Хроники пустоты

С едой дела обстояли немногим лучше. Вернее, с ней дела обстояли паршиво, но на фоне жажды голод отступил на второй план, превратившись в тупую, ноющую пустоту в животе, которая уже перестала требовать, а лишь злобно урчала при каждом движении. Последняя банка консервированной фасоли в томатном соусе, которую она съела вчера на закате, скребя ложкой по жестяным стенкам, закончилась. Холодная, склизкая фасоль легла в желудок свинцовой тяжестью. Была еще пачка гречки, но попытка разгрызть сухие зерна, твердые, как щебень, обернулась катастрофой. Острый край крупинки рассек десну, а обезвоженный организм, лишенный слюны для первичного расщепления крахмала, воспринял твердую пищу как вторжение. Рвота, сухая и мучительная, вывернула ее наизнанку, оставив лежать на полу ванной в липком поту. С тех пор она боялась даже смотреть на гречку.

Ева заставила себя подняться и, шатаясь, словно осенний лист на ветру, прошла на кухню. Каждый шаг отдавался в позвоночнике глухой болью. Она вяло перебрала оставшиеся запасы, разложенные на столе с педантичностью, которая граничила с безумием. Пакетик дешевого черного чая — если вскрыть его, внутри будет коричневая пыль, которая способна лишь окрасить воду, но не утолить жажду. Пачка соли, начатая упаковка сахара. Сахар она доела еще на четвертый день. Тогда это казалось спасением: она насыпала в рот по чайной ложке белых кристаллов, позволяя им медленно таять, вбрасывая глюкозу в кровь и давая короткий, пьянящий прилив энергии. За этим следовал неизбежный крах, но ради нескольких минут относительной бодрости она была готова платить любую цену. Теперь осталась только соль. Белая, мелкая, экстра-класса. Соль без воды. Это была злая ирония, насмешка вселенной над ее биологическим образованием. Она знала, что если съесть ложку соли без воды, начнется осмотический шок, жидкость из клеток устремится в желудок, чтобы разбавить концентрат, и смерть наступит еще быстрее. Соль стала символом ее положения: вокруг был океан ресурсов, но все они были бесполезны без универсального растворителя.

Дрожащей рукой, на которой проступили синие русла вен, она открыла дневник. Шариковая ручка казалась неподъемной штангой. Почерк, раньше ровный и округлый, превратился в дерганую, угловатую клинопись, словно она выцарапывала буквы на глине, а не писала на бумаге. Но она заставляла себя выводить слова. Это был акт сопротивления. Пока она пишет, она мыслит логически, пока она анализирует свое состояние, она не превращается в загнанного зверя, движимого только инстинктами. Письмо было ее последней ниточкой, связывающей ее с Евой-студенткой, а не с Евой-жертвой.

«День 7. Внешние условия без изменений. Воздух сухой, запах гари и разложения с улицы усиливается. Вода — ноль. Еда — ноль. Съедобного в квартире не осталось ничего, кроме соли и чайной пыли.

Физическое состояние: критическое. Сильная мышечная слабость, тахикардия в покое (около 120 ударов в минуту, если я правильно считаю пульс по таймеру в голове), выраженная сухость слизистых, ортостатический коллапс при попытке встать. Губы потрескались, язык обложен налетом. Диурез отсутствует почти сутки — функция почек угнетается.

Психическое состояние: на грани. Сон был прерывистый, фазы быстрого сна практически не было, только тяжелое забытье. Снилась река. Чистая, ледяная река из детства, куда мы ездили с отцом. Снилось, как я вхожу в воду по колено, зачерпываю ее ладонями, но она утекает сквозь пальцы, не попадая в рот. Проснулась от того, что лицо было мокрым. Плакала во сне. Даже во сне я не могу напиться. Воды нет.

Решение: сегодня нужно выходить. Промедление — смерть. Страшно не умереть. Умереть — это, наверное, легко. Просто заснуть и не проснуться. Страшно умереть, не попытавшись. Страшно лежать здесь и ждать, пока сердце остановится, понимая, что я даже не попробовала сделать шаг за дверь».

