Эгениум.Берег неотпущенных

Ася Кефэ

Эгениум.Берег неотпущенных

«Эгениум. Берег неотпущенных»

Ася Кефэ

«Твои мысли и действия имеют вес. Ты не бог, но и не ноль»

Глава 1

Сначала ты уверен, что спишь. Мир вокруг — как размытая картинка, звуки будто из-под воды, тело не слушается. Ты знаешь: сейчас прозвенит будильник, мама крикнет из кухни, за окном проедет первая машина — и всё вернётся на свои места.

Бывает, ты падаешь во сне — и в последний момент дёргаешься, просыпаясь в своей постели. Сердце колотится, под ладонью — знакомая простыня, стены на своих местах. Можно выдохнуть. Это был просто сон.

Но иногда что-то идёт не так.

Ты всё так же лежишь между сном и явью, слышишь мир… и вдруг понимаешь: будильник не звенит, голоса нет, комната будто чужая.

Ты пытаешься открыть глаза — и не до конца понимаешь, какие из картинок настоящие, а какие ещё принадлежат ночи.

В этот момент грань трескается.

Сон не отступает до конца, а реальность не спешит приходить.

И именно там, в этой тонкой трещине между «ещё сплю» и «уже проснулся», начинается моя история.

***

Будильник заорал так, будто собирался будить не одного человека, а весь район. Ян нащупал телефон, тыкнул вслепую и, не открывая глаз, задержал палец на холодном экране.

«Пять минут», — подумал он. Как будто эти пять минут могли что‑то изменить.

Из‑за стены послышался голос мамы:

— Я‑а‑ан! Вставай! Тебе в школу!

Он выдохнул, перевернулся на спину и уставился в потолок. Тонкая трещина, тянущаяся от люстры к углу комнаты, напоминала ему карту. Только он так до сих пор и не понял — карту к чему.

«Все чего‑то хотят, — лениво прокрутилось в голове. — Мама — чтобы я не опаздывал. Алексей — чтобы «определился с целями». Классуха — чтобы перестал спать на уроках. Я вообще‑то и так стараюсь. Учусь, не пью, не дерусь. Чего им всем ещё нужно?»

Он всё‑таки сел, потёр глаза и потянулся к тетради, лежавшей на столе. На обложку налипли крошки от вчерашнего печенья. Ян смахнул их.

Тетрадь раскрылась сама — на самом толстом, распухшем от линий и штрихов развороте.

Такие страницы никогда не лежат ровно: когда долго рисуешь, бумага приминается сильнее остальных, выгибается дугой, как будто сама просится под руку.

Почти весь блокнот был исписан. Где‑то торчали угольные тени, где‑то виднелись размазанные пальцем графитовые пятна. Но последняя страница выделялась даже на их фоне.

На ней — рисунок, сделанный маркерами.

Цвет лег плотно, ярко, так, как умеют только хорошие спиртовые маркеры: без полос, с мягкими переходами, но при этом каждая деталь — как удар. Контуры чуть повело от слоёв краски, края страницы стали жёсткими, шершавыми.

Если провести по ним пальцем, кожа цепляется за выступающие гребни бумаги — следы того, сколько раз он возвращался к этому месту, дорисовывал, исправлял, нажимал сильнее, чем нужно.

На странице — его вчерашний набросок: высокий дом, наполовину освещённый солнечными пятнами, наполовину утопающий в густой тени. На крыше — фигурка, похожая на него самого. Внизу — маленький силуэт женщины с круглым животом и мужчина рядом, у которого вместо лица пустое светлое пятно.

Он провёл пальцем по пятну, как будто пытаясь нащупать там черты. Ничего.

Ян засунул тетрадь под кучу учебников на столе. Он уже сбился со счету, сколько таких тетрадей, блокнотов у него было. Дома, в школьном рюкзаке — они всегда сопровождали его.

