Русь Эльфийская

Евгений Сергеевич Лазарев

Русь эльфийская

© Смирнов Н.М., предисловие, 2026

© Ермаков С.Э., послесловие, 2026

© ООО «Издательство «Вече», 2026

Е.С. Лазарев, 2011 г. Фото Н.М. Смирнова

Предисловие

Автор этой книги, Евгений Сергеевич Лазарев, был человеком незаурядных дарований. Он был увлечен наукой и наукой жил. Искренне влюбленный в Русский Север, исходивший вдоль и поперек Кольский полуостров, он побывал в непроходимых и опасных уголках Горного Алтая, открыл для себя просторы степной Бурятии и Монголии. По своей природе Евгений Сергеевич был исследователем и первооткрывателем. Этим устремлениям он подчинил всю свою жизнь. Неустанно занимаясь самообразованием, он свободно владел древнегреческим, латинским, английским, немецким, французским, итальянским и другими языками, изучал геологию и сравнительное языкознание. Возможно, готовил себе широкое поле для углубленного исследования древнейших цивилизаций, – их мифологических, религиозных и иных традиций. Он ставил перед собой цели, превышавшие силы и возможности рядового человека. Евгений Сергеевич был знаком с древнегреческими мистериальным школами, вполне изучил раннехристианский эзотеризм, немало времени отдал познанию архаических корней символики алхимических трактатов.

Не будучи профессиональным археологом, Евгений Сергеевич любил эту науку и с большим интересом следил за новейшими открытиями в палеоевропейской археологии. При всей широте и разнообразии научных интересов Е.С. Лазарева более всего притягивали Русский Север с его древними тайнами и раннеславянская Европа, поэтому неслучайно во второй половине 1980‐х он был приглашен на работу в редакцию журнала «Наука и религия». На 15 лет журнал этот стал местом воплощения его творческих задумок и одновременно – школой литературного мастерства. Благодаря «Науке и религии» читатели впервые познакомились с историческими и религиоведческими статьями Евгения Сергеевича.

В начале 2000‐х, в трудный для Лазарева период, волею случая и благодаря усилиям друзей, приглашен он был в издательство «Вече» в качестве редактора и научного консультанта. Здесь же издал он свою первую и единственную законченную книгу «Друиды Русского Севера», откомментированный труд Мавро Орбини «Царство славян» с большим послесловием, переводы книг «Славянские ключи к нордическому мифу» Эрнста Краузе и «Нордическая мифология» Бенджамена Торпа. Печально, но, как нередко случается с энтузиастами и людьми исключительных дарований, судьба не только одаривала, но и жестоко обирала Евгения Сергеевича. По причине своего слабого здоровья, жизнью и бытом стесненный, порой до крайней нужды, к 58 годам он пережил тяжелый инсульт и навсегда потерял возможность странствовать и исследовать любимый Кольский полуостров. Последние годы жизни Евгений Сергеевич был прикован к постели и все же не переставал напряженно работать – размышлять, писать, читать и собирать обширные материалы для новых своих работ. В 2023 году, после очередного сердечного приступа, в 70 лет, Евгения Сергеевича Лазарева не стало…

Хочется надеяться, что творческое наследие этого богато одаренного, исключительно преданного науке человека будет полезно будущим исследователям.

Предлагаемая вниманию читателей книга продолжает работу «Друиды Русского Севера». Е.С. Лазарев, к сожалению, не успел ее завершить, но мы публикуем ее как есть, включая тезисные наброски к заключительной части и приложения.

