Нарцисс Играющий

Травма делает выгодность правдоподобной, что совсем не означает чего-то настоящего. Настоящим для травмы является возможность распространения своего механизма через информацию — копирование себя.

Каким предстаёт для вас мир — травму не интересует. С её точки зрения, вы живёте ради её распространения. Тьма или, не приведи Господь, свет — явно не те сценарии, в которых она могла бы сохранить контроль.

Парадоксальность. Вот та самая полая игла, через которую мы вернём информации её настоящие свойства. И, выйдя за пределы травмы, нам станет доступна эта самая тьма настоящего, которую невозможно наблюдать изнутри.

Вот наш роман. Мы просто сохраним детали, описывая это нечто высокофункциональное. Мы увидим этот чёрный свет и пропустим его через призму, разложив его на спектр совершенно новых слов.

Наш разговор не будет похож ни на что прежде. Можно было бы что-то придумать, но мне достаточно быть предельно точным, и это окажется безжалостно честным.

Изучая нечто, что выходит за пределы человеческой природы, жалость окажется недоступной, нелогичной. Даже стараясь использовать простые слова́, текст этой книги окажется максимально удалённым от большинства сценариев.

Он точно не создан для выживания, хотя и в результате такового. Кто из нас не мечтал встретить этого иностранного консультанта? Для многих из нас это было бы выходом, или хотя бы шансом. Разорвать заколдованный круг.

Он ведь точно существует, этот круг. У него есть своя логика, и она, выходит, достаточно крепкая, чтобы бесконечно держать внутри живого, казалось бы, человека. Куда ни глянь — всюду нужна выгода.

Тьма могла бы быть освобождением, доказательством настоящей жизни. Поэтому сжигать романы, а равно свои чувства, может лишь казаться выгодным. Но уже не для жизни. И даже не для смерти.

Вот она, настоящая жестокость травмы. Ни жизнь, ни смерть. Каждому нужен этот настоящий роман. Каждый сжигал. Каждый мечтал стать каждым, чтобы с каждым было о чём угодно поговорить.

Но без романа разговор с каждым не выглядит выгодным мероприятием. Выгодным выглядит заседание с людьми в каких-то помещениях, оказавшимися бесконечно незнакомыми. И каждый как будто бесконечно что-то предсказывает и без того известное.

Многие были бы и рады что-то сжечь, но романа-то нет, даже романтики — одни буквы, из которых не выскочить. Нет как будто бы даже слов для чувств, пусть неправильных. Будто написано уже кем-то, как быть, и нельзя иначе.

Нет никаких путей выхода, кроме как через сами буквы чёрные. Отсюда мы начнём свою геометрию менять. Другая выгода у нас будет. Необычная. И начнём мы с малого, как бы в шутку. Вечер долгий. Ночь черна.

Про любовь роман, как-никак. Твою. Другой нет.

Травма. Глава 2

Существует ли травма на самом деле? Вполне очевидно, если мы ведём о ней разговор — она существует. Опыт, пережитый не так, как мог бы быть пережит. Опыт, который, возможно, вообще не стоило переживать. Смотрите, как язык с нами говорит.

Не стоило переживать… Между прочим, тревога — это и есть главный компонент почти каждой психологической травмы. Её практически можно назвать главным источником, проводником травмы в реальность, которую человек наблюдает вопреки необходимому, справедливому.

Мир, находя очередную уязвимость у человека, наносит ему удар так, будто знает не просто о его слабых местах, а точно уверен, где и когда человек окажется беспомощным. Всё выглядит так, что миру нужна человеческая беспомощность.

И вот мы уже ведём разговор отдельно о мире и отдельно о человеке, будто бы уже разделили их. Есть нечто очень самоуверенное в таких размышлениях. Нечто, что взывает к жалости, снисхождению к раненому миром человеку.

И мы снова достигаем пределов фантазии, будто бы знаем, что такое мир, знаем, что такое человек. Но мы не знаем. Мы торопимся представлять травму как открытую и окровавленную язву, обладатель которой вздымает руки к небу и взывает к Всевышнему.