На кухне пахло тостами и кофе. Мама стояла у плиты, помешивая кашу и придерживая рукой живот. Алексей сидел за столом, листая новости в телефоне.

— Доброе утро, — буркнул Ян.

— Утро уже давно доброе. Ты опять три будильника проспал? — спросила мама.

— Два, — поправил он. — Третий сработал.

Алексей, не отрываясь от экрана, хмыкнул:

— Если бы уроки начинались в двенадцать, ты бы был идеальным учеником.

Ян промолчал. Садиться напротив отчима всегда казалось странным: вроде бы за год он привык к его присутствию, но всё равно чувствовал себя как гость, которого забыли вовремя выгнать.

Мама поставила перед ним кружку какао, хотя он давно пил кофе.

— Ты вечером во сколько будешь? — она села рядом. — Мы с Алексеем хотели обсудить… ну, вообще. Школу. Лето. Дальше. Лето… — мама на секунду задумалась, глядя в окно. — Может, получится ещё раз выбраться к морю, как тогда. Помнишь, в Крыму, когда ты был младше?

Ян пожал плечами. Он помнил обрывки: солёный воздух, облупившуюся белую стену санатория и страшную тёмную лестницу, ведущую вниз, куда запрещали ходить. Тогда ему казалось, что под ней начинается другой мир.

«Конечно. Обсудить моё “дальше” без меня невозможно», — язвительно подумал Ян, но вслух сказал:

— Сегодня могу быть поздно. К Севе заедем после уроков, у нас проект по истории.

Мама кивнула, но чуть прищурилась:

— Только не задерживайтесь. И не гуляйте возле стройки. Помнишь, что там…

— …опасно для жизни, — закончил Ян. Эту фразу он видел на ограждении уже сотню раз. — Мам, ну я же не маленький. Помню.

Он запихнул в рот тост, надел рюкзак и уже собирался выйти, как в коридоре его догнал голос Алексея:

— Ян.

Он обернулся. Алексей стоял в дверях их с мамой комнаты, опираясь плечом о косяк. В свитере, джинсах, с чуть взъерошенными волосами — обычный, почти «свой» взрослый. Если забыть, что этот взрослый живёт в их квартире, спит в маминой постели и что скоро у них будет общий ребёнок.

— Слушай… — отчим помолчал, подбирая слова. — Мы с мамой правда хотим с тобой поговорить. Не про оценки. Про тебя. Ладно?

— Ладно, — коротко ответил Ян.

«Про меня, конечно», — отозвалось внутри, когда он захлопывал за собой дверь.

Самое ужасное в школе было даже не то, что приходилось вставать рано. Самое ужасное — коридор перед первым уроком, когда все ещё полусонные, но уже на месте. Шум, запах дешёвого кофе из автомата, чей‑то смех, хлопки дверей.

— Ян! — Сева вынырнул из толпы, как обычно без тетради, без ручки, но с бесконечным запасом энергии. — Спасай. Я вчера залип в сериал. Ты же алгебру делал?

— Делал, — вздохнул Ян. — Но я же не могу просто так отдать…

— Можешь-можешь, — уверенно сказал Сева и ухватил его под локоть. — Ты же мой друг и вообще хороший парень.

Это «хороший» прозвучало и как комплимент, и как приговор. Ян скривился, но всё равно достал тетрадь. Кому он пытался доказать обратное?

На третьем уроке, на истории, даже Сева притих. Учительница ходила между рядами, что‑то вещала про раскопки Шлимана — те самые руины Трои, найденные в начале двадцатого века. Она долго рассказывала, как по фрагментам собирали город, которого вроде бы не существовало.

Ян в какой‑то момент поймал себя на том, что звук её голоса превращается в ровный фон.

Глаза начали закрываться сами собой. Он уткнулся лбом в ладонь, пытаясь удержаться.

«Не сейчас. Только не сейчас», — попросил он себя.

— Ян! — учительница резко назвала его по имени.

