ТхэквонДо. Стальная мечта

— 00:00:15: Угроза нейтрализована. Территория очищена.

Текущая задача: Удерживать био-носитель в стабильном состоянии до восстановления сознания. Мониторинг витальных признаков.

Вывод: Био-носитель демонстрирует крайнюю неэффективность в социальных конфликтах. Рекомендуется апгрейд: подавление эмоциональных реакций, установка дополнительного сенсорного модуля кругового обзора.

Примечание: Крики цели №1 («Чёрт! Да он ведь калека! Дьявол!») — иррациональны. Логика: наличие протеза не снижает боевой эффективности на 98%. Их страх — полезный ресурс. Необходимо занести в память для дальнейшего использования.

8

— Ты ещё кто такой? — голос Ивана прозвучал глухо, как скрип ржавой двери.

Он замер на пороге кухни, уставившись на незнакомого старика с бородой до пояса, который сладко посапывал, развалившись на его стуле.

Старик резко вскочил, будто его током ударило. Его движения были резкими, птичьими.

— Сосед ваш! — просипел он и протянул руку, чёрную от грязи и вечной пыли. — Кузьма Игнатьевич. С крыши. Седьмой этаж — мои законные владения.

От него пахло, как от старого дома: ветром, дождём, вчерашним борщом и ещё чем-то звериным, глубоким.

— И почему без приглашения? — Иван не принял руку, оставив её висеть в воздухе.

— Как это без? — Кузьма ухмыльнулся, обнажив жёлтые, кривые зубы, и ткнул пальцем в сторону подоконника. — Вон он меня и позвал. Голубей моих на крыше донимал. Шумел, скрипел. Думал, потерялся. Решил — верну хозяину. А то ещё, неровен час, начнёт требовать алименты.

Иван молча, оценивающе оглядел гостя. Тот говорил складно, но его вид кричал о безумии. Панк-рокер пенсионного возраста. Борода, заплетённая в грязные «дреды», была унизана воробьиными перьями, ржавыми рыболовными крючками и какими-то сморщенными грибами, похожими на мумии ушей.

— Ну, он у тебя прыткий, — Кузьма, не смутившись, развалился обратно на стул. — На моей крыше такого цирка не было со времён, как громоотвод сломался и голубь Захарка в тулуп старый попал. Всех птиц перепугал. Но это ладно… А тебя-то как звать, солдат?

— Иван, — буркнул он. — Старший сержант. Комиссован в результате тяжелого увечья.

Он демонстративно схватил протез и нацепил его на ногу, показывая, кто в доме хозяин. Скрипнул шарнир, будто ворча в ответ.

— Старший сержант… — Кузьма кивнул, и его борода-экосистема зашевелилась, словно в ней проснулась жизнь. — Уважаю. А я… — он полез за пазуху своего ватника, откуда достал привязанную на грязную тесьму медаль — на жаргоне «спасибо, что ушли», государственная награда ДРА. — Связист. 1984-й, Джелалабад. «Зелёнка». Наш БТР на фугас наткнулся. Меня контузило так, что я с тех пор не только голоса из эфира слышу, а вообще всю музыку вселенной. После госпиталя — инженер-акустик. Так и записали.

Иван на секунду отпустил суровость. Афган. Это было паролем. Его взгляд стал на долю секунды менее колючим.

— Так ты свой, получается… — пробормотал он, отставляя в сторону бутылку.

— Свой, свой, Вань! — Кузьма оживился, его взгляд загорелся. — Только я, брат, после той контузии… я не только радиоволны ловлю. Я, например, слышу, как ржавеет эта твоя железяка. Серьёзно! Специфический такой, высокочастотный скрежет… А ещё я слышу, как по трубам тоска течёт. Или вот… — он понизил голос до конспиративного шёпота, — город воет. Понимаешь? Не ветром, нет. Он воет от одиночества. Каждая труба — это нота. Каждый ржавый балкон — это аккорд. А голуби на моей крыше… они не воркуют, они шифруют послания! Я почти расшифровал. Одно осталось… — он замолчал, уставившись в пустоту.

Иван снова нахмурился. Свой-то свой, но… с приветом.

