Дом моей мечты, или Ничего не теряется

Лина Личман

Дом моей мечты, или Ничего не теряется

ДОМ МОЕЙ МЕЧТЫ

или Ничего не теряется

US Edition

Действие романа происходит в 2018 году.

Это художественное произведение. Имена, персонажи, организации, места, события и происшествия являются плодом авторского воображения либо использованы условно. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, а также с реальными событиями случайно.

ПРОЛОГ

ОН

Видео ему подсунул алгоритм. Он не искал. Одиннадцать лет приучал себя не искать: не вбивать адрес в поисковик, не открывать карты, не читать местные новости. Дом должен был жить в тишине — и дом жил в тишине, пока он платил налоги, и округа рассказывала про него сказки, которые он сам же и сочинил. Хорошие сказки. Надёжные. Люди боятся призраков сильнее, чем живых, — это он понял давно.

А потом алгоритм решил, что ему будет интересно.

«ДОМ ИСЧЕЗНУВШИХ. Я КУПИЛА ЕГО». Пять миллионов просмотров за сутки с небольшим — он проверил дважды: цифра не была ошибкой.

На экране по его дому ходила девушка. Светлая, смешливая, с камерой в вытянутой руке. Она трогала перила, открывала шкафы, стояла в гостиной, где он когда-то разливал по бокалам вино на семейном ужине, и говорила зрителям: «У этого дома хорошая энергетика. Я такие вещи чувствую».

Он досмотрел видео до конца. Потом пересмотрел ещё раз. Затем открыл её канал. Там уже появилось второе видео и сохранилась запись почти десятичасового стрима о ремонте дома. Девушка в рабочей одежде выносила первый мусор и смеялась так, будто впереди её ждал не ремонт, а отпуск.

Два года и девять месяцев. Его не было всего два года и девять месяцев — и округ продал дом за долги, как будто восемь лет аккуратных платежей ничего не значили. О торгах он узнал ещё там, из казённой бумаги, и почти успокоился: перекупщики не копают, перекупщики ждут. А вот о том, что у дома теперь есть новая хозяйка — с ключами и с камерой, — ему сообщил алгоритм.

Он сидел неподвижно очень долго. Соседка за стеной включила телевизор, по улице проехала поливальная машина. Потом он открыл ноутбук, завёл новый аккаунт и долго думал над именем. Имя должно быть никаким. Тёплым. Соседским.

GoodNeighbor77 подписался на канал и поставил лайк.

«Поздравляю с покупкой! — написал в комментариях. — Прекрасный дом. Только будьте осторожнее с ремонтом: в старых домах всё держится на честном слове».

Перечитал, стёр последнюю фразу и напечатал вместо неё: «в старых домах никогда не знаешь, что найдёшь под полом». Подумал. Вернул про честное слово.

Отправить.

Девушка из видео говорила, что веранда здесь — её главная мечта. Веранда — это хорошо.

Он поставил видео на паузу и некоторое время смотрел на её улыбку в стоп-кадре. Хорошая улыбка. Настоящая. У Катрин была похожая — на тех плёнках, которые он так и не решился выбросить. Он вообще никогда ничего не выбрасывал. В этом всегда была его сила.

Досье на неё он завёл в ту же ночь — привычка, вторая натура: новая переменная получает карточку. Имя. Возраст — тридцать с небольшим, по виду. Профессия — что-то с цифрами, судя по тому, как ровно она вешает уровень. Слабости: подруга, привычка отвечать каждому. В графе «угроза» он сначала написал «низкая». Потом стёр и оставил пустым. Пустые графы он не любил больше всего.

— Ничего, — сказал он вслух пустой комнате, и это прозвучало почти ласково. — Ничего не теряется.

ГЛАВА 1

СТО ПЕРВЫЙ ОТКАЗ

Второе августа. Лос-Анджелес.

У кастинг-директоров есть сто способов сказать актрисе «нет», и за четырнадцать лет я собрала полную коллекцию.

Есть «мы с вами свяжемся» — классика, надёжная, как джинсы. Есть «вы интересная, но мы пока смотрим» — это когда ты не интересная и они уже посмотрели. Есть моё любимое: «какая фактура!» — после него можно сразу ехать домой и не ждать звонка, фактурой называют всех, кого не возьмут.

Сегодня я услышала сто первый способ.

— Вы прекрасно читали, — сказала женщина с планшетом, не поднимая глаз. — Но нам нужен другой типаж.