Н.М. Смирнов

Молитвы за эльфийских предков

Север неисчерпаем. И тот, кто волей судьбы был «в Братство Полярное вписан»[1], во всех своих исканиях многое увидит более ясно в надмирном и непостижимом свете Полярной звезды как высочайшего и вечного начала и истока. Так было с Андреем Леонидовичем Никитиным (1935–2005), писателем, историком, археологом, внимательным и академичным исследователем не только русских летописей, готских древностей и наследия духовно-мистических орденов, но и Поморского Севера; с Валерием Никитичем Дёминым (1942–2006), оставившим университетскую философию и профессуру ради своей, многими не понятой и не принятой экспедиции «Гиперборея», которой он отдал невосполнимо много сил и душевной энергии, а в конечном счете – и жизнь. Незакатный отблеск Севера лег на все деяния индолога, писателя, драматурга, историка, этнографа Натальи Романовны Гусевой (1914–2010). Автор сотен фундаментальных авторских публикаций, она совершенно исключительное значение придавала на первый взгляд второстепенной своей работе – переводу с английского знаменитой книги индийского брахмана и историка астрономии Бал-Гангадхара Тилака «Арктическая родина в Ведах», где сформулированы основы той полярной концепции происхождения индоевропейцев, которую развивала Н.Р. Гусева, вызывая жесткую критику оппонентов. С этими незаурядными, во многом не согласными друг с другом людьми связала судьба и автора этих строк; их памяти и неуловимому импульсу духовной преемственности исследований посвящает он свою новую книгу – непосредственное продолжение «Друидов Русского Севера» (М.: Вече, 2009).

Название новой книги, которую вы держите в руках, вовсе не столь метафорично и литературно, как может показаться на первый взгляд, но очень конкретно и даже исторично, хотя, пожалуй, тут правильнее будет говорить о мифологии истории, о метаистории, а не о событийной канве. С детства знакомый сказочный образ эльфов – очаровательных хрупких созданий с прозрачными крылышками, живущих в чашечках цветов, – действительно принадлежит миру литературы, поздней и романтически-сказочной. Но феи, эльфы, сиды исконных, традиционных верований германо-скандинавских и кельтских народов (от них пришли в русский язык эти слова) – это обозначение представителей более древнего человечества, нежели то, которое принято называть историческим. Это явствует и из мифологизированных средневековых повествований о заселении Северной Европы, и из еще более «предметных», хотя порой фантастичных и волшебных легенд, связанных со святыми местами и с мегалитическими памятниками. Таковы, например, германо-скандинавские предания о божественном кузнеце Вёлунде – повелителе эльфов, строителе лабиринтов; к его образу в этой книге мы будем обращаться неоднократно.

Но, может быть, самое убедительное в этом плане свидетельство – совершенно реальные, вещественные памятники глубокой древности, включенные в систему сакральных ценностей более поздних культур. В Шотландии, например, могущественными амулетами считались бережно оправленные в драгоценный металл скромные каменные наконечники стрел – подлинные артефакты неолитической эпохи. И назывались эти амулеты эльфийскими стрелами[2]. То есть люди каменного века, жившие на Британских островах задолго до кельтов, de facto именовались как раз эльфами, отождествлялись с ними!

Такие представления бытовали и в других регионах Европы, и на тех бескрайних просторах Северной Евразии, которые на протяжении последнего тысячелетия стали Россией. Ведь и на Русском Севере, в поморских краях, и в Сибири, вплоть до крайних пределов Заполярья, сохранились легенды о таинственном, древнем, субстратном населении этих мест, обычно именуемом чудью. Интересно, что это слово с незначительными вариациями (шуддэ, чуддэ и т. п.) исконно присутствует не только в русском, но и в языках других северных народов. Истолкования его различны, но вполне возможно, что это не заимствование из русского (или, наоборот, в русский), а какое-то древнее слово из субстратного языка, прародителя языков современных. Правдоподобно выглядит предположение, что это слово как-то связано с представлениями о кудесах, кудесниках, ведь и предания о чуди зачастую поистине волшебны. А кудесный и эльфийский – слова из одного и того же смыслового ряда.