— Медаль… это да… — снова заговорил Кузьма, возвращаясь из астрала. — Она тоже звук издаёт. Тихий такой, тонкий… Как комар. Но я его слышу. Это звук той войны. Он никуда не делся. Он висит в воздухе, как пыль. Ты не слышишь?

Он приложил медаль к уху, как ракушку.

— Вон… слышишь? Гул «вертушки»… крики… а потом — ти-и-и-и-и-и-шшинана… — он растянул слово, и его глаз остекленел. — Это я и ловлю. Эту тишину после взрыва. Она самая громкая.

Он вдруг ткнул пальцем в «Стальку».

— А он… он молчит. Но он хочет звучать! Я слышу! Он хочет, чтобы его удар звенел, как колокол! А ты его заставляешь тихо ходить. Нехорошо, Вань. Не по-товарищески.

Иван молча смотрел то на медаль, то на безумные глаза старика. Впервые за долгое время он не знал, что сказать. Впервые «свой» оказался чужероднее любого врага.

— Не так-то он и прост, — парировал Иван на претензию гостя. — С виду — скромняга. А внутри — дьявол с мотором. Ещё тот.

Кузьма пожал плечами, и в его бороде что-то зашелестело.

— Ну а что, Ваня, может, чая целебного совершим? — предложил он, и его глаза блеснули хитрецой. — Разгоним смуту в кишках. А то я с утра ещё ничего горяченького не хавал.

— Ставь чайник, — буркнул Иван без эмоций, снимая со спинки стула заношенную футболку. — А мне надо… привести себя в человеческий вид.

— Сделаем, — обрадовано крякнул Кузьма и полез в глубь своей бороды, будто ища там завалявшийся пакетик. — Я тут как раз запасец целебный припас. С травами. С мятой заблудших душ!

Пока чайник на плите заводил свою свистящую арию, а кипяток разливался по замызганным кружкам, два ветерана устроились за столом. Утреннее чаепитие началось. Пар от чая смешивался с запахом старой пыли и немытой посуды, создавая новую, странную атмосферу для знакомства.

Кузьма громко хлебнул чаю из блюдца, причмокивая.

— Ну что, Ваня, как тебе мой чаек? С мятой заблудших душ? Чувствуешь, как смута из кишков уходит?

— Обычный чай, — буркнул Иван, но сделал ещё один глоток. Горячая жидкость обожгла пищевод, и это было почти приятно.

— Обычный? — Кузьма возмущённо поднял густые брови. — Да я в него шепоток утренний добавил! И скрежет ржавой качели с детской площадки! А ты — «обычный»….

Он помолчал, внимательно разглядывая Ивана.

— А ты, я смотрю, и правда глохнешь потихоньку. Не слышишь музыки мира. Только свою войну в голове слушаешь. Она, кстати, какая на вкус-то, твоя война?

— Горькая, — неожиданно для себя честно ответил Иван.

— Ага, как полынь. У всех она такая. А вот у меня, например, звучит как вечный гул трансформаторной будки. На самой высокой ноте. Слышишь?

Иван непроизвольно прислушался. В ушах зазвенело.

— Не надо меня за уши дергать, дед.

— Я не дергаю. Я настраиваю, — поправил его Кузьма. — Ты же как приёмник, который на одну волну залип. А мир-то, он на всех волнах сразу играет! Вот и твоя нога… — он кивнул на «Стальку», — она на своей волне. Ты её не слушаешь, вот она и бастует.

Иван мрачно хмыкнул.

— Ты о чём, старик?

— О том, что она не просто так по ночам гуляет. Она ищет. Антенну повыше, чтобы поймать нужный сигнал. Ты думал об этом?

Иван отставил кружку. От этих слов по спине пробежали мурашки.

— Ты не того гребёшь, Кузьмич.

— Я? — старик ухмыльнулся. — Я, Ваня, только звуки доношу. А гребёшь — это ты. Против течения. И своего же железа. Дурная это затея — с собственной ногой ссориться. Вы же одно целое теперь. Сиамские близнецы, только один из вас — титан.

Он допил свой чай, поднялся и потянулся так, что затрещали все кости.

— Ладно, поболтали. Пойду, проверю, голуби мои шифры не провалили ли. А ты с ногой своей подружись. Она тебе главный союзник. Это я тебе как связист говорю.

