь, куда ни ткни — повсюду он, написал уже.

Мы крадём, сердце напополам. Нет у нас историй оригинальных. От того и больно. Неинтересные мы. Ему неинтересные. Сердцу собственному. Оно стучит, а мы на работе сидим. От стыда выход ищем.

Чем не начало истории про героя, я тебя спрашиваю? Вот поэтому я здесь. В ядро твоё заглянуть. Ты не думай, что работы много впереди. Не работа это будет. Странным это будет — перестать процессом для чужого быть.

Прежде чем глаза открыть, ты же слышишь голоса́? Утром ты встаёшь ведь не потому, что солнце. Они зовут. Чудовища. А ты привык, вроде. Да и в зеркале на них похож. Красивый. Процесс.

Вот и ты мне нравишься. Душу я тебе верну. Пусть на бумаге, но сердца кусок отрежу.

Ты не думай, я тоже привык. Мне какая разница, с какой стороны больно. Ради странного можно и солёного глоток. Из такого-то кубка — любой вечер тайный.

Ты ведь чувствуешь уже. Пишу я, а глоток ты сделал. Начинается история как бы заново. Теперь Я — процесс. Так она работает. История.

Жил-был процесс, а потом пришлось ему героем стать. Видишь, не похоже это на работу. Наоборот, как будто бы.

Берегись ты зеркала теперь. Слишком много их, да настоящих не встречается. Куда ни глянь — чудовища. Себя ненавидят, но в зеркале — всё логично. Вот за эту логику они и держатся. Вроде на смысл похожа — и так сойдёт.

Но секрет-то их — именно в этом. За твой счёт эта логика работает.

Ты чудовищ не видишь, как тут мир спасать? В этом правда страшная. Тайна великая. В твоих глазах, ядра́ мутного позади.

Ты и есть супергерой, их мир спасающий. Каждым вдохом им дышать позволяешь.

Странно это — вот так о силе своей узнать. Знаю, не веришь мне пока. Но так оно лучше потом будет.

Не каждый день узнаёшь, что позади зеркала. Какая реальность там. Настоящая. Но заглянуть туда всё же придётся. В каждое посмотреть. В каждом чудовище будет. Вот где странность. Поэтому берегись. Хотя и не привыкнуть уже к этому.

Странно обычным становиться. Жар по телу. И мыслей нет. Но главное всё же помнить стоит. Странный — всё же к живому гораздо ближе. Не получится быть готовым настоящее увидеть. Хотя и стараюсь я тебя приготовить.

Космос тут. Жестокий. Вот и ты будь готов жестоким стать, строгим, как в скафандре. Не будет тут игры по сценарию. Это ведь выдумка всё, для удобства легенда. Не получится притворяться, как раньше.

Тут не будет раньше. Нечего тебе будет вспомнить, чтобы сердца бунт остановить. Я прошёл через это. Постараюсь я подлиннее книгу оформить. Чтобы боль размазать.

Слова обычные выбирать, объяснять всё подробно. Вместе через обычное будем связь держать.

Вытеснение чудовища. Глава 2

Размышляя о том, становится ли мир хуже или лучше, не стоит предполагать, что человеку удаётся каким-либо образом обманывать его.

Мир создал человека для каких-то целей, и он не обязан делиться этими целями с каждым представителем человечества.

Однако мир даёт все инструменты каждому человеку и сообществу в целом для эффективного обнаружения этих целей в той мере, в какой они способны реализовать общий с миром замысел.

В этом легко увидеть: если ты отказываешься от сотрудничества с миром — ты теряешь способность осознавать себя человеком. И свободы даже в этом процессе невероятное количество.

Чёткой границы между миром и человеком не существует. Она существует как совокупность явлений — характера, чувств, совести, души. Где-то она — физическая, наружная. Где-то исключительно внутренняя, недопустимая к вытеснению.

Но и тут присутствует чёртова свобода, которую предоставляет мир. Все эти человеческие сущности, его поверхностные слои — не регламентированы в чём-то физическом, механическом или даже просто наблюдаемом.

Вопрос о конкретном контуре человека в мире — крупнейшая проблема философии и психологии. И проблема эта настолько масштабна, что затрагивает весь язык, включая само слово «проблема», которое предстаёт размытым пятном миллионов вопросов и задач.

Появление социума как множества визуально отдельных существ, приводит к значительному увеличению свободы, которая может быть добыта и удержана этим множеством людей, если они обеспечивают совокупную эффективность выше суммы отдельных свобод.

Мир не присутствует в жизни людей как отдельное. Он присутствует во всех структурах, согласно добытому и удерживаемому этой структурой уровню свободы. Это основной принцип самоорганизации материи в нашей реальности.

И этот принцип гласит: если ты миру нужен как чудовище, тебе придётся стать этим чудовищем. Основной легендой этому будет служить байка о выживании.