Он дёрнулся. Класс зашептался. Сева рядом тихо фыркнул.

— Поделитесь‑ка, молодой человек, — голос исторички был сладкий, но таил опасность, — что вы можете сказать о городе, который засыпали песком, а потом откопали археологи?

Ян моргнул. В голове всплыли улицы из его сна: белые дома, отбрасывающие слишком длинные тени, и голос, шепчущий что‑то на непонятном языке.

— Его… как и людей, которые там жили, слишком поздно вспомнили, — неожиданно для себя выдал он. — И теперь все делают вид, что он всегда был только музеем.

В классе кто‑то хмыкнул. Учительница удивлённо подняла брови.

— Нестандартно, но… в чём‑то верно, — признала она. — Главное, Ян, — не превратить свою жизнь в музей, где вы будете сторожем. Спите по ночам, а не на уроках.

Сзади раздался смешок. Ян почувствовал, как к ушам приливает густой жар.

«Ну да, шутка века. Сонный сторож собственной жизни», — горько подумал он и уткнулся в тетрадь, чтобы никто не видел, как дрогнули губы.

День на удивление прошёл быстро и без происшествий. Не считая того, что Сева влез перед ним в очередь и купил последние два пирожка, сжевав их в одну каску, даже не подумав поделиться.

«И чего я с ним всё нянчусь, проект подписался делать, списывать даю», — думал Ян, наблюдая, как Сева засовывает в рот последний пирожок.

Глава 2

После школы воздух казался другом. Ян остановился у ворот, вдохнул глубже.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от мамы: «К шести будь дома».

Он закатил глаза, удручённо вздохнул, но всё равно набрал: «Ок».

Он мечтал о том дне, когда сможет куда‑нибудь уехать или начать жить отдельно. Правда, это пока всё оставалось только планами. Он даже думал пожить у Севы, тот вроде был не против, обещал с родаками поговорить, типа Ян будет его подтягивать по учебе.

«А что, было б неплохо, хоть не буду видеть их всех. Можно делать что хочется, в телефоне сидеть без этого “а, ты опять там завис”».

Яна подбешивали эти двойные стандарты. Как сами там что-то листают, так это нормально, как он в телефоне, так сразу скандал. Может, хоть бебик родится — на него переключатся и про Яна забудут. Хотя от этой мысли тоже было не особо весело.

Иногда в голове вспыхивало: «А если бы его вообще не было?» Не авария, не болезнь — просто… ошиблись врачи, придумали.

Как только эта мысль оформлялась словами, становилось мерзко. Ян морщился и гнал её прочь, но оттого она казалась ещё более липкой.

Он сел на лавку, достал тетрадь. Всё равно обещал Севу подождать, пока тот алгебру пересдаст. Ян рисовал постоянно, в любую свободную минуту: в тетрадках, в блокнотах, даже на салфетках.

В последнее время в рисунках всё чаще повторялся один и тот же сюжет. На странице в тетради был знакомый дом — наполовину в тени, наполовину на свету — почти такой же, как в его домашнем блокноте. Иногда он начинал рисовать дом в школьной тетради, а заканчивал уже дома, в другом месте — будто одни и те же линии сами искали себе продолжение.

Рука потянулась к карандашу. Внизу, почти не думая, он дорисовал: вместо пустого белого пятна на месте лица отчима — тёмная, как выжженная, дыра. Из неё тянулись тонкие чёрные нити к маме и к маленькому кокону рядом. На другом краю листа появилась тонкая фигурка в капюшоне, держащая ножницы.

Он посмотрел на результат, хмыкнул и захлопнул тетрадь.

«Молодец, Ян. Отличная семейная терапия: жили они долго и счастливо».

— Ну что, художник века, пошли историю спасать, пока про нас не забыли окончательно, — улыбаясь, произнёс подошедший Сева.