Это кажется таким естественным — поднимать руки к небу, как будто бы что-то спрашивая. Решения, ответа, справедливости. Вполне очевидно, что тот, кто так делает, считает себя отдельным от мира существом, чем, похоже, не очень-то и доволен до конца.

Каждый, кто читает эти строки, понимает, что нет ничего рационального в том, чтобы поднимать руки и просить у пустоты что-то своим внутренним голосом вслух или про себя. Начинается очень интересная игра слов, не так ли?

Что значит — поднимать руки? Что значит — просить внутренним голосом? Про себя. Даже если убрать из этой конфигурации руки, то это всё равно будет выглядеть ничем иным нежели молитвой.

Это выглядит очень заманчивым — признать, что молитва — это бессмысленная в своей сути информация, потому что является моментом слабости и обращена туда, где никого нет. Признать и продолжить свой тревожный сон в будничной жизни.

Вопрос только в том, можно ли назвать это жизнью? Многие пробуют, но вскорости у них начинается бесконечный разговор с постоянным упоминанием слова «травма», будто бы это что-то решит куда лучше, чем какая-то там «молитва».

Посмотрите внимательно. Травма — это фантазия об отдельности. Молитва — фантазия о единстве.

И сейчас это уже начинает быть серьёзным разговором. Что есть человек и как им быть в реальности?

И согласитесь, в таком ракурсе молитва не выглядит как-то слабее травмы. Всё потому, что быть отдельным от мира, у которого нет инструкции, гораздо сложнее, чем наблюдать очевидную связь, зависеть от него.

Попытка спорить с моими словами может привести вас к тому, что вы не захотите признать травму фантазией, предполагая мои размышления манипуляцией изначально.

Однако, следует держать в уме, что до тех пор, пока мы не знаем, что такое информация в своей сути, всё будет происходить в пределах фантазии того или иного качества.

Именно через понимание информации у нас будет шанс увидеть, что такое опыт в своём непосредственном смысле. И для этого понимания нам не потребуется переживать или не переживать. Преодолев пределы фантазии, мы точно куда-то попадём.

Убрав фантазию из формулы, можно совершить немало открытий, даже находясь в полной тьме. И более того, именно в пустоте у нас будет возможность узнать — кто там.

Пользуясь преимуществами того, что молитва — бессмысленная информация, мы сможем обнаружить того, кто всё же является её адресатом. И мы точно начнём располагать крайне ценной информацией о бессмысленности, которая способна расплавить тревогу как идею в ядре травмы.

Всё это выглядит очень амбициозным планом — внезапно оказаться человеком в настоящем. Ведь человеком нельзя стать как-то постепенно. Потому что нельзя залечить травму без следа. Есть только один вариант. Травма должна перестать существовать как травма фундаментально.

В силах ли сделать так отдельному интеллекту? Пользуясь, например, бессмысленной информацией?

Всякая информация внутри фантазии будет бессмысленной в конечном итоге. Однако, это именно то, что нам и надо.

Что-то точно лежит между травмой и молитвой. Какая-то очевидная тайна. Как быть человеком. Как найти в себе силы, знания, веру в то, чтобы даже предположить несуществование бессмысленной информации.

Фантазия о том, что ты — человек, который знает, — это очень сильная вера в какого-то своеобразного бога, который разговаривает некими автоматическими молитвами — программами.

И сила его веры в этого бога такова, что ничего из потока его внутреннего диалога не кажется ему молитвой. Потому что молитва в его понимании — это некий другой, особый порядок слов, совершенно не подходящий под его бытовые нужды — придумывать сценарий того, как он получит очередную травму.

Однако реальность такова, что порядок слов в молитве не предопределён.

И дотех пор, пока человек считает себя отдельной жертвой внешнего мира, всё сказанное им будет молитвой, направленной тем не менее в настоящее никуда. Вот она — настоящая формулировка травмы:

Молитва о настоящем.