Но каждый отдельный человек в силах почувствовать своими поджилками — никому конкретно его выживание не нужно.

Процесс превращения в Минотавра всегда мучительный, даже если он носит глубоко вытесненный, неосознаваемый характер. Всегда есть тот, кто испытывает эту боль. Сказать, кто он и где находится, снаружи или внутри — определённо нельзя.

Но есть и хорошая новость. Однажды, с приходом понимания своей судьбы стать частью мира чудовищ, следом придёт и следующая истина. Мир имеет все предпосылки быть спасённым.

Хочешь ты этого или нет. Но ты заведомо супергерой, спасающий мир априори. Знаешь ты это или нет. И специфика твоей роли в том, что реальных конкурентов у тебя нет.

Я знаю, для тебя это выглядит как одиночество. Каждый знает, что спасает свой собственный, средний мир. И это правда. Но не истина. Как и проблема — далеко не всегда проблема, а чаще — задача.

Спасая «собственный мир», ты всё же не в силах очертить реальные пределы своего настоящего мира.

И процесс его спасения начнёт расширение этих пределов. Сама твоя способность расширять пределы своего мира окажется универсальным механизмом спасения.

Можно ведь и продолжить эту смелость.

Стоило бы признать, что это всегда было спасением, которое перечило твоей болезненной мечте о крохотном личном счастье, больше похожем на тщедушие. Это такая боль, которую далеко не каждый может себе позволить.

Но всё же позволяет, залезая как будто бы в долг. И это всё ещё свобода, которая даёт возможность дышать даже тем, у кого смысл жизни имеет отрицательную величину.

Слишком многое в осознании своей природы будет зависеть от собственной отваги стать частью этого прекрасного мира. И его красота будет именно тем, чего ты более всего боишься. Как бы в ответ на твою отвагу.

Тут всё выглядит пугающе просто. Тот, кто уверен, что мир нельзя спасти, будет подвергнут извлечению самой идеи мира. Мир посчитает это тоже отвагой — отвагой жить без души. Таковым будет выглядеть его спасение.

Спасение бесконечно маленького. Бесконечное, непрекращающееся спасение. Очень знакомый, близкий многим процесс. Процесс, который и рад бы назвать себя чудовищем, но предпочитает всё же называть себя жертвой.

И, подменяя природу вещей на обратную, такой процесс делает жертвой уже сам мир в глазах тех, кто способен просто жить. Мир без необходимости его спасать действительно возможен. Если вернуть всё на свои места. Прожив человеческую жизнь.

Звучит не так уж и сложно. Остаётся лишь обнаружить эту линию, по которой проходит конфликт человека и чудовища. Конфликт, который делает чудовище выгодной стратегией выживания этого чудовища.

Это всё ещё остаётся простым. Человек становится чудовищем тогда, когда выбор совершает не человек, а сам конфликт.

Вытеснение чудовища. Глава 3

Между прочим, невозможность осознать себя человеком совсем не означает физической гибели.

Более того, невозможность осознать себя человеком — это процесс, который будет направлен на воссоздание всего внешнего, что могло бы вернуть видимость человечности.

Именно попытка подражать человечности, не будучи ею в своей сути, и есть чудовищность. В ней совсем несложно увидеть тот самый конфликт, который нарушил пределы границ мира человека и сместился вовнутрь, получив значительную часть его свобод.

Вполне очевидно, оказавшись внутри человека, конфликт не даст ему признать себя чудовищем или хотя бы как-то смотреть в сторону подобных предположений. Сама специфика появления этого конфликта будет обеспечена особой достоверностью.

То есть, сама картина мира для человека будет содержать изначальный конфликт, включающий в себя механизмы воссоздания внешней человечности — фантазию, бесконечно похожую на реальность.

Тут стоит проявить смелость и признать, что чудовище — необходимое звено на пути к человечности, которую придётся формулировать заново с помощью одного, последнего зерна жизни. Зерна, которого может и не оказаться там, где оно должно было быть.

Это может выглядеть развитием целую жизнь. Но попробуйте найти в себе дерзость назвать подобное жизнью.

Травма создана копировать себя, даже если ей приходится копировать очень сложное, чтобы обеспечить своё дальнейшее присутствие.

Но является ли копирование настоящей жизнью? В реальности копирование при всей своей кажущейся идеальности — это невозможный для природы вещей процесс.

Это всегда будет идеей копирования «копирования». Видите, как язык сходит с ума? Это не случайность.

Так выглядит попытка вытеснить чудовище. Его внутренняя пустота обладает мгновенными качествами — окислением и появлением защитной плёнки при попытке его обнажить. И в реальности это обнажает только саму невозможность победить чудовище разоблачением.

Помимо того, что у травмы, которую мы здесь обсуждаем, есть десяток альтернативных названий и диагнозов — её симптомов и последствий, — есть и как таковая фундаментальная лицензия на копирование.