Она отложила ручку и замерла, прислушиваясь. Тишина в квартире была не абсолютной — дом жил своей загробной жизнью. Где-то внизу капала вода из прохудившейся трубы, этот звук сводил с ума. Но звук, который привлек ее внимание, доносился из-за стены. Из квартиры четырнадцать. Сначала она приняла его за шуршание крыс — за неделю серые твари, никем не сдерживаемые, расплодились и осмелели настолько, что грызли плинтуса, не обращая внимания на ее присутствие. Она даже привыкла к их возне. Но этот звук был другим, и когда она наконец идентифицировала его, кровь в ее жилах застыла, став холодной и густой, словно гель.

Плач. Тихий, прерывистый, надрывный плач. Так не плачут взрослые. Так не кричат «Одержимые». Так плачут только дети, и не тогда, когда требуют внимания, а когда уже потеряли всякую надежду. Это был ребенок, вероятно, трех или четырех лет. Его всхлипы не были громким ревом, они были похожи на затухающее эхо, на звук затихающего колокольчика. Ева прижалась ухом к холодной бетонной стене, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли искры. Она помнила этот плач из первых дней. Тогда он был громче, злее, в нем звучало требование: «Мама! Пить!» Теперь же он угасал. Он становился тише с каждым часом, превращаясь в едва слышное поскуливание. И это было в тысячу раз страшнее, чем любые крики «Одержимых», доносившиеся с улицы. Те кричали, движимые чуждым разумом или чистым безумием, их вопли были полны животной энергии. А этот ребенок просто умирал. Медленно, мучительно, в одиночестве, запертый в бетонной коробке. Его плач был не обвинением, а прощанием.

Рука Евы сама потянулась к дневнику. Она писала, и слезы — соленые капли влаги, которые ее организм еще мог себе позволить, — капали на бумагу, размывая чернила в бледно-синие кляксы.

«Я думала, самый страшный звук в этом новом мире — это крики Одержимых, возвещающие о том, что человечество кончилось. Оказалось, нет. Самый страшный звук — это тихий плач ребенка за стеной, которому я не могу помочь. Физически не могу. Я биолог, я будущий врач. Я должна спасать. Но стена между нами толще любой преграды. Я ничтожество. Или я человек, который вынужден слышать это, чтобы выжить?»

Дилемма разрывала ее сознание на части. Квартира четырнадцать. Она не знала, кто там жил. Кажется, молодая семья, она видела их мельком. Если дверь заперта изнутри, выломать ее без инструментов и без сил невозможно физически. Если там, внутри, родители превратились в «Одержимых», то, вскрыв дверь, она впустит в свой этаж угрозу. Если они мертвы, ребенок обречен. Если бы у нее была вода, еда, силы, она могла бы попытаться пробить перекрытие, найти лом, рискнуть. Но у нее не было ничего, кроме собственного угасающего тела. И рассудок, холодный и прагматичный, шептал ей: «Ты не спасатель. Ты даже себя спасти не можешь. Этот звук — просто напоминание о твоем бессилии». Но сердце, то, что еще билось под ребрами, кричало: «Он же там! Он живой!» Ей казалось, что она чувствует, как внутри нее умирает что-то важное. Эмпатия, сострадание — они становились непозволительной роскошью. На смену им приходила ледяная, неумолимая решимость. Решимость выжить. И эта решимость требовала заткнуть уши, заглушить в себе человечность и сделать шаг к двери, ведущей на крышу.