Они дружили давно, ещё с шестого класса. Тогда два девятиклассника прижали Севу к стене за гаражами, требуя деньги «на обед». Ян, сам не понимая зачем, полез вмешиваться. В итоге синяк под глазом остался у него, а не у Севы, дома за это «геройство» его ещё долго пилили. С того дня Сева считал, что Ян навсегда в списке спасателей.

— Если тебя кто‑то опять тронет, я, конечно, убегу первым, но морально буду рядом, — серьёзно сказал тогда Сева, и Ян впервые за долгое время рассмеялся.

Они направились к дому Севы. Тот всю дорогу что‑то рассказывал — про сериал, который «обязательно надо посмотреть», про одноклассницу, которая точно влюблена в него, потому что смотрит в его сторону раз в неделю. Ян кивал в нужных местах, но мысли упрямо возвращались домой: к маминому животу, к Алексею, к вечному «надо поговорить».

Квартира Севы была в старом большом кирпичном доме с зелёным двором. Ян смотрел на семейство Севы: все невысокие, плотные и вечно улыбающиеся, казалось, они не знают других эмоций. Было даже слишком сладко, но всё равно здесь дышалось легче, чем дома.

— Ян, какой ты молодец, что Севе помогаешь. Ну вот, пару лет пережить — и всё, дальше свободная жизнь, — без умолку болтала мать Севы, выкладывая на стол печенье. — Ты, кстати, куда дальше собираешься, решил уже?

— Я… — Ян пожал плечами, но договорить не успел.

Мать Севы уже переключилась обратно на сына:

— А вот мы думаем о вузе в Англии. Лучшему нужно лучшее, — она тронула Севу за плечо. — Ты же согласен со мной? — и она снова повернулась к Яну, будто и ему нужно было утвердить этот план.

— Угу, — промямлил он.

«Был бы он лучшим, если б я не помогал, а вы бы не платили за его репетиторов. Все же знают, что Севке плохие оценки не ставят».

Иногда, когда Сева в очередной раз заявлялся к нему со своим «спаси, выручи, сделай за меня», Ян в деталях представлял другую картинку: Севу, сидящего одного в пустой комнате без интернета, с двойками в дневнике и отобранным телефоном. Содрогающиеся от негодования родители, никакого «лучшему — лучшее», никакой Англии.

Представлял — и тут же чувствовал себя гадко, будто подглядывает за чем‑то запретным внутри собственной головы.

Но он не обижался на них. Всё равно они были нормальными родителями: не лезли в жизнь Севы каждую минуту, многое ему позволяли и не стояли над душой с вопросом: «Когда ты будешь дома?»

Ян посмотрел на часы. Время подбиралось к семи вечера. Ещё чуть‑чуть — и начнётся привычное: «Ты где? Почему не дома?»

— Ладно, я пойду, — Ян поднялся. — Мне домой надо, к семи быть. Что‑то мои о будущем, видимо, со мной хотят поговорить, — усмехнулся он невесело.

Дома было удивительно тихо. Мама сидела на диване, подложив под спину подушки, а рядом — Алексей. На журнальном столике лежала знакомая тетрадь .

— Привет, — сказал Ян, разуваясь.

— Привет, — ответили оба почти хором.

— Садись, — мама хлопнула ладонью по месту рядом с собой.

Он сел, чувствуя, как внутри поднимается знакомое «сейчас будет что‑то неприятное».

— Ян, — мама нервно поправила прядь, хотя та и так лежала идеально. — Мы… хотели поговорить. Не ругать. Просто… Сейчас много всего. Школа, экзамены через год. Беременность. Ты почти не говоришь о том, как ты.

«А вы спрашивали?» — с сарказмом подумал он, но снова промолчал.

— Смотри, — подключился Алексей. — Ты умный парень, но какой-то замкнутый. Спишь на уроках, маме не отвечаешь, дома вечно в телефоне или с блокнотом. Ладно, это твое дело, тебе с этим характером жить. Но… — он на секунду замялся. — Сегодня я случайно наткнулся на один из твоих рисунков.