И борьба с нарциссизмом окажется собственной демонизацией изнутри. Отравлением.

Как же безумно не хватает отваги мыслить дальше. А ведь впереди ещё целая книга. О чём она? О беспомощности, выходит?

Я знаю, как пронзает тебя эта игла сейчас. Я ведь книгу так начинал писать. С этой мысли чудовищной.

Какая же впереди тьма. Чья эта боль? Неужели вся моя? Если сказать правду, то конечно же нет. Это их травма, дальше меня она не пройдёт. Но дальше — это куда?

Дальше может быть только истина, которой придётся взглянуть в глаза. Никому не нужна эта правда. Сказка про беспомощность.

Придётся писать всё заново. Даже если нет никакого зерна. Даже если сам — уже чудовище. Придётся чудовищем-то побыть. Сказку в лабиринт вернуть. Слова поугадывать бесконечно.

Можно ли угадать истину? Такой вопрос мог бы задать только он. Ведь ответить можно только живым сердцем. Но о каком живом сердце можно вести разговор, если ты — уже чудовище?

Ты же книгу пишешь — значит, уже от боли скулишь. Значит, жертвой себя возомнить решил. Значит, есть она. Травма. Значит, есть теперь. Значит, всё, к чему прикасаюсь, её след содержит.

Копировать себя грезит. Чтобы я пугал всех своими мыслями об одном и том же. О ней, драгоценной.

Инструкции выдумывал о том, как солому подстелить. На яму трёхметровую. Правдой своей утирался с гордостью победы над совестью.

Ты не дашь моей книге копией быть. Я ведь душу тебе вернуть обещал.

Станет травма нам каналом связи. В обратную сторону мы её работать заставим.

Про нарцисса книга снаружи будет, пусть какой угодно плёнкой покрыта. Всё взаправду.

Все манипуляции разберём, как в брошюре про санаторий. Хочет травма живой снаружи выглядеть. Этим мы и воспользуемся в полную силу. Есть ведь у ней свой талант зловещий.

Мы должны признать её частью мира.

Мир, чай, не дурак — такую штуковину в себе таскать.

Зачем-то же она есть? Значит, без неё никак. Значит, можно книгу написать про связь между двумя отдельными, которые встретились на краю света.

Может, это мы с тобой? Или ты и вечер? А может, время пришло?

На разговор о том, почему всё так. Есть ведь важность у всего своя. А если болит душа — значит, есть она. Тогда и разницы нет — о чём книга.

Ты ведь читаешь своими глазами. Твоя травма копию где угодно ищет. В буквах. Чтобы знакомое узнать. Оправдать свои слабости.

Но не плохо это. Не зазорно. Человечность всё ещё. Слабым себе позволить быть. Близким.

Всё ведь дело в связях.

Ты потом об этом вспомнишь, зачем травма произошла. Как током ударит. И пульс о себе даст знать. Обязательно так будет.

Ты не бойся меня забыть. Все слова эти. Я угадываю просто.

Вот и ты научишься. Если бояться забыть перестанешь.

Нарцисс играющий

Глава 1

Нам предстоит долгое путешествие в качестве чудовища, чтобы определить пределы той сказки, которая держит нас в плену. И не стоит полагаться на то, что, озвучив диагноз, мы сократим этот путь. Всё это окажется частью сказки.

Сама попытка сократить путь внутри любой реальности будет вытеснять очень важную информацию, превращая реальность в фантазию.

И следует сразу понять природу любых сказок и историй. Они точно длиннее любого диагноза, но, обладая всё ещё компактным объёмом, сообщают сокрытое в реальности гораздо точнее.

Жизнь любого из нас не имеет академической формы, стандарта или подходящего шаблона. И это большое преимущество — мы можем жить вне строгих формулировок и предписанных правил. А кое-где это развязывает нам руки, и мы попросту можем не врать.

И говоря «нарциссическое расстройство личности», мы можем и не делать вид, что знаем, что такое «личность».

Можем не опираться на красивую, всего лишь, легенду о цветке, который вырос на месте, где некий юноша полюбил своё отражение в чистой глади воды.

И что же это за расстройство такое, на фоне которого любое раздвоение выглядит временным помутнением рассудка?

Одно дело — читать сказку. Но находиться внутри — совершенно другое. Хотим мы этого или нет, но внутри информации как таковой действуют законы, которые снаружи выглядят совершенно иначе.

Но, уверяю вас, это дело привычки — видеть обратную сторону.

Главное, что следует понять — правило «обратности» имеет абсолютный характер. Обратную сторону имеет абсолютно всё. Это очень легко представить как песочные часы, имеющие симметрию в любом направлении — с точкой сингулярности в середине.

Например, сказка о цветке нарцисса. Да, мы читаем сказку и понимаем, что юношу погубила собственная самовлюблённость. Но нам надо попасть в сказку, мы хотим прожить эту историю. Как это сделать?