Решение выходить она приняла не умом. Мозг, обезвоженный и уставший, больше не генерировал сложных стратегий. Решение пришло из спинного мозга, из рептильного комплекса, который древнее любой цивилизации. Просто в какой-то момент ноги сами понесли ее к балконной двери. Она открыла шкаф и начала одеваться, выбирая неудобную, но прочную броню. Джинсы, плотные, жесткие, которые могли бы хотя бы немного амортизировать укус. Свитер грубой вязки с высоким горлом, защищающий сонную артерию. Поверх него — легкая ветровка с капюшоном, скрывающая силуэт и волосы, чтобы не за что было ухватиться. Руки она обмотала полосами ткани, выдранными из старой простыни, — импровизированными наручами, которые могли спасти от поверхностных царапин, но вряд ли выдержали бы прямой прокус. Рюкзак, найденный в кладовке, она снарядила с прагматизмом, достойным скаута. Пустые пластиковые бутылки — их звон был опасен, но Ева понимала: найди она воду и не имея тары, это будет крахом. Дневник, ручка — не просто сентиментальность, а способ сохранить рассудок, фиксируя реальность. Карта крыш, которую она чертила все эти дни, сверяясь с наблюдениями из окон и люка, была ее единственной навигационной системой. И, наконец, кухонный нож для разделки мяса. Широкий, тупой, с шатающейся рукояткой. Для ближнего боя он годился едва ли, но в ее руке он ощущался не просто куском металла. Это был якорь, талисман, экскалибур из помойки, дающий пусть иллюзорную, но такую необходимую сейчас уверенность в своей способности причинить боль тому, кто попытается причинить боль ей.

Путь вниз, через подъезд, был отрезан. Ева прекрасно понимала, что лестничная клетка — это вертикальный гроб. Там, в кромешной темноте, среди мусора и опрокинутых этажерок, «Одержимые» могли караулить на любой лестничной клетке. Запертые двери соседей, внезапный шум, отсутствие путей отхода — это была смертельная ловушка. Единственная артерия, ведущая к жизни, уходила вверх. Пожарная лестница, ржавая и вросшая в стену дома, была ее тропой в небеса. Она выбралась через окно своей комнаты на узкий балкончик, стараясь не смотреть вниз. Там, на асфальте, до сих пор лежали разбитые тела тех, кто в первый день События решил, что гравитация отменяется, или кого вытолкнули из окон в панике. Крыша встретила ее порывом ветра, пропитанного гарью далеких пожаров и удивительным, щемящим запахом свободы. Ева выпрямилась во весь рост, раскинула руки и вдохнула полной грудью. Голова закружилась уже от другого — от простора. Здесь, на высоте седьмого этажа, она была невидима. Здесь не было стен, давящих на психику. Серое небо, рваные облака, бегущие на запад, далекие силуэты многоэтажек — мир казался почти прежним. Только улицы внизу кишели движением, которое не имело отношения к цивилизации.

Она двинулась по своему маршруту, развернув карту. Крыша была ее королевством. Перелезть через бетонный парапет, поросший мхом, пройти по узкому карнизу шириной в полметра, балансируя над пропастью, перепрыгнуть через зазор на соседнюю крышу. Каждое движение давалось ценой неимоверных усилий. Мышцы, ослабленные голодом, дрожали от напряжения, сухожилия звенели как струны. Она не просто шла — она боролась с собственным телом, предательски норовившим сдаться. Страх падения отступил, сменившись холодной, спортивной злостью и концентрацией. Адреналин и кортизол, впрыснутые в кровь, сделали то, чего не мог сделать сахар, — они подарили ей несколько часов ясности. Она превратилась в тень, скользящую по кровельным покрытиям. Невидимка, наконец-то решившаяся спуститься со своего чердака на арену боевых действий.

Присев за массивной вентиляционной шахтой, пахнущей пылью и голубиным пометом, она поднесла к глазам свое творение — самодельный бинокль. Две линзы разного диаметра, выковырянные из старого отцовского «Зенита», были неловко скреплены синей изолентой. Картинка двоилась и была мутной по краям, но давала достаточное увеличение, чтобы разглядеть ад, развернувшийся у супермаркета. Она нашла фокус, и дыхание перехватило. Там кипела жизнь, но это была битва муравейников. Людей было много, не меньше двух десятков, и они были разбиты на фракции.