Ян замер. Сердце пропустило удар.

— Ты забыл блокнот, — спокойно объяснил Алексей. — Мама делала уборку. Открыла его… и увидела вот это.

Он протянул руку к столику, взял тетрадь и открыл на странице с домом, наполовину в тени, наполовину в свете: на крыше — фигурка, похожая на Яна. Внизу — мама с круглым животом и мужчина рядом, у которого вместо лица — тёмная дыра, от которой тянутся чёрные нити к ним обоим и к маленькому кокону.

— Ян… — в голосе мамы не было возмущения, а скорее тихая боль, словно все её ожидания и надежды на счастливую семью рухнули. — Это… мы?

— Нет, это семья из рекламы майонеза, — вырвалось у него. — Конечно вы!

Он пожалел о словах сразу, как только увидел, как она опустила глаза.

— Мне просто… — Ян сжал кулаки, но слов не нашлось. Как объяснить, что он не против ребёнка, не против маминого счастья, просто не видит в этом будущем себя?

Алексей вздохнул.

— Слушай, ты подросток, ты нервничаешь. Возможно, я тебе не особо нравлюсь. Но подумай о матери! Ей нервничать нельзя, а когда ты рисуешь нас с… вот этим, — он кивнул на чёрные нити, — мне тоже становится страшно. Не за себя. За тебя.

Он перевёл взгляд на маму.

— Мы подумали… может, тебе стоит поговорить со специалистом. Выговориться там…

— Вы хотите сдать меня психологу, потому что я рисую? — горько усмехнулся Ян.

— Мы хотим, чтобы тебе было легче, — тихо сказала мама. — Ты стал хуже спать. Точнее, наоборот, всё время хочешь спать. И эти твои сны… Ты жаловался на них ещё в детстве. Помнишь, как тебя по врачам таскали?

Ян поморщился. Помнил. И странную смесь стыда и облегчения, когда сны тогда неожиданно исчезли.

— Может, это не только усталость, — продолжила мама. — Если тебе опять снятся… те места. Те голоса. Наверное, с этим лучше не оставаться одному.

Алексей кивнул:

— Знаешь, иногда мозг начинает прокручивать самые ужасные варианты. Как трейлер к плохому фильму. Это не значит, что всё так и будет. Но если каждый день смотреть только этот трейлер… рано или поздно поверишь, что другого фильма не существует.

Внутри Яна поднялся глухой протест: ещё один взрослый, который будет рассказывать, как ему жить. Но где‑то в глубине, под этим протестом, шевельнулось маленькое, упрямое: «А вдруг там хоть кто‑то слушает по‑настоящему».

— Ладно, — нехотя согласился он. — Один раз могу сходить. Но только один!

Мама выдохнула, будто всё это время не дышала.

— Спасибо, — сказала она. — Я уже нашла центр недалеко, завтра позвоню и запишу тебя. Там хороший психолог, он работает с подростками. Не будет ставить тебе «диагноз зомби», — она попыталась пошутить.

Ян криво усмехнулся в ответ.

«Посмотрим», — пробормотал он и поднялся к себе в комнату.

В углу потолка снова маячила трещина. На этот раз она отчётливо напоминала линию берега, за которой начиналась другая, чужая страна.

Глава 3

Записаться получилось на удивление быстро: к вечеру мама уже прислала в мессенджер адрес, время и короткое: «Если передумаешь, всё равно сходи разок, ладно?»

А на следующий день Ян уже сидел в мягком кресле напротив худого мужчины в очках.

— Как давно тебе снятся такие сны? — голос врача звучал глухо, будто из‑за стекла.

Кабинет был простым, но уютным: мягкое кресло, стеллаж с книгами, на подоконнике — кактус в красном горшке. И всё равно Ян чувствовал себя так, будто его посадили под прожектор.