Чтобы оказаться человеком, стоило бы отказаться от попыток быть богом. Сделать это в современных условиях очень непросто. Информационный мир продолжит быть фантазией до тех пор, пока сама природа информации не будет раскрыта.

Мир будет предоставлять всё новые способы, идеи и технологии, чтобы удерживать человека от человеческого на расстоянии, где ему будет представляться выгодной некая конкуренция с богом, которому чужды всякие уязвимости.

И в обратную сторону. Пока не достигнута простота чувств и сила нежности — мир будет видеться и быть сложным и жестоким, подчиняясь «божественной» травме.

Инфантильная жестокость

Глава 1

Жестокость — это отличительная черта любой травмы, которая в конечном итоге имеет своей целью передать жертве не сам ущерб, а саму жестокость.

И в истинной причине этого нет большой тайны. Попытка опровергнуть свою слабость.

Теряя от обиды свою парадоксальность, человек, совершающий эту попытку, этим подтверждает свою слабость перед лицом объективной реальности, которую он, в свою очередь, совершенно не в силах выносить.

Фантазия о жестокости как об источнике силы приводит человека к тому, что он целиком оказывается её пленником.

А такая фантазия — это совершенно не то место, откуда можно было бы выбраться с помощью мешочка добрых дел.

Сослужив такой фантазии службу единожды, человек теряет доступ к ключевым свойствам реальности. В ней не будет ни добра, ни зла, ни правды, ни лжи.

Это будет сама настоящая жестокость в жидком виде.

Любые поступки будут лишь попытками. Сила любых масштабов будет всегда недостаточной даже для прикосновения к чему-то настоящему.

Жестокость будет в самой невозможности осознать себя внутри такой фантазии. Она будет реалистичнее самой жизни, которая будет казаться справедливо жестокой.

Правда и ложь окажутся в реальности нефункциональными, художественными словами — локальным контекстом, а добро и зло — лицемерием.

Всё будет работать только ради одного. Затянуть в фантазию о силе жестокости ещё глубже.

Сам механизм жестокости заложен в абсолюте непринятия слабости как концепции, имеющей право на существование.

Жестокость — это идея доказательства не как какого-то смысла или результата, а идея доказательства как бесконечного процесса.

Доказательство как сама теорема. Сталкиваясь с такого рода информацией, человек пытается следовать своей привычной логике, не догадываясь, что это ловушка, направленная на то, чтобы обратить всё вспять.

Любые шаги для осознания этого будут всего лишь очередной попыткой сконструировать красивые слова, не рождающие при этом нового, нужного как свежий воздух, смысла.

Конфигурация таких красивых слов будет прекрасно отражать внутреннюю механику фантазии, но не раскрывая настоящих её секретов.

Это всегда будут диагнозы, личностные особенности, типы привязанности, уникальное строение нейронных связей. Что угодно, но всегда внешнее.

Судьба быть обычным человеком. Вот та угроза, от которой предлагается отказаться с помощью красивых слов. Будто бы быть человеком слишком просто, и этого недостаточно.

Это и есть рождение жестокости как концепции. Изначальная недостаточность. Речь ведь совсем не о том, что вас запугивают судьбой обычного человека.

Судьба обычного человека — информация, которая откажется быть предугаданной.

Ваши представления о «судьбе обычного человека» — это и есть изначальная иллюзия, точка входа в фантазию.

И если добавить красивую легенду о некой другой, необычной и, выходит, безопасной судьбе, то хрупкость вашей идеальной души даст трещину.

Жестокость выглядит очень логичным ответом на боль, даже если это боль от слов «обычный человек».

Жестокость не является настоящим смыслом, хотя и старается быть похожей на него. И, не являясь таковым, она становится бесконечным процессом без реальной цели, замыкаясь сама на себя.

Причинить боль, чтобы её ослабить. Для большинства это внутренний процесс. Снаружи он выглядит амбивалентным как чистая шизофрения. Однако, подвергаясь бесконечным коррекциям внутри интеллекта, это всё же как-то работает. Но через бесконечное потребление.