Лицевая и оборотная стороны «эльфийской стрелы», которую в течение полувека носила на шее пожилая шотландская дама. Рисунок XIX в. из материалов Джорджа Блека

Слово чудь известный современный специалист по Восточной Европе, доктор исторических наук Сергей Викторович Алексеев интерпретирует как самоназвание группы средневековых прибалтийско-финских этносов, занимавших территорию от Северной Двины до Чудского озера, и возводит к этому слову название народа сету[3]. В настоящее время сету, проживающие на границе Эстонии и Псковской области, малочисленны, и во многом их трудно отличить от эстонцев. Однако в ретроспективе тысячелетий А.Л. Никитин, например, считал сету (как и лапландских саамов) преемниками культурных традиций древнейшего населения Северной Европы («народа Белого моря», как он говорил). Тогда, может быть, в том же лингвистическом и смысловом ряду – и саамские сейды (в значении не самих культовых камней и скал, а именовавшихся тем же словом сущностей, обитавших в этих скалах, согласно верованиям лапландцев)? И, наверное, к тому же протонордическому лексикону могут восходить кельтские сиды – обитатели «полых холмов» Ирландии, то есть как раз те мифологические персонажи, которых в более известном ныне варианте называют эльфами и феями. Вновь – выход на тему «эльфийского Севера», уже через именование его обитателей, хотя изначальную форму этого именования сейчас сложно восстановить.

Существенно, что иногда в северном фольклоре России чудь (при всей многоплановости и многосоставности преданий о ней) выступает вовсе не как чуждый, чудной народ, со временем исчезнувший, отступивший куда-то на Крайний Север, на арктические острова, или «ушедший под землю» (не желая принять христианское крещение). Порой чудь воспринимается в качестве родных предков ныне живущих людей. На Северном Урале, в Великопермском крае записаны настоящие молитвы (!) «за чудскую бабушку» и «за чудского дедушку». Коми-пермяки в определенные дни, вплоть до ХХ в., блинами и угощением в берестяных коробочках поминали «древних», «старых» на заброшенных кладбищах, где уже не хоронят. И не только на кладбищах, но, по заключению известного отечественного этнографа Любови Степановны Грибовой (1933–1986), вблизи всех раннесредневековых могильников и святилищ[4]. Поминки эти чаще всего справлялись в субботу после общепоминального дня, Семика. В честь «древних» могли даже заказать молебен в церкви, если болезнь кого-то из ныне здравствующих объяснялась гневом могущественных духов незапамятной чуди[5].

«Эльфийские стрелы» в музейной коллекции

Не правда ли, это свидетельствует примерно о таком же отношении к легендарным предкам, как к эльфам в кельтской Шотландии? И тогда Русь Эльфийская – это образное именование прародины, баснословно древней, мифологизированной, но все же не вполне забытой (мегалитической, палеоевропейской, палеоарктической и т. д.). Автор данной книги собирается доказать, что вывод этот – не только метафора; он соответствует накопленным современной наукой данным и, кроме того, позволяет приблизиться к изначальному смыслу слов, вошедших в название книги, дает возможность многое переосмыслить и даже открыть. Ведь эпоху, о которой идет речь, часто толкуют превратно, представляя царством убогих троглодитов, озабоченных лишь поисками пищи и примитивным, зоологическим сексом. Новейшие исследования в области археологии, сравнительного языкознания и религиоведения все настойчивее свидетельствуют: не только в неолите, но и гораздо раньше на Земле существовала настоящая протоцивилизация. Ее создали сильные, смелые, красиво и продуманно одетые люди: это было особенно важно на Севере, где совершенство одежды, высокое искусство ее изготовления становилось необходимым условием физического выживания. Эти люди, гораздо более свободные, чем их потомки во дворцах тиранов или в городских трущобах, молились Небу в овеянных свежими ветрами ландшафтных святилищах нагорных цирков, создавали блистательные шедевры живописи на стенах пещерных храмов, мудро и точно расходовали ресурсы окружающего их мира… Не правда ли, этот образ вызывает в памяти эльфов Толкиена? Возможно, книги этого удивительного писателя и ученого содержат больше точной информации о мире предков, чем принято считать.