— Кажется, всегда, — он посмотрел в сторону. — В детстве мне снилось, что я взрослый. Не помню деталей, но знаю: то место, куда я попадаю сейчас… я там уже был. Всё каждый раз другое, но я его узнаю. Я был готов прогуливать уроки, лишь бы уснуть и вернуться туда. Родители пугались, таскали меня по врачам. Потом сны просто исчезли. А три месяца назад вернулись.

Он чуть усмехнулся краем рта, хотя ничего смешного в этом не было.

— Там города из света и тени, — продолжил Ян. — Я слышу голоса, не похожие на человеческие. Там нет времени — только ощущение, что меня ждут. Как будто я там нужен больше, чем здесь.

Психолог что‑то отметил в карте, но не выглядел испуганным или раздражённым. Скорее… заинтересованным.

— Знаешь, Ян, — он положил ручку, — сны не всегда означают бегство. Иногда это способ для мозга попробовать другой вариант реальности. Как примерка. Представь, что твой мозг — режиссёр. Он снимает черновые дубли. Большинство никогда не попадает «в прокат». Но какой дубль в итоге войдет в фильм — зависит не только от него.

Ян пожал плечами. От того, что врач говорил спокойно, становилось чуть легче.

— Давай начнём с простого, — продолжил тот. — Сразу после пробуждения записывай всё, что запомнишь: образы, слова, ощущения. Даже если они кажутся чушью. И если вдруг захочется нарисовать — рисуй. Это всё равно останется твоими черновиками, не приговором. Ладно?

— Ладно, — кивнул Ян. — Попробую.

Домой он пошёл пешком. После кабинетов всегда хотелось проветрить голову.

Моросил мелкий дождь, свет фонарей расползался по мокрому асфальту длинными пятнами. Ян шёл по почти пустой улице и чувствовал себя призраком среди чужих теней.

За спиной послышались шаги. Он невольно ускорился. Шаги — тоже. «Отлично. Ещё этого не хватало», — подумал Ян, сильнее сжимая лямку рюкзака. Внутри поднялось знакомое липкое чувство — почти как в детстве, когда приходилось проходить через двор школы, где толпились агрессивные старшаки.

Прохожий быстро обогнал его, чуть задев локоть.

— Фух… ну и нервный ты, приятель, — пробормотал Ян себе под нос. — Уже мерещится…

В тот же момент тени от фонарей будто потекли. Они вытянулись, зашевелились, смыкаясь вокруг него плотным кольцом. Воздух стал вязким. Что‑то холодное коснулось шеи. Ян хотел обернуться — не смог. Хотел крикнуть — звук застрял в горле.

Перед глазами дрогнула его собственная тень, а над ней нависло нечто огромное. Длинные, похожие на щупальца, руки скользнули по его плечам, грудной клетке, словно примеряясь, за что ухватиться.

Дышать становилось всё труднее. Мир сузился до серо‑чёрного кольца из теней и глухого стука сердца в ушах.

И в этот момент, когда воздуха в груди оставалось всё меньше, он заметил чуть в стороне от дороги странное существо. Низкое, лохматое, на коротких лапках, оно топталось у бетонного цоколя дома, рядом с приоткрытой металлической дверью в полуподвал. В темноте было не разобрать, то ли это гусь в старой шубе, то ли мохнатая гусеница, вставшая на задние лапы.

Существо явно махало ему… Лапой?Головой? Как будто звало к себе.

Ян инстинктивно согнулся, стараясь стать меньше, уйти ниже, туда, где щупальца не так плотно сжимали воздух. Он почти вслепую добежал до дверцы, рванул её. На ржавых петлях она приоткрылась шире. Внутрь уходила узкая бетонная лестница. На ней висела криво прибитая табличка: «Вход воспрещён . Опасно для жизни».

— Сюда‑сюда, — нетерпеливо зашипело существо. — Я уже думал, что ты совсем тупой, — не церемонясь, добавило оно, когда Ян подполз ближе.