Внимательный взгляд будет способен обнаружить, что ядро жестокости как проявление травмы заключено в самой подмене смысла на процесс, а жестокость — просто легенда, громкое и яркое прикрытие этого.

Не бывает ничего бессмысленного. И настоящее знание о таком может легко стоить целой жизни.

Жестокость к себе действительно позволит не замечать жестокость снаружи. Это и есть смысл внутреннего противоречия. Популярный рассол.

Обычный человек. Это очень опасные слова для системы любых знаний, потому что человеку будет тесно в любой такой.

Обычный человек окажется неспособен применять принятую в системе терминологию, следуя всего лишь своей живой интуиции, его язык будет лишь оставаться похожим на тот, которым пользуется система.

Но система будет поставлена в положение беречь в нём даже то, что она давно перестала понимать.

Если определять человека как источник информации, то контроль над ним исчезает полностью. Травма это или что-то другое.

Информация окажется ртутью, создающей амальгаму, прикасаясь к любой другой материи.

Результатом появления такой амальгамы окажется не контролируемый ничем творческий процесс. Единственным источником его контроля станет универсальный смысл, который внезапно окажется возможным в реальности.

Жестокость старается быть этим универсальным смыслом, занимая его функциональное место.

Можно ли утверждать, что уровня её эффективности достаточно, чтобы человек продолжал быть человеком?

Она позволяет сохранять видимость всего, что обычно делает человек. Но на этом её функционал резко обрывается, оставляя расхлёбывать ошибки самому человеку, который иногда даже с радостью облачает их в диагнозы.

Сама жестокость может занимать какое угодно место в жизни человека, но место, предназначенное для универсального смысла, продолжит ждать его появления.

Жестокость лишь окажется справедливой, строгой обстановкой для этой пустоты в пространстве и времени.

Только достигший этого универсального смысла сможет определить жестокость как жестокость. И, вполне очевидно, в нашем мире это называется зрелостью.

Именно с помощью ответственности взрослый человек понимает контекст необходимой глубины без отрыва себя от происходящего.

Тогда как жестокость выглядит именно недостаточной попыткой совершить этот самый отрыв. И он действительно происходит, но как отрыв от реальности в целом.

Инфантильная жестокость. Глава 2

Нашей первой отвагой станет вопрос — откуда в словах «обычный человек» столько боли?

Почему от этих слов так хочется бежать, и куда от них можно убежать? Ведь сила, скрытая за этим словосочетанием, равноценна силе самого безумия.

Жестокость предстаёт отдельным языком, который рождается только чтобы не достичь, бесконечно избегать «обычного» безумия.

Уж слишком много простоты и открытости скрывает эта обычность. Так почему же?

Обычный человек — разрушитель системы.

Это одна из тех мыслей в этой книге, к которой вы будете возвращаться не раз. Уж слишком много в ней внутреннего. Много скрытого.

Ведь не зря обычный человек — это лучшая легенда для любого шпиона, который, с одной стороны, становится полностью невидимым для всех систем, а с другой, получает информацию наивысшего качества об этих внешних системах.

Возникает обратный вопрос. Что будет с интеллектом, который будет получать информацию наивысшего качества при условии своей прозрачности для внешних атак?

Не окажется ли такой интеллект грозной, скрытой силой?

Окажется. И окажется ею внезапно. Как тот самый универсальный смысл в пустоте.

Как я и говорил, нет ничего обычного и ничего человеческого в словах «обычный человек». Мы начинаем путь к причине нашей боли.

Обычный человек — это всегда бессознательное. Коллективное или нет.

Само понимание словосочетания как будто размазано огромным пятном кучей заурядных и банальных слов. Но финального объяснения не окажется.

Самое страшное, что каждый из нас вполне способен достичь базовой честности и признать — обычного человека не бывает как отдельного субъекта.

Все люди — по-своему уникальны, и копни глубже в судьбу каждого — уникальная боль, скрытая легендой обычного человека.