Амулет для защиты от «эльфийской стрелы»

Галечные орудия из Диринг-Юряха (Якутия)

Пересмотр представлений о каменном веке идет и по линии географической. Все чаще приводятся аргументы в пользу полицентрической модели происхождения человечества, согласно которой Африку (где Луисом Лики были обнаружены древнейшие – на уровне наших современных познаний – костные останки человека) неправомерно считать нашей единственной прародиной. Большой резонанс и эмоциональную полемику вызвали открытия в Якутии, сделанные сибирскими археологами, доктором исторических наук, известным палеолитоведом Юрием Алексеевичем Мочановым и доктором исторических наук Светланой Александровной Федосеевой на обнаруженной в 1982 г. стоянке древнейшего палеолита Диринг-Юрях и на других памятниках выявленной ими дирингской археологической культуры, более всего схожей по характеру каменных орудий именно с восточноафриканской олдувейской культурой – той самой, которая ныне считается самой древней. По наиболее смелым оценкам возраст орудий дирингской культуры составляет 3,2–2,5 млн лет. Но даже самые осторожные датировки (американских коллег), определяющие возраст находок в несколько сот тысяч лет, заставляют многое кардинально пересмотреть и в древнейшей истории Евразии, и в проблеме первоначального заселения Нового Света, поскольку характер этих и других находок якутских ученых имеет прямое отношение именно к данной проблеме, тесно связанной с любыми глобальными реконструкциями палеолитической протоцивилизации[6]. Крайним антиподом африканской теории стала в XIX–XX вв. теория гиперборейская, традиционалистская, согласно которой истоки цивилизации (вообще-то говоря, именно духовные истоки, а не генетические корни) следует искать в «блаженной Гиперборее» античных авторов – на Полярном континенте Арктогеи, существовавшей некогда на Крайнем Севере[7].

Разумеется, полярная теория в определенном смысле, несомненно, калькирует древние, религиозные в своей основе представления (отчасти мистериальные, инициатические) о былом золотом веке, о Царстве Вечного Света, о Светозарной Земле, сокрытой за Царством Тьмы (подобно толкиеновскому Валинору, ушедшему «в сокрытие»). Однако ведь и современная, вполне академическая, сравнительная мифология доказывает существование в прошлом в северной циркумполярной области земного шара довольно однородной, при всех ее местных особенностях, мировоззренческой общности: полярный символизм (и космологический, и астрально-мифологический) отчетливо прослеживается в памятниках едва ли не всех религиозных и мифологических традиций Северного полушария. Сейчас в мифологической компаративистике выделяются своей масштабностью и энциклопедически четкой систематизацией труды петербургского историка и этнографа, доктора исторических наук Юрия Евгеньевича Березкина. Сопоставляя древние мифы, он уверенно оперирует тысячелетиями и первыми десятками тысячелетий, перебрасывая мостики из Старого в Новый Свет и даже в те регионы, которые давно стали дном Ледовитого океана, – в Берингию [8](поистине, можно назвать этот обширный и исключительно важный для древнейшей истории человечества регион нынешнего арктического шельфа вполне реальной, уже вошедшей в научный оборот частью легендарной Гипербореи). И естественные науки (палеоклиматология, палеоантропология) подтверждают, что в финальном палеолите – даже в условиях ледникового периода – на Севере могло существовать экономически обоснованное «общество первоначального изобилия» (определение американского этнолога Маршалла Салинза). Сравнительное языкознание, в лице его наиболее смелых и, без преувеличения, великих представителей, также приходит к выводу о единой (с диалектными региональными различиями) этнолингвистической общности эпохи верхнего палеолита (ностратическая теория «московской школы» В.М. Иллич-Свитыча и А.Б. Долгопольского, борейские («глобальные») этимологии С.А. Старостина, америндейские исследования Джозефа Гринберга и его последователей).

Впрочем, существенно, что речь не идет о «самых первых Адаме и Еве», о биологической прародине Homo sapiens (ее точная локализация – вопрос спорный при любом варианте ответа, а может быть, и вообще не имеющий смысла), а о реконструкциях в сфере духовной культуры верхнего палеолита, когда биологически человек уже был таким, как сейчас. Попутно отметим: если поиски генетической прародины базируются (помимо еще далеко не во всем очевидного изучения генов современных народов) лишь на крайне немногочисленных и очень сильно разнесенных во времени находках костных останков (включая знаменитые африканские открытия), то языковые и культурологические реконструкции основаны на колоссальном эмпирическом материале самых различных наук. Эти реконструкции оперируют временными отрезками максимум в 20–30 тысячелетий, по которым действительно накоплена база данных, необходимая для научно обоснованных построений. Кстати, и философы-традиционалисты (Герман Вирт, Рене Генон, Александр Дугин), которых порой обвиняют в априорности и умозрительности их концепций, работают в разумных пределах примерно тех же хронологических рамок, не погружаясь в трудно верифицируемые глубины двух-трех миллионов лет (возможно, и существенно больше) биологической истории и предыстории человека.