И, развернув свою бороду-палатку, Кузьма Игнатьевич вышел из кухни, оставив после себя запах ветра, дешёвого чая и гениального, невменяемого бреда.

Иван остался сидеть один. Он посмотрел на свой протез.

— Усилитель… — пробормотал он. — Что за бред сивой кобылы…

Но где-то глубоко внутри щелкнуло. Как будто кто-то действительно настроил частоту.

****************************************************

Сегодня — вообще никакого желания вылезать наружу. От слова «совсем». Этот новый сосед, Кузьма Игнатьевич, будто червяк из ниоткуда выполз в мою квартиру, высосал всю энергию и испарился. В ушах — белый шум, назойливый, как комар. В голову лезут дурные мысли, липкие и тягучие. Кружится голова. Наверное, нужно поспать ещё часик. Но сон не идёт. Только эти проклятые мысли, как на повторении. Погода за окном — отражение моего состояния: серость, слякоть, бесконечное уныние. Когда уже этот ад закончится?

Но что-то заставило меня одеться и выйти. Против моей воли. Я даже не помню, как надевал ботинок. Руки делали это сами. Осенило только на улице: это же он. «Сталька». Ведёт. Толкает меня в спину, как надзиратель. Интересно, куда? На распятие?

Ну, теперь понятно. Снова этот долбаный завод-призрак. Мало меня здесь чуть не ушатали в прошлый раз? И что мы здесь делаем?

Провал.

Вырубает, как щелчок выключателя.

Очнулся. Весь мокрый от пота и промозглой влаги. На мне одна футболка, хотя на улице холодно. Всё тело ноет, гудит от дикой усталости, будто меня переехал каток. Руки и здоровая нога гудят так, что пульсируют. И тут до меня доходит… Это же чувство после… тренировки.

Что я делал? Почему кулаки в ссадинах и крови? А вон там, рядом… Аккуратная стопка разбитых пополам кирпичей.

Так, значит, теперь я умею ломать кирпичи голыми руками? Или это опять он умеет? А я просто предоставил ему своё тело в полное распоряжение.

9

Понедельник. 21:00.

Новый свод правил на испещрённой мелом доске при входе в додянг гласил, пугал и отбивал последние остатки надежды у любого, кто сомневался:

ПРАВИЛО 11: СТРАХ — ЭТО ТВОЙ САБОМНИМ. ТРУСОСТЬ — ЭТО ТВОЙ ГРОБ. ВЫБИРАЙ.

ПРАВИЛО 12: БОЙ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ НЕ ТОГДА, КОГДА ПАДАЕШЬ ТЫ. А ТОГДА, КОГДА ПЕРЕСТАЕШЬ ПОДНИМАТЬСЯ.

ПРАВИЛО 13: ЕСЛИ ТЕБЯ НЕ БЫЛО В СПИСКЕ ПОТЕРЬ — ЗНАЧИТ, ТЫ ВСЕ ЕЩЕ В БОЮ.

ПРАВИЛО 14: ТЕЛО — ЭТО ГРЯЗНОЕ БЕЛЬЕ. ЕГО НУЖНО ВЫБИВАТЬ ДО ЧИСТОТЫ. БОЛЬЮ.

— Чарёт! Кённэ! — прорычал Железняк, и его челюсть «Ева» щёлкнула, как взведённый курок.

Сабомним тяжёлым, сканирующим взглядом прошёлся по строю. Отсутствующих нет. Даже истеричная училка приползла. Даже кореец Митя, обычно непробиваемый, сегодня казался бледнее обычного.

«Не худший результат», — мелькнуло у него в голове.

Внезапно его взгляд уткнулся в нечто на колёсиках в углу.

— А это ещё что за экспонат? — он ткнул пальцем в сторону полуживого старика в инвалидной коляске. Тот сидел, вперяя в потолок мутные, остекленевшие глаза, в которых плавала лишь тихая агония распада. Казалось, он уже забыл, как дышать.

— Сабомним, простите, — сделав резкий, виноватый поклон, выступил вперёд бухгалтер Аркадий. — Это мой дедушка. Он… со мной.