Любой самый богатый или влиятельный мечтает предстать в глазах публики обычным человеком, как будто бы оправдываясь за свою настоящую жестокость. Как бы убеждая себя, что причина его жестокости в том, что мир считает его недостойным этого титула — обычный человек.

Секрет этой боли действительно лежит на поверхности.

Любая некачественная информация о бедности или богатстве — это абьюз, манипуляция, которая не имеет реальной власти над бессознательным.

Просто потому, что бессознательное не состоит из слов и слов не понимает.

Прозрачность бессознательного — прозрачность с обеих сторон. Сознание его не видит, а бессознательное не видит смысловых конструкций — систему, которую выстраивает это сознание.

Всё информационное нагромождение снаружи бессознательного оказывается полностью беспомощным для манипуляций над тем, что не имеет финальной формулировки.

Такая формулировка позволила бы полностью изучить и получить контроль над субъектом. Но как такового субъекта — нет.

Бессознательное предстаёт неуправляемым, самим чистым страхом для сознания, которое просто отказывается даже от самой идеи заглядывать в чёрный ящик под названием «обычный человек».

Мы хотим быть взрослыми. Мы хотим, чтобы мир воспринимал нас всерьёз. А он нас не принимает.

Говорит — «иди, побудь обычным человеком, повиси на кресте». А нам больно без всякого креста. И мы находим этот крест, чтобы объяснить эту боль.

Мы жестоки к себе.

Мы создаём жестокий язык, чтобы объяснить им жестокость этого мира с помощью жестокости сомнений о существовании в нём жестокого бога, потому что другого такой не заслуживает.

Да, мы пытаемся накачать наш язык романтикой, создавая сериалы, структуры, организации и спецслужбы, а всё потому, что прекрасно понимаем — боль справедливый ищет выход.

И нет никаких путей её остановить, кроме как рассеять в сложности. Через каждого — понемногу.

Каждый сам себе крест выдумает. Каждый от своего бессознательного способ убежать найдёт. Каждый вспять вещи пустит. Каждый жестокость к себе оправдает. Каждый обычного побоится.

Финальная формулировка. Любая система предполагает себя совершенной, потому что идеализация — её основное оружие для извлечения информации о мире.

Столкновение с тем, что не поддаётся объяснению, вынуждает такую систему принимать некое «идеальное решение» — признать этот объект опасным и устранить.

И если устранить его возможности нет — признать уже несуществующим, не имеющим права существовать в принципе.

Язык — это тоже такая система. Появление в нём новых слов — процесс болезненный, и каждый из нас знает, чьей болью оплачено их появление.

Мы живём в этом «болевом кредите», соглашаемся жить в бесконечном приключении за боль от невозможности стать обычным человеком.

Для объяснения себе этой боли нам постоянно требуются новые слова, потому что старые — уже не складываются в картину, способную объяснить происходящее. И, согласитесь, худо-бедно, но это работает. Но эта худая бедность выглядит как будто обязательной.

Недостаточность. Она выглядит побочным продуктом, который стоило бы устранить.

И, кажется, если устранить саму необходимость знать, что такое «обычный человек», то и недостаточность исчезнет. Однако, это всё та же идеализация, которая говорит в нас, говорит за нас.

Смысл финальной формулировки «обычный человек» ускользает от понимания любой системы.

Да, у любой системы это вызывает страх из-за потери контроля. Однако, этот страх виртуальный.

Для самой системы он будет реальным. Но любой внешний наблюдатель такой системы обнаружит, что её страх — это просто невозможность выйти за свои пределы. Или, говоря ещё проще — неизбежная ошибка, которой достигает логика этой системы, обладающая конечной сложностью.

Существует и обратный процесс. Виртуализация страха. И если выйти за пределы самого языка, как системы. Мы сможем достичь финальной формулировки.

И, следуя обратному, мы снова поменяем местами цель и процесс. Финальная формулировка — это не цель. Это процесс.

Всё окупающая роскошь человеческого общения.