Первая группа, человек десять, окопалась у восточного входа. Сразу было видно, что это организованная сила. Они были вооружены не монтировками и палками, а серьезным инвентарем: куски арматуры, бейсбольные биты с гвоздями, и главное — у одного, высокого мужика с окладистой бородой, было ружье. Двустволка, переломленная через руку. Бородач стоял в центре, словно режиссер, и раздавал указания жестами. Его люди работали четко, как муравьи: выносили коробки с консервами, упаковки бутилированной воды, блоки сигарет. Они не грабили — они проводили организованную эвакуацию ресурсов. Вторая группа, сгрудившаяся у западного входа, была иной. Меньше числом, но более голодная и отчаянная. Молодые парни, пара женщин с дикими, изможденными лицами. У них в руках были ножи, цепи, разбитые бутылки. Они не работали, они пытались прорваться. Они бросались на стеклянные двери, но откатывались под методичными ударами группы Бородача. Переговоры шли на языке криков и ударов.

Ева заметила два тела, лежащие между группами. Свежие, еще не тронутые вздутием. Лучи солнца играли на лужах алой, почти еще жидкой крови. Стычка произошла на рассвете. Она напрягла зрение, пытаясь уловить тактику. Бородач явно был бывшим силовиком или военным. Его люди не поддавались провокациям, держали строй, прикрывали друг друга. Атакующие же, ведомые голодом и жаждой, лезли в лобовую, и это было их фатальной ошибкой. Ева увидела, как один из атакующих, совсем еще юный парень лет двадцати, с дурацкой татуировкой на шее, бросился на одного из защитников, размахивая ножом. Он был быстр, но бессистемен. Бородач спокойно поднял ружье, не целясь особо, выстрелил. Звук выстрела, гулкий и раскатистый, докатился до крыши спустя секунду. Парень споткнулся, схватился за голову, упал. Ева видела, как Бородач подошел к нему. Она надеялась, что он просто проверит тело. Но Бородач деловито, будто выполняя рутинную работу, приставил ствол к голове лежащего и нажал на спусковой крючок. Контрольный выстрел. Вороны, пировавшие на проводах, взмыли в небо. Ева зажмурилась, ее плечи содрогнулись от беззвучного спазма. Желудок подкатил к горлу, но выходить было нечему. Это было не убийство в состоянии аффекта. Это была казнь. Хладнокровная, прагматичная утилизация конкурента. Жизнь человека стоила меньше, чем банка тушенки, которую он пытался украсть.

Она отползла за шахту и, достав дневник, написала трясущейся рукой прямо на весу, используя рюкзак как планшет:

«Люди страшнее монстров. Только что наблюдала убийство. Не защиту — именно убийство. Одержимые лишены разума, они как больные животные, их агрессия — это патология. А эти... эти убивают осознанно, с холодным расчетом. За воду. За еду. За право контролировать вход в супермаркет. Закон джунглей в действии. Право сильного. Иерархия доминирования. И в этих джунглях я — слабый, травоядный одиночка. Я никто в этой пищевой цепочке».

Дождавшись, пока солнце начнет клониться к закату и стычка окончательно затихнет, победители скроются в недрах супермаркета, унося добычу, а побежденные разбегутся по подворотням, она начала спускаться. Ее целью не был супермаркет. Спускаться туда сейчас означало бы совать голову в пасть ко льву. Ее целью был тот самый убитый парень. Он лежал на отшибе, на нейтральной полосе, которую обе стороны пока обходили стороной. Его тело, скрюченное у колеса перевернутого фургона, еще не обыскали мародеры. А на спине у него виднелся рюкзак. Ева не знала, что внутри. Может быть, пустота. Может быть, сокровища. Но в мире, где ресурсы стали валютой, каждый необысканный труп был лотерейным билетом.