Голос был глуховатый, с писклявыми нотками. Существо проглатывало некоторые звуки, картавило и, казалось, давно молчало, поэтому теперь связки нужно было «разогреть», чтобы звуки шли как надо.

— Я что, спятил? — прошептал Ян, уставившись на него.

— Ещё чуть‑чуть — и от тебя осталось бы пустое место, — фыркнуло существо. — Ладно, бывай, я пошёл.

— Подожди! Куда ты? — Ян услышал, как дрожит собственный голос.

— Я — туда, — просто ответило оно и махнуло куда-то в сторону.

— А я?

— А ты — как хочешь, — буркнуло существо уже почти изнутри. — Некогда мне тут с тобой возиться.

И это нечто исчезло за дверью.

Щупальца теней сзади сжались плотнее. Ян на секунду обернулся и с ужасом увидел, как чёрные вихри тянутся к кустам, к окнам домов, как будто пытаются нащупать добычу, которая от них ускользнула. В некоторых окнах свет гас прямо на его глазах, будто кто‑то выключал мир по кусочкам.

Он просунул руку в щель, удерживая дверь, и, почти не чувствуя ног, втиснулся внутрь следом за существом. Железо холодом скользнуло по спине. Тени рванулись вслед, но и захлопнувшаяся дверь отрезала их, как лезвие.

За дверью было тихо и темно.

— Эй… ты где? — Ян попытался разглядеть хоть что‑то, но глаза ещё не привыкли. Он почти шептал, боясь, что тьма услышит.

Он потянулся к телефону — это было почти автоматическим движением. Экран вспыхнул бледным прямоугольником, знакомое меню, иконка фонарика в углу. Ян ткнул в неё пальцем. Ничего. Ещё раз. Сильнее. Экран послушно реагировал: иконка «нажималась», чуть темнела — и всё. Никакого луча, никакого привычного белого конуса света.

Он вышел из приложения, снова открыл. Провёл пальцем по «шторке», попробовал включить фонарик оттуда.

Телефон был живой: ловил сеть, показывал время, принимал уведомления. Не работала только одна функция — та самая, которая сейчас нужна больше всего. В темноте от этого становилось как будто ещё теснее.

Свет есть, но его нельзя достать, он застрял внутри холодного экрана. Ян уже собрался перезагрузить телефон, и в этот момент в темноте что‑то тихо щёлкнуло.

— Не шуми, тут я, — отозвался всё тот же глуховатый голос. — Путь щупаю, не мешай.

— Куда?

— Домой, — просто сказал тот.

— А я? — снова вырвалось у Яна.

— Что ты заладил: «А я, а я…», — передразнило его существо. — Хватит с тебя того, что я тебя от Эгениума спас. Дальше давай сам.

— Что — сам? — не понял Ян.

— Потом, — отмахнулось оно. — Подожди. Свет найду — посмотрю на тебя получше. Может, не всё потеряно, раз Эгениум тобой заинтересовался.

В этот момент в лапе существа загорелся тусклый шар, похожий на фонарь. Оно подвесило его себе на шею, и мягкий, дрожащий свет разогнал часть тьмы.

Существо подковыляло ближе, смешно переваливаясь с лапы на лапу, и мокрой, чуть шершавой подушечкой провело Яну по щеке, всматриваясь ему в глаза.

— Ладно, — протянуло оно, как будто что‑то для себя решая. — Оставлять тебя тут смысла нет. Утянут совсем. Хочешь — иди за мной.

Ян открыл рот, чтобы спросить: «Кто ты ичто за Эгениум?», но существо тут же добавило:

— Только без вопросов. Просто иди. И под ноги смотри, тут разное может попасться…

Оно повернулось и заковыляло вперёд, освещая путь своим странным шаром. Ян сглотнул, оглянулся на чёрную дверь, за которой ворочались хищные тени-щупальца, и, вздохнув, пошёл за своим проводником.