Север. Священные камни (фото В.В. Чарнолусского)

Не пытается дать ответ на вопрос о гипотетической первоначальной прародине и автор той книги, которую вы держите в руках. Цель поставлена гораздо более скромная, но и более понятная: приблизить к себе совсем не чуждый нам и вполне постижимый духовный мир тех неуловимо прекрасных краев, которые в преданиях старины называются эльфийскими, гиперборейскими, чудскими – в значении чудесными. И ведь это не измышленные вольным поэтом волшебные сказки, а наше реальное прошлое! Причем не мертвое, не мумифицированное, но проступающее сквозь ткань нынешней жизни, сквозь памятники культуры и страницы древних манускриптов неожиданным и светлым откровением.

Руны борейского севера

Терский берег чист и мудр, как первозданный Рай. Здесь, на севере Беломорья, вдоль сапфирно-синих ручьев цветут хрупкие колокольчики и крохотный, ростом в ладонь, шиповник – трогательная и простая полярная роза. Здесь высятся гранитные руины гор, сглаженных сотнями миллионов лет. Здесь волны моря вымывают из песка древние пласты сиреневого песчаника, уходящие в воду под тем же углом, что и нынешний берег: последний миллиард лет, пролетевших над этой обетованной землей, не нарушил ее, не смял в складки, лишь взрастил в толще песчаника нежные аметисты, которыми соловецкие иноки украшали святые иконы. А на поверхности пластов песчаника местами уцелела окаменевшая волновая рябь – следы давно испарившихся волн, которые плескались у берегов Арктогеи миллиард лет назад…

Если нетленна духовная реальность минувшего (а может ли быть иначе?), то неужели нельзя найти ее следы здесь, в одном из немногих на Земле мест, почти не оскверненных грешным человечеством, утратившим Рай? Природа – эта чудесная книга священных символов – пока приоткрывает нам лишь первые свои страницы, и мы не в состоянии прочесть запечатленную в северных минералах и древних волновых узорах летопись Арктогеи. Но ведь символы высшей реальности отображаются и в рукотворных предметах, в произведениях традиционной культуры – такой, какой была еще недавно культура русских поморов.

Мысль, что на Терском берегу можно найти какие-то принципиально новые памятники поморской культуры, поначалу казалась мне невероятной, когда летом 1995 г. я отправился по одному из лапландских маршрутов А.Л. Никитина, в свое время изученному им недостаточно подробно. Прошедшие с тех пор три десятилетия неузнаваемо изменили поморский быт: Берег не вымер, но сократившееся в численности население сосредоточилось в нескольких крупных селах, и стали необитаемы десятки километров побережья, где еще в начале ХХ в. стояли едва ли не сотни тоневых промысловых избушек. Лишь единицы из них теперь содержались в прежнем порядке, а остальные исчезли или превратились в замшелые, оседающие срубы, из которых давно взято все, годное в хозяйстве.

И все же творения духовной культуры здесь нашлись! Это были надписи; чаще всего – инициалы поморов, аккуратно вырезавшиеся на бревнах жилых помещений еще в середине ХХ столетия. Очарованный уверенным изяществом этих начертаний, хранящих навыки старообрядческой письменной культуры Севера, я стал их перерисовывать. И вдруг среди изысканных лигатур прямо-таки древнерусской вязи стали попадаться знаки, которые явно не были кириллическими буквами.