Спуск по пожарной лестнице напоминал скалолазание. Каждая ступенька грозила оборваться. Оказавшись на земле, она прижалась спиной к холодной стене и перебежками, от одной припаркованной машины к другой, добралась до фургона. Запах разложения ударил в нос еще за несколько метров. Сладковатый, тошнотворный, он пробивался даже через обезвоженные рецепторы. Тело лежало в луже свернувшейся крови, неестественно подвернув руку. Ева перевернула его, стараясь не смотреть в остекленевшие, подернутые мутной пленкой глаза, в которых застыло удивление. Она расстегнула молнию рюкзака, и сердце пропустило удар. Сначала она вытащила полупустую бутылку воды. Она не стала отставлять ее в сторону, а немедленно, забыв об осторожности, сделала глоток. Теплая, с привкусом пластика, вода показалась жидкой жизнью, просочившейся в каждую клеточку. Затем она достала две банки тушенки — тяжелые, надежные. Бинты, сухое горючее — мелочи, которые в новом мире ценились на вес золота. А потом ее пальцы нащупали нечто, что заставило ее замереть. Это был не пистолет и не граната. Это был арбалет. Компактная туристическая модель, видимо, доработанная умельцами: усиленные плечи, удобная пистолетная рукоять. И колчан с четырьмя тяжелыми болтами с металлическими наконечниками.

Ева взяла арбалет в руки. Металл холодил разгоряченные ладони, приклад удобно ложился в плечо, словно был создан для нее. Это не было оружием массового поражения, в нем не было грохота и пороховой вони. Это было оружие тишины и точности. Оружие хладнокровного охотника, а не паникующего солдата. Она никогда не держала в руках ничего подобного. Максимум — скальпель на вскрытии лягушки. Но сейчас, ощущая эту тяжесть, она почувствовала, как внутри ломается какой-то барьер. Страх сменился каким-то мрачным спокойствием. Она больше не потенциальная жертва. Она — угроза. Она — существо, способное пронзить плоть врага на расстоянии, без шума, не выдав своей позиции.

Именно эта мысль заставила ее похолодеть. Убить. Чтобы защитить воду в рюкзаке, чтобы защитить свою жизнь, ей, возможно, придется нажать на спуск и увидеть, как оперение болта входит в чью-то грудь. Ева, студентка-биолог, мечтавшая работать в фармакологии и создавать лекарства, спасающие жизни, теперь держала в руках инструмент, созданный для одной-единственной цели — отнимать жизнь. Она посмотрела на свои руки. Грязные, с обломанными ногтями, ссадинами на костяшках. Это были руки человека, прошедшего адскую неделю. Она снова достала дневник. Ей нужно было зафиксировать этот момент, иначе он мог сломать ее психику.

Она писала, прислонившись к колесу фургона, чувствуя запах смерти и близость спасения:

«Нашла рюкзак погибшего парня. Вода, еда, арбалет. Я взяла его в руки. Он подходит мне. Я думала, что самое сложное в этом мире — найти воду. Оказалось, самое сложное — это переступить через себя и понять, что теперь ты — звено в цепи насилия. Самое сложное — принять решение, что ты готова убить, чтобы выжить. Я даю себе клятву, здесь и сейчас. Я не превращусь в зверя. Я не стану такой, как тот бородатый убийца. Я не буду убивать ради наживы. Я буду защищаться, если на меня нападут, но не стану нападать сама. Я буду помнить, что я человек. Даже если весь мир забыл, что значит это слово. Даже если тихий плач детей за стеной станет обыденностью. Я найду способ остаться человеком или умру, пытаясь. Конец записи».

Она убрала дневник на дно рюкзака, а арбалет повесила на плечо. Солнце садилось, заливая руины кроваво-красным, апокалиптическим светом. Ева знала, что темнота в этом городе принадлежит другим. Нужно было возвращаться. Но прежде чем уйти, она бросила последний взгляд на парня. Кто он был? Выживальщик? Бывший спортсмен? Человек, у которого тоже были мечты? Теперь это не имело значения. Теперь он был просто уроком, застывшим предупреждением: в мире, где рухнули законы, слабые умирают первыми. Она поклялась себе, что не будет слабой. Но она поклялась и в другом — что не станет зверем в человеческом обличье. Она найдет третий путь. Путь человека, вооруженного не только арбалетом, но и совестью, в мире, где человечность стала валютой, которую больше никто не принимает к оплате.