Я кивнула, поблагодарила, вышла из зала с прямой спиной — держать её я умела уже не хуже хорошей балерины, — дошла до туалета в конце коридора и только там посмотрела на себя честно.

Зеркало показало тридцатидвухлетнюю женщину с потёкшей тушью. Чёрные дорожки на щеках, размазанная помада, и из-за этой помады улыбка получалась не моя, а Джокера — широкая, кривая и очень весёлая, если не смотреть в глаза.

«Может, хватит?» — спросило отражение.

Отражение задавало этот вопрос не первый раз. У него вообще было плохо с фантазией.

— Не дождёшься, — сказала я вслух, достала косметичку и принялась за реставрацию.

Через пять минут из зеркала на меня смотрела нормальная живая девушка — ну, почти. Я подмигнула ей и пошла к выходу мимо очереди таких же, как я: два десятка лиц, и на каждом одна и та же смесь надежды и заранее отрепетированного безразличия. Может, кому-то из них сегодня повезёт больше. Я им этого даже желала. У нас, неудачников, развита солидарность.

Машина за день раскалилась так, что руль можно было подавать как горячее. Август в Лос-Анджелесе — это когда кондиционер работает на полную, а ты всё равно едешь, приклеившись к сиденью, и думаешь о людях, которые называют этот город раем. Люди эти, как правило, живут где-нибудь в Миннесоте.

Я выросла в городке Сидней, штат Небраска, — две тысячи жителей, один светофор и запах коровника в качестве градообразующего. По телевизору показывали другую жизнь: города, пахнущие духами и деньгами, женщин, которые цокают каблуками по бульварам. Мне было десять, когда я решила, что буду одной из них. Мне было восемнадцать, когда я вышла из автобуса в Лос-Анджелесе с тремя тысячами долларов, заработанными мытьём посуды. Сейчас мне тридцать два, и из всего списка сбылись только каблуки.

Сидней — вторая моя родина. Первая осталась где-то под Саратовом: мама привезла меня оттуда трёхлетней, и я не помню ничего, кроме запаха. Описать не смогу, узнаю из тысячи.

В двенадцать я съездила посмотреть. Мама обещала снег и сказку. Я увидела дороги, где асфальт был между дырами, а не дыры в асфальте; воду, за которой ходят к колодцу; и своего биологического отца, которому было тридцать четыре, а выглядел он на двадцать лет старше отчима — при том что отчиму было пятьдесят два.

Из той поездки я привезла две вещи. Бабушкино кольцо — она сняла его со своей руки и надела мне на палец, ничего не объяснив, и с тех пор оно на мне. И понимание, почему мама рвалась за океан. Не за красивой жизнью. За правом не бояться завтрашнего дня. Она ради этого уехала на другой конец света. Я ради этого откладываю каждый доллар. Видимо, у нас это по женской линии — как кольцо.

Ещё у меня есть план Б — так его называла миссис Дербол, моя школьная учительница математики и единственный человек в Сиднее, веривший, что из меня выйдет толк. План Б — это профессия аудитора, удалённая работа и начальник по имени Адам, который умеет разговаривать сорок минут без вдоха. План Б оплачивает мою половину квартиры в Шерман-Оукс. План А оплачивает только надежду.

Миссис Дербол я обязана половиной своей выживаемости, и это не фигура речи. В десятом классе, когда мои оценки поехали вниз прямо пропорционально росту количества смен в забегаловке, она задержала меня после урока и спросила не «что с тобой происходит», а «какой у тебя план». Я выложила ей всё: Лос-Анджелес, актёрство, копилку под матрасом. Она выслушала, не моргнув, — а в городке, где самой смелой мечтой считалась должность управляющего элеватором, одно это уже было подвигом.

— Хорошо, — сказала она. — План А мне ясен. Теперь сочиняем план Б.

— Зачем? — оскорбилась я.

— Затем, что Калифорния — штат дорогой, а ты будешь одной из многих. Чтобы пробиться, нужно время. Время покупается за деньги, деньги — за профессию, которую можно увезти с собой. Цифры нужны всем. Даже актрисам — гонорары сами себя не посчитают.

— Вы не верите, что я стану актрисой? — спросила я тогда с вызовом.

Миссис Дербол поправила очки и улыбнулась.

— Я верю, что ты упрямая. А упрямым запасной выход нужнее всех: они единственные, кто досидит в горящем здании до конца.