— Ему, по-моему, уже слегка поздно начинать карьеру в тхэквондо, — съязвил Железняк, окидывая старика взглядом патологоанатома.

— Мне его не с кем оставить! Сиделка сбежала. Сказала, что её тошнит от его тихого бреда. А новую я…

Старик, словно поймав знакомое слово, вдруг ожил. Он медленно повернул голову, беззвучно открыл рот, из которого по подбородку потекла струйка слюны, и начал мотать головой, будто соглашаясь с чем-то.

— Какая мерзость, — без тени сомнения констатировал Железняк. — Михайлов, ты правила читал? Или глаза для красоты? Никаких посторонних. Я для кого эти шедевры на доске вывожу?

— Я… я его в раздевалку отвезу! Только он там… орать начнёт. От одиночества.

— Он и тут орать будет. Я тебе гарантирую. Ладно. Так и быть. Сегодня он будет твоим спарринг-партнёром.

— Вы… серьёзно? Ему же нельзя! Он… Пусть он просто посидит! Посмотрит!

— Пусть сначала посмотрит на правила 10 и 11, — голос Железняка стал стальным и непреклонным, — и начнёт, наконец, тренировку.

Железняк выдвинул вперёд свою титановую челюсть. Скр-ряк.

— Сегодня у каждого — своё персональное чистилище. Михайлов! — его голос пробил гул зала. — Десять минут на раскачку. Потом — круговая. Задание первое: берёшь своего деда на руки. Проходишь два шага. Не опуская — пять приседаний. Три круга. Задание второе: кладёшь мешок с костями себе на спину, держишь за кисти. Спина — в струну! Боковые махи ногой — Йоп Оллиги. Потом — Двит Чаги. На время. По две минуты на ногу. Задание третье: продолжаешь держать. Стойка Джучум Соги, колени полусогнуты. Стоишь три раунда по три минуты. Отдых — минута. Всё впитал?

Аркадий, побледнев, сделал поклон. Его руки уже дрожали.

— Остальные — по парам! У каждого свой ад на сегодня!

Иван не успел оглянуться, как перед ним выросла Фрида. Она молча, с почти религиозной серьёзностью, сделала глубокий поклон, приглашая в пару. Её взгляд упёрся не в его глаза, а в холодный блеск «Стальки». Иван, на автомате, ответил поклоном.

Кореец Цой, оставшись без Ивана, беззвучно подошёл к Артёмке. Тот уже предвкушающе потирал руки.

— О, повезло мне сегодня! — прошипел мальчишка.

Цой лишь молча кивнул, его каменное лицо не выразило ничего.

Учительница и аутист, оперная дива и Баба Зина — пары не изменились. Каждая — со своей болью, своим страхом и своим абсурдом.

— Разминаемся в парах! — проревел Железняк. — Тяните друг другу жилы, пока не хрустнет! Потом — жилеты! И ждёте своего финала!

Зал загудел. Воздух снова наполнился хрустом суставов, тяжёлым дыханием и тихим стоном, который издавала Екатерина Константиновна, пытаясь сесть на шпагат под присмотром бесстрастного Валерия.

— Я видела тебя вчера на заводе, — внезапно сказала Фрида, с хрустом выкручивая кисть руки. — Видела, как ты колотил по ржавым балкам. Будто проверял на прочность металл.

— Да, — сухо ответил Иван, избегая её взгляда. — И я тебя видел. С коляской. Собирала свой… хлам.

— А ты что, за мной следил? — её губы дрогнули в подобии улыбки. — Извращенец?

— Где ты встречала одноногого извращенца? — огрызнулся Иван.

— Расслабься, шучу я.

Железняк, словно тень, возник рядом. Его титановая челюсть дёрнулась, издав короткий, яростный скр-ряк!

— На тренировке цепляловом заниматься вздумали? — просипел он, и его голос звучал как скрежет железа по стеклу. — Размялись? Тогда натягивайте жилеты. Быстро!

Ивану достался потертый, вонючий жилет на размер меньше. Он с трудом натягивал его на себя, ткань трещала по швам. Фрида молча подошла и, схватив концы застёжек, с силой дёрнула их на себя, почти лишив Ивана дыхания. Железняк наблюдал за этим с мрачным, ревнивым вниманием, не пропуская ни одного движения.