Тогда, может быть, это глаголица – второй вид славянского письма исторической эпохи, использовавшийся и как тайнопись? Нет, эти знаки представляли собой нечто иное. Более всего они напоминали руны, причем скорее не германо-скандинавские, но знаки рунических письменностей евразийских степей (определение Л.Р. Кызласова), именовавшиеся также орхоно-енисейскими рунами. Это родственные алфавиты, распространившиеся во второй половине I тыс. н. э. от Хакасии до Венгрии, от Кавказа до Прикамья. Так далеко на Севере они еще не встречались.

Этих знаков в развалинах избушек Терского берега (в основном восточнее устья реки Варзуги) встретилось не так уж много. Но и случайными насечками они быть не могли. Речь ведь шла не о полустертых, спорных знаках, не о царапинах, каких немало на старых предметах. Нет – эти руны были вырезаны на бревнах так же аккуратно, как поморские инициалы. А одна руна была даже вырублена топором на массивной тесаной плахе, лежавшей в сенях тоневой избы и явно инородной по отношению к ней: скорее всего, плаха была старше избы. Общие размеры этой руны – 13 × 12 см, линия в палец шириной и в полпальца глубиной – тут уж не ошибешься в прочтении…

Руническая надпись или деформированная кириллица? Буква «а» – третья по счету – лежит на боку, конечная буква зеркально повернута: получается «Исаия». Впрочем, в надписях на стенах тоневых избушек полуграмотные варианты практически отсутствуют

Кириллическое слово «Бермя» или?

На полусотне километров побережья, между селами Кашкаранцы и Чаваньга, удалось обнаружить свыше десятка таких знаков. Все они представлены в таблице; руны, обозначенные римскими цифрами, спорны: в принципе они могут быть прочитаны и на основе кириллицы (или латиницы), но в надписях на бревнах избушек они сочетались со знаками явно не кириллическими. Некоторые руны представляют собой одиночные начертания, некоторые соединяются в пары. Самая длинная такого рода надпись состоит из пяти знаков; впрочем, она спорна и с определенными допущениями читается как кириллическое «Бермя» (имя?). Но вот сочетаний из трех подобных знаков, которые можно было бы счесть инициалами, не обнаружено совсем – то есть нет единственного, логичного в данном контексте ключа к прочтению загадочных знаков.

Таблица. Руны Терского берега по данным экспедиции 1995 г.

Но, может быть, их и не нужно читать? Немецкий историк-традиционалист Герман Вирт, например, полагал, что руны изначально были не фонетическим, а магическим алфавитом арктической прародины человечества. Каждая руна в системе, реконструированной Г. Виртом, являла собой определенный символ в картине мироздания и в годичной мистерии солнечного цикла. Лишь позднее, уже за пределами Гипербореи руны были «озвучены», разными народами – по-разному, поэтому одни и те же знаки читались неодинаково, скажем, древними скандинавами и тюрками…

Некоторые руны Терского берега действительно соотносятся со знаками арктического алфавита, арктической солнечной мистерии в интерпретации Г. Вирта (в таблице это знаки № 2, 3 и 6). Разумеется, любые выводы делать преждевременно: слишком скромен собранный материал. Отметим лишь, без всяких обобщений, что параллели поморским рунам есть также среди скифо-сарматских тамгообразных знаков Северного Причерноморья (№ 1, 3, 4). Знак № 2 содержится в нечитаемой рунической надписи VIII в. на дне серебряной кружки, найденной в верховьях Камы; в перевернутом виде он являет собой тамгу из Татарстана (на надгробии XIX в.). Знак № 5 – та самая вырубленная топором руна – находит соответствие довольно далеко от Русского Севера, в кипрском слоговом письме (силлабарии) I тыс. до н. э. (читается там как «у»), а также в слоговой проторунике Центральной Азии начала н. э. (читается как «рэ»; реконструкция И.Л. Кызласова). Этот знак, в качестве рунической буквы, звучащей по-русски как «р», дожил, видимо, до начала ХХ в. в Поволжье, в чувашской народной культуре (см. исследования А.А. Трофимова). Знак № 3 тоже есть в кипрском силлабарии (читается «та»)…[9]