Она же нашла мне спонсора на бухгалтерские курсы и взяла слово, что я их закончу. Слово я сдержала. А вот поблагодарить её толком не успела: миссис Дербол не стало через два месяца после моего отъезда. Иногда я думаю, что весь мой план Б — это её памятник. Скромный, зато с ежемесячным доходом. Ей бы понравилось.

Домой я доехала к шести. Открыла дверь своим ключом и поняла, что сто первый отказ был сегодня не самой плохой новостью.

Посреди гостиной стояли два чемодана. Рядом — три дорожные сумки. А на полу, между всем этим хозяйством, сидела Сью и заворачивала в свитер фарфорового фламинго.

— Нет, — сказала я.

— И тебе привет, — отозвалась она, не оборачиваясь.

— Нет. Что бы это ни было — нет.

— Это называется чемоданы, Эм. Я переезжаю к родителям. Во Флориду.

Я опустилась на подлокотник дивана, потому что ноги вдруг решили, что с них на сегодня хватит.

Сьюзен Барклай, тридцать шесть лет, рыжая, смешливая, лучший человек этого города. Восемнадцать лет кастингов. Четырнадцать из них — рядом со мной, в этой квартире, когда мы обе ещё верили, что до славы осталось чуть-чуть.

Знакомство наше, к слову, было максимально голливудским: я позвонила по объявлению на Крэйглисте, получила адрес и приехала. Сью открыла дверь, посмотрела на меня, на два моих чемодана и сказала: «О, ты тоже худая. Значит, холодильник делить будет просто». И впустила меня в свою жизнь, не спросив залога. Залог я, разумеется, заплатила — я же не варвар.

У нас был ритуал — секретный, бюджетный, как всё лучшее в нашей жизни. Когда становилось совсем тошно — провал, отказ, очередное «мы вам перезвоним», — мы садились в машину и ехали на Малибу. Не на песчаный пляж, где парковка стоит восемь долларов и пасутся туристы, а на каменный, дикий, где парковка бесплатная. Скряга и официантка — мы умели выбирать побережье по карману.

Мы сползали по валунам к самой воде и мечтали вслух, перекрикивая прибой. Что станем знаменитыми. Что купим два дома по соседству — обязательно по соседству, это не обсуждалось, — и будем ходить друг к другу пить чай и смотреть на океан с собственных веранд. За четырнадцать лет сценарий этой мечты не изменился ни на слово. Изменились только мы: стали старше ровно на четырнадцать лет и ни на дюйм ближе к тем верандам.

— Ты же дала себе год, — сказала я.

— Я дала себе его три года назад. — Сью наконец повернулась. Глаза у неё были сухие и спокойные, и это пугало сильнее слёз. — Эм, мне тридцать шесть. Я официантка с театральным образованием. Официанткой я могу быть и там, где у родителей дом с причалом и где меня ждут к ужину.

— Ещё год. Один. Если ничего не выйдет…

— То я скажу себе то же самое ещё через год. — Она улыбнулась криво. — Я видела, как это бывает. Помнишь Глорию из нашей студии? Ей шестьдесят один, и она до сих пор ходит на пробы рекламы слуховых аппаратов. Я не хочу быть Глорией. Я хочу быть тёткой с причалом.

Мне было что ответить. Что-нибудь про мечту, про лягушку, которая барахталась, пока не взбила масло, про то, что сдаются за минуту до чуда. Я знала весь этот репертуар наизусть — сама себе его исполняла каждый вечер. Но Сью смотрела на меня своими спокойными глазами, и впервые за четырнадцать лет я промолчала. Потому что она не сдавалась. Она выбирала. А это разные вещи, и обе мы это знали.

— Кто мне теперь будет говорить, что я талантливая? — спросила я вместо всего.

— Никто. — Сью поднялась и обняла меня. — Поэтому повторяй за мной: я, Эмма, чертовски талантливая.

— Я, Эмма, чертовски талантливая.

— И когда я получу свой «Оскар»…

— И когда я получу свой «Оскар»…

— …я поблагодарю Сьюзен Барклай, которая четырнадцать лет терпела, как я пою в душе.

— Ты сама поёшь в душе!

— Я пою хорошо, — сказала Сью с достоинством и пошла за скотчем.

Пока она заклеивала коробки, выяснились оперативные детали. Комнату Сью уже сдала.

— Чтобы ты не вздумала превратить её в музей моего имени. С понедельника въезжает Лора, барменша из кафе, тридцать четыре года, тоже в ожидании славы. Спокойная, не грязнуля, мужиков водить не будет, а жаль, — отрекомендовала Сью.