Возвращение на крышу прошло как в тумане. Когда она, обессиленная, сползла по стене в своей квартире, в комнате было темно и холодно. Но у нее была вода. Она сделала еще один глоток, на этот раз экономный, расчетливый, позволяя влаге медленно впитаться в слизистую. Жизнь возвращалась в тело вместе с тупой болью в мышцах. Она зажгла огарок свечи и посмотрела в окно на дом напротив. Там, в окне седьмого этажа, горел огонек. Ее невидимый сосед был жив. Завтра она попробует установить контакт. Но сегодня у нее был арбалет, запас еды на пару дней и, что важнее, ясность цели. Завтра она начнет охоту. За ресурсами, за правом жить. За возможность остаться собой. И этого было достаточно, чтобы пережить еще одну ночь в умирающем городе.

Глава 4: День 14. Гнездо

Две недели. Четырнадцать дней — срок, который в прежней, нормальной жизни пролетал как одно мгновение, затерявшись между рабочими дедлайнами, посиделками с друзьями в пятницу вечером и воскресной стиркой. Теперь же эти две недели ощущались как целая жизнь, спрессованная в бесконечный, изматывающий марафон на выживание. Они отделяли её от того утра, когда она проснулась в звенящей тишине своей уютной квартиры и ещё не знала, что мир за окном кончился. Утро, начавшееся с мыслей о кофе и недописанном отчете, завершилось крахом всего. Теперь Ева измеряла время не часами и минутами — механические часы на руке давно встали, а экран смартфона погас навсегда, превратившись в бесполезный кусок пластика и стекла. Время измерялось расстояниями, пройденными по осклизлым, опасным крышам, глотками воды, которых оставалось всё меньше во фляге, и количеством болтов в колчане — неумолимым, пугающим счетчиком её боеспособности. Три болта. Всего три. Один она потеряла на прошлой неделе, когда тренировалась стрелять по ржавой консервной банке, установленной на краю крыши. Болт, сорвавшись с тетивы, улетел в зев переулка, звякнул где-то внизу в кромешной темноте, и достать его не было никакой возможности, не спускаясь на кишащий опасностями уровень земли. Теперь каждый выстрел должен был быть на счету, каждый промах мог стать фатальным, и эта мысль давила на плечи тяжелее любого рюкзака.

Но не только голод и жажда определяли ритм её существования в этом новом, изуродованном мире. Город менялся. Не просто разрушался, как она ожидала в первые дни, наблюдая за пожарами и обрушениями, — он начал цвести. Именно это слово, парадоксальное и почти поэтическое, пришло ей в голову, когда она впервые заметила странную субстанцию на стенах заброшенного торгового центра «Океания». Сперва она приняла это за плесень — черную, влажную, покрывающую бетон причудливыми, абстрактными разводами, похожими на карту неведомого архипелага. Но приглядевшись, задержав взгляд дольше, чем того требовала обычная осторожность, Ева поняла, что чудовищно ошибается. Плесень не двигается сама по себе. Эта субстанция пульсировала. Медленно, ритмично, словно дышала — делала вдох и выдох с размеренностью спящего великана. Она была живой. Более того, от неё исходило ощутимое тепло, что противоречило всем законам биологии, которые Ева, как дипломированный микробиолог, знала досконально. Сапрофиты не генерируют тепло. Грибы, даже самые крупные, не имеют мышечной ткани, способной к сокращению. А это нечто сокращалось и расслаблялось, как гигантское сердце, как диафрагма неведомого зверя, разросшееся по стенам человеческих построек. Это было не просто открытие — это было крушение всей её научной картины мира, столкновение с реальностью, которая отказывалась подчиняться прежним аксиомам. Она стояла на крыше, вцепившись в холодный парапет, и смотрела, как чуждая жизнь мерно колышется внизу, и внутри неё боролись ужас и жгучее, почти болезненное любопытство исследователя.