Туннельное мышление

Глава 1

За неспособностью или нежеланием формулировать, что такое «обычный человек», любого ждёт встреча с железобетонным устройством реальности. А именно, принципиальная невозможность быть ни обычным, ни человеком.

Нельзя быть тем, о чём у тебя нет никакой качественной информации. А любая некачественная будет способствовать только удалению от самого понимания — как даже просто представить того, кем стоило бы стать.

Безусловно, любая система будет оказывать сопротивление появлению в ней чего-то, обладающего качествами внешнего, незнакомого. Но уровень этого сопротивления никогда не будет бесконечным.

Такой уровень можно назвать ставкой в игре, которую сама система способна сделать, чтобы сохранить собственную веру в свою реальность, воспринимая её максимально серьёзно. Избегая при этом любых сигналов, способных выявить необходимость появления нового контекста.

Если предположить, что «человек» — это некая неизвестная, которую можно найти, то «обычность» оказывается методом этого поиска. И, соответственно, сам процесс окажется ответом — целью.

Язык — это отражение любой системы. Продвигаясь внутри информации, мы отражаемся незримым лучом от внутренних граней такой системы.

Проблематика обнаружения смысла слова «человек» в том, что целью является сам процесс.

Интеллекту, перед которым стоит задача раскрыть смысл своей собственной природы, предлагается бесконечный процесс туннелирования внутри языка.

Языка, который, являясь вторичным, производным от мира, никогда не будет способен сформулировать ответ сам.

Любая система знаний вторична относительно той реальности, которую эти знания стараются описывать. Система внутри себя исключает существование внешней игры, игры вне её контроля.

Однако, чтобы исключать внешнюю, системе необходимо создавать внутренние игры, которым предстоит быть бесконечными. Именно эта бесконечность должна выступить гарантом внутренней надёжности этой системы.

В рамках языка «обычная мысль» будет тем же самым «обычным человеком» из мира людей.

Чтобы сформулировать «обычную мысль», оказывается необходимым иметь всю картину «обычной реальности», которая должна быть обработана «обычными методами».

Таким образом, «обычность» предстаёт сверхспособностью сиюминутно выходить за пределы системы, и только это позволяет получить эту всю «обычную» и поэтому реальную картину.

Некий запрос «обычный человек» потребует от интеллекта объективных сверхспособностей, против которых будет заведомо существовать множество внутренних игр — стереотипов, созданных системой как заглушки.

Однако, если этот запрос будет сформулирован самим «обычным человеком», то такая формулировка начнёт обладать сквозными токсическими свойствами в глазах любой системы.

Любая беременность начинается с неприятных женщине ощущений.

Любая трансформация болезненна с точки зрения самой системы.

И повсюду мы видим следы обычного человека, который вдруг её переиграл.

И у любой системы есть огромный арсенал статусов и атрибутов, чтобы мгновенно «погасить» — нанести печать на эту невыносимую внутри для неё «обычность».

Но это всегда происходит уже потом, когда контроль уже потерян. Новое слово. Новый человек — уже здесь.

И как будто вопреки самой системе, эта печать оказывается его настоящим именем, которое вспыхивает, указывая человеку его путь дальше. И тьма расступается, лишь предсказывая его новые шаги.

Каждый хотел бы узнать своё настоящее имя. Перекрыть эту ставку надуманной серьёзности.

Сыграть по-настоящему. Почувствовать, каково это — перестать жить старыми словами. Покинуть туннель.

Каждый мечтает стать обычным человеком, даже если говорит обратное. Такова его стратегия: заполучить симпатии у системы через жалость.

Каждый хочет обмануть систему и ведёт разговоры о своей обычности, не располагая при этом качественной информацией.

Однако, взывать любую систему к эмпатии — заведомо провал. Это то же самое, как если бы отдельные слова взывали сам текст признать их шедеврами.

Хотим мы этого, или нет — шедевр окажется доступным лишь обычному человеку, прошедшему через боль обычного. Поэтому настоящая эмпатия происходит вопреки жестокости.