Я кивала и заранее ненавидела Лору — тихо и несправедливо, как умеют только брошенные.

— И не смотри так, — сказала Сью, не оборачиваясь. — Это квартира, Эм, а не мы. Мы — это не адрес.

Вот так она иногда, между делом, выдаёт фразы, которые потом хочется выбить на чём-нибудь мраморном.

Сумки мы сносили вниз вдвоём. Её машина — новенькая, купленная в кредит под будущую флоридскую жизнь, — проглотила багаж со второй попытки. На парковке пахло бензином и вечерней жарой. Мы постояли обнявшись дольше, чем принято у взрослых людей.

— Найди себе соседку поприличнее, если Лора не приживётся, — пробормотала Сью мне в плечо. — И не работай по выходным . Не отвечай Адаму после восьми. И…

— Сью.

— Что?

— Езжай уже. А то я разревусь, и тебе придётся остаться.

Она отстранилась, села за руль, опустила стекло. И уже трогаясь, крикнула — весело, как кричат только те, кто всё для себя решил:

— Приезжай в гости! Посмотришь, как живут люди, которые перестали ждать чуда!

Я махала, пока машина не повернула за угол. Потом поднялась в квартиру, где теперь было слишком тихо и слишком много свободных полок, села на пол посреди гостиной и честно попыталась перестать ждать чуда. Для пробы. Минут на десять. Не вышло.

ГЛАВА 2

САМОЛЁТ

Месяц после отъезда Сью я продержалась на двух вещах: работе и вранье.

Враньё было нехитрое: я говорила себе, что всё в порядке. По будням я делала отчёты для Адама, ближе к вечеру ходила на пробы, а в перерывах разговаривала со Сью — бывало, раз по тридцать за день. У неё там был дом с причалом, новые соседи, старая работа официанткой, и голос такой счастливый, что я каждый раз чуть-чуть умирала от зависти и тут же себя за это ненавидела.

Лора позвонила в тот же вечер — на сутки раньше обещанного, и по голосу было слышно почему.

— Сегодня ночую на улице, — сказала она буднично, и по этой будничности я поняла, что фраза отрепетирована.

— Не чуди. Приезжай, комната свободна.

Она приехала через сорок минут: миниатюрная блондинка с копной вьющихся волос, двумя пакетами и заготовленным списком причин, почему с ней не будет проблем. Спокойная. Не грязнуля. Мужиков водить не будет.

— И зря, — сказала я. — Води на здоровье. Только притон не устраивай.

Тут надо признаться в одной вещи. Я не добрая. Залог я с неё взяла в тот же вечер — я скряга, а не варвар. Просто свою первую ночь в Лос-Анджелесе я тоже провела на улице. Сью я нашла только на следующий день — по объявлению на Крэйгслисте.

Моя новая соседка по квартире работала на трёх работах. На первую она уходила ещё до того, как я просыпалась. А домой возвращалась — когда я уже спала. Как она успевала ходить по кастингам — для меня оставалось загадкой. Я вообще не чувствовала её присутствия в квартире, из-за чего складывалось ощущение, что живу с призраком. Квартира стала слишком большой. Тишина в ней — слишком честной.

Будни выглядели так. Утром — отчёты для Адама: узнав про отъезд Сью, он удвоил заботу обо мне, то есть объём документов. Днём — пробы по инерции: два эпизода и реклама стирального порошка, где я не подошла на роль женщины с «лицом человека, победившего пятно». Я не стала уточнять, какое у такого человека лицо, — боюсь, у меня было лицо человека, которого пятно победило по очкам. Вечером — звонок Сью и сериал на двоих по видеосвязи: мы синхронизировали кнопки «плей», как раньше синхронизировали жизнь.

Кончилось всё за обедом с моим агентом в пятницу тридцать первого августа.

Саманта — это женщина пятидесяти лет в костюме за несколько тысяч долларов, которая способна улыбаться даже во сне, потому что улыбка входит в её должностные обязанности. Она ковыряла вилкой фруктовый салат, смотрела, как я не ем свой, и наконец сказала:

— Эм, ты похожа на тень. И в прямом смысле, и в переносном.

— Это комплимент? В индустрии, где все худеют…

— Это диагноз. Сколько ты сбросила за месяц?

— Десять фунтов, — честно сказала я. — Не специально.

— Вот именно что не специально. — Саманта отложила вилку. — Берёшь две недели и уезжаешь. Куда угодно. Это не предложение.

Тут надо понимать одну вещь: мой агент зарабатывает процент с моих гонораров. Когда человек, живущий с твоих доходов, отправляет тебя в неоплачиваемый отпуск, — это уже не забота. Это скорая помощь.

— У меня подруга во Флориде, — услышала я собственный голос.

— Прекрасно. Флориду я не люблю, там влажность и аллигаторы, но тебе пойдёт. Вернёшься — пообедаем.

Она чмокнула воздух у моей щеки и уцокала к машине, а я ещё минуту сидела с глупой улыбкой, потому что внутри, где-то под рёбрами, уже шумел океан.

Билет я купила, не вставая с места. Сью набрала прямо из-за столика, по видео. Она ответила запыхавшаяся, на бегу, с подносом в кадре:

— Вечер пятницы, не до болтовни! Еле успеваю от столика к столику!

— Я лечу к тебе.

Сью завизжала так, что я хотела предложить ей поработать сиреной на маяке. Судя по грохоту, поднос спасли в последний момент, а её визг поднял на ноги половину кафе и, подозреваю, пару пеликанов на побережье.

— Во сколько прилетаешь? Я встречу!

— Завтра в шесть двадцать пять утра, Орландо. Только умоляю: не гони.

— Не буду. Да и на чём гнать-то? — подозрительно легко согласилась она. — Моя машина в сервисе, я на маминой.

— Что случилось с твоей? Ей же и двух месяцев нет.

— Потом расскажу. Ерунда. Зеркало… Слушай, мне правда пора, клиенты звереют. Целую, жду!

И отключилась раньше, чем я успела спросить, при чём тут зеркало.

Собиралась я по системе, которую подруга называет «скряга в путешествии»: рюкзак, ноутбук, купальник, три футболки, две пары шорт и джинсы с толстовкой — против самолётного холода, который не лечится ничем, кроме одежды не по сезону. Адам на прощание «заботливо» прислал документы с пометкой «к утру понедельника». План Б не знает слова «отпуск».

Дальше Вселенная немного поиграла со мной в свою любимую игру «успеет — не успеет»: авария на шоссе, мёртвая пробка, очередь на регистрацию длиной в мою карьеру, добрый сотрудник аэропорта, протащивший меня без очереди, и финишный спринт к выходу пятьдесят девять. В самолёт я вошла последней — мокрая, злая и гордая, как марафонец, которому забыли выдать медаль.

Шла по проходу с надеждой, что сосед попадётся молчаливый. За годы перелётов я составила классификацию попутчиков: Храпун, Локоть, Лектор («а вы знаете, что турбулентность…»), Родитель Юного Барабанщика и — реже всего — Святой Грааль: человек, который молчит.

Место у окна встретило меня запахом чужих духов и соседом по ряду, увидев которого я поняла, что мне достался шестой, не предусмотренный классификацией тип.

Бывают красивые мужчины. Бывают очень красивые — их показывают в рекламе часов, которые никто не может себе позволить. А бывает вот это: плечи, на которых рубашка держится из последних сил и явно подумывает об увольнении, линия челюсти, лёгкая небритость — и глаза цвета виски со льдом. Я не пью виски. Но, глядя в эти глаза, я внезапно поняла людей, которые не могут остановиться.

Красавец, между тем, нервничал. Он запил таблетки водой из бутылочки, закинул в рот горсть жвачки, вставил наушники и вцепился в подлокотники так, что побелели костяшки. Аэрофоб. Большой, красивый, насмерть перепуганный аэрофоб. Это его даже немного очеловечивало. Знакомиться я не собиралась. Во-первых, в нём всего было слишком. А во-вторых, на таких у меня уже был выработан иммунитет.

Иммунитет звали Стефан. Вырабатывался он пять лет. Красивый, как рассвет в рекламе кофе, младше меня на четыре с половиной года, с загадочной «работой по вечерам», которая на третьем году совместной жизни оказалась сценой, шестом и карьерой стриптизёра в клубе на бульваре. Добило меня даже не это — в конце концов, любой честный труд заслуживает уважения, — а безмятежность, с которой он сообщил, что менять ничего не намерен: «Я красивый сейчас, Эм. Сейчас и надо жить».

Я собрала его вещи в три пакета — по пакету за каждый год, который не жалко — и предложила жить красивым где-нибудь в другом месте. Стефан не возражал: нарциссы вообще легко переезжают, у них всё своё всегда с собой — зеркало. С тех пор на слишком красивых мужчин у меня стоит блок, как на спам-звонки. Изредка, правда, спам прорывается.

«Модель, — решила я, устраиваясь у окна. — Или стриптизёр. Вот прямо вижу: полицейская форма, сцена, визжащие дамочки». На этой мирной мысли меня и сморило — сказались бессонная ночь и финишный спринт.

Проснулась я от того, что подо мной что-то шевельнулось. Открыв глаза, я провела короткую ревизию. Моя щека лежала на чужом плече. Моя рука обнимала чужой бицепс — обстоятельно так обнимала, по-хозяйски, как будто мы женаты лет десять. А хозяин бицепса сидел неподвижно, как человек, который боится спугнуть, и смотрел на меня сверху вниз с выражением, которое я предпочла не расшифровывать.

— Мы сели, — сообщил он.

Голос у него был под стать глазам — тоже с градусом. Дальше я повела себя как взрослая уверенная женщина: отпрянула, натянула капюшон до бровей и попыталась слиться с иллюминатором. Сью когда-то говорила, что я разговариваю во сне, и иногда — неприлично. Оставалось молиться, чтобы сегодня был тихий сеанс.

И тут зазвонил мой телефон. На экране — крупно, во всю ширину — высветилось: «ЛЮБОВНИК».

«Любовником» у меня записан Адам. Мой шеф. Потому что никто на свете не имеет такого доступа к моему мозгу и не пользуется им так регулярно. Это шутка. Смешная. Внутренняя. Очень сложно объяснимая постороннему красавцу, который уже скосил глаза на мой экран и приподнял бровь.

— Да, — сказала я в трубку трагическим шёпотом. — Я в отпуске. Прилетела. Документы сделаю вечером. Всё.

Адам пожелал мне хорошо отдохнуть и напомнил про срочность. Я нажала отбой. Сосед смотрел на меня с откровенным весельем. Потом перевёл взгляд на кольцо на моей левой руке.

— Это не то, что ты подумал, — сказала я. И пытаясь объяснить, начала закапывать себя ещё глубже. — «Любовник» — это начальник. Он любит выносить мозг. Всем, но мне особенно. Это шутка такая. А кольцо — от бабушки, семейная реликвия, я его ношу с двенадцати лет. И вообще я православная, у нас обручальные носят на правой руке, так что это ничего не значит, то есть значит, но не то…

Чем подробнее я объясняла, тем шире он улыбался. К концу моего монолога улыбка достигла размеров, при которых в самолётах положено демонстрировать аварийные выходы.

Я схватила рюкзак и рванула на выход, не дожидаясь, пока он что-нибудь скажет. Есть ситуации, из которых существует только одно достойное отступление — бегство.

Орландо встретил меня стеной горячего пара. Если Лос-Анджелес — это духовка, то Флорида — это кастрюля с крышкой: тебя не жарят, тебя варят. Я стащила толстовку, села на корточки в тени у выхода и набрала Сью, одним глазом наблюдая, как мой попутчик пересекает парковку. Его встречал парень — такой же высокий, спортивный; они обнялись, посмеялись о чём-то — наверняка о сумасшедшей из самолёта — и укатили на серебристой «Тойоте».

«Стриптизёр, — мрачно подытожила я. — Возможно, гей. В любом случае — не мой. И вообще мне всё равно».

Мне было не всё равно. В этом и заключалась главная неприятность.

Сью прилетела на парковку через десять минут — с визгом тормозов и собственным визгом, повисла на мне, чуть не задушила, отобрала рюкзак и всю дорогу до машины говорила без знаков препинания. А когда я, уже в салоне, рассказала ей про плечо, бицепс и «Любовника», она хохотала так, что мне пришлось придерживать руль.

— Эмка, — простонала она, утирая слёзы, — твоя попа — это магнит для приключений. Четырнадцать лет наблюдаю и не перестаю восхищаться.

— Он стриптизёр, — сказала я с достоинством.

— Конечно, милая.

Мы выехали с парковки на залитое солнцем шоссе, и я выкинула красавчика из головы. Целиком. Окончательно. Я была абсолютно уверена, что никогда в жизни его больше не увижу. Зря…

ГЛАВА 3

ГНИЛОЙ ЗУБ

От Орландо до пригорода Джексонвилла два с половиной часа езды, если за рулём нормальный человек. Если за рулём Сью — только два, и все сто двадцать минут она говорила.