ТхэквонДо. Стальная мечта

ТхэквонДо

Стальная мечта

Денис Кривзун

© Денис Кривзун, 2026

ISBN 978-5-0070-5192-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

Нет повода для отчаяния. Тхэ — нога. Одна — родная, вторую оставил на фронте. Вместо нее — «Сталька»: биометрический протез 3-го поколения. Клик шарниром: «Есть контакт».

Квон — кулак. Оба целые. Сжимал в госпитале, когда врачи говорили: «С тхэквондо — кончено».

До — путь. Мой путь — клиника боли. А мечта… Мечта получить черный пояс жила под обстрелами. Как таракан под броней. Теперь она выползла на свет — кривая, но живая.

Ранение? Ампутация? Глядел на товарищей без глаз, рук, надежды. Понял:

— Протез лучше. Сильнее. Не ноет по ночам. Не боится мин.

— «Сталька» — мое тайное оружие.

Военная пенсия: 23 456 руб. Кошмары: бесплатно. Время: до гроба. Всё для успеха.

Бывший одноклассник Серёга (пластина в черепе, тоска в глазах) выдал адрес зала:

— «Додянг Железняка». Там таких… перекованных.

Он вернулся на фронт.

— Удачи тебе друг. Передавай привет парням на фронте. А у меня свой путь.

****************************************************

Свой До.

2

Запах пороха, пота и… вязаных носков. Сабомним Железняк щелкнул своей стальной челюстью «Евой», смазывая шарниры. У входа в углу Баба Зина колдовала над носком.

Одноглазый черный кот Фугас со шрамами вместо ошейника, дремал на мешках, подергивая лапой.

Иван шагнул в зал минуя старушку. Клик-клак. Клик-клак. Железняк повернулся на звук:

— Чем помочь, солдат?

— Интересуют тренировки. Для себя.

— Взрослые группы для новичков — вторник/четверг.

— Я не новичок. Иван Шилов. Красный пояс, 2 дан.

Железняк ткнул пальцем в доску:

ПРАВИЛО 1: БОЛЬ — ТВОЙ САБОМНИМ.

ПРАВИЛО 2: КРИКНЕШЬ — ВЫЛЕТИШЬ.

ПРАВИЛО 3: СОМНЕВАЕШЬСЯ — УМРИ СРАЗУ.

Челюсть Железняка Ева щелкнула: «Скр-ряк!»

— Среда. В девять. Пояс — бери свой. Добок… спроси у старухи на выходе. И учти: будет о-очень тяжело.

Иван улыбнулся (культя горела огнём):

— Тогда я по адресу.

Рукопожатие. Сталь vs Стали.

Баба Зина вручила помятый добок:

— Носи. Хозяин… не вернется. И увидимся на тренировке в среду.

— А ваш пояс?

— «Сопля»! — рассмеялась она и села на шпагат, как 20-летняя. Сухожилия затрещали.

— В Корее старики так живут и тренируются до 100! А я чем хуже?

Иван возвращался домой с пакетом в руках. Дождь стучал по козырьку — тук-тук-тук. Он увидел девочку. Она качала куклу. У куклы не было ноги. Культя заныла фантомно.

— Парадокс… — он хотел пройти, но девочка поймала его взгляд:

— Дядя, а мой папа с войны вернется?

Иван пожал плечами. Капли скатились по воротнику. Девочка отвернулась, прижав куклу:

— Ладно… я сама пришью тебе ножку. Из веточки…

Седьмой этаж. Лифт сломан (как всё в этом городе). Иван пошёл наверх. Врукопашную. Клик-клак… клик-клак… Каждый пролёт — как штурм высоты. На площадке рухнул на перила:

— Завтра… начну тренировки. Без жалости. Без ноги. И без пап….

****************************************************

Фрида стояла на мостике уперевшись ладонями в пол. На полу стоял ноутбук. Вниз головой она смотрела лекцию «Спаси планету».

Гибкость? Пустяк. Для ее уровня эко-бойца это было сущим пустяком! Веган. Бывшая студентка-биохимик. Ее слабость стальная челюсть тренера по тхэквондо. На каждую тренировку она приносила ему тофу.

Железняк на матах ел её угощения. Челюсть блестела. Фрида ахала:

— Она… она когда-нибудь целуется?

Ева щёлкнула. Железняк вытер масло:

— Только с кровью. Или тофу.

Фрида вспомнила: первая тренировка. Челюсть сверкнула. Холодно. Как взгляд мамы солдата на похоронах. Любовь с первого взгляда… и последнего.

3

Иван проснулся в поту от непонятного хрипа. Пот был липким, как кровь на войне. Грудную клетку сдавило — сердце колотилось о рёбра, будто пыталось вырваться и убежать от звука. Хриплый вой за стенкой резал тишину.

Опять кошмары? — подумал он, но понял: ещё хуже.

Из кухни донеслось:

«А на небе встретят… Сашка да Илья…»

Он протянул руку, чтобы взять автомат — но его не оказалось.

Где «Калаш?» — мелькнуло панически. Потом вспомнил: дембель, квартира, мирная жизнь. «Сволочь», — мысленно выругался он на армию, бросившую его без оружия.

Вражеский голос — на кухне нарастал..

Под кроватью — ржавая гиря (2 кг). Поднялся, припадая на протез. Протез отсутствовал. Скрип дивана — как щелчок взведённой мины. Голос смолк.

Темнота. Одна нога. Прыжки-шаги: клик… тишина… клик. С кухни — сиплый кашель. Пот заливал глаза. Пальцы сжимали гирю. Голос завыл снова:

«Хватит хлеба… да сто грамм без них нельзя!»

Голос фальшивил на высоких нотах. Опасность: 10/10.

«Пьяный», — определил Иван. Шансы: 50/50. 50% на войне — это роскошь. Шанс застать врасплох: 3%. Выключатель! Свет! Голос резко умолк. Мертвая тишина на кухне. Только сильное дыхание Ивана.

На столе:

— Открытая бутылка водки (половина выпита),

— Стопка (до краёв),

— Чистая тетрадь.

На стуле лежал протез. Отверстие шарнира блестело влагой.

Иван выпустил гирю. Бам!

— Вот же сволочь… Научился говорить!

Выключил свет. Допрыгал до кровати.

Через пять минут протез завел снова, фальшивя:

«Рай не слякоть… вьюга на-а-аша благодать…»

— Галлюцинация? Или водка дешёвая? — прошептал Иван, накрываясь одеялом с головой.

Утром Иван прыжками раненой птицы, шаркая ладонью по стене, допрыгнул до кухонного стола. Протез лежал на стуле. От него несло перегаром. Иван натянул «Стальку». Холодный титан впился в культю. Подстроился под шаг. Клик-скр-клэк.

Кухня — поле боя. Пустая бутылка валялась на полу. В раковине — гора немытой посуды. Иван швырнул бутылку в мусорку. Звякнуло. На столе — лежала тетрадь. Он открыл. Почерк — угловатый, как сварные швы.

«Запись 001. Хозяин — лох. Спит. А я…. я пью за тех кто в раю!».

Слова ударили в солнечное сплетение. Рай. Павшие. Иван швырнул тетрадь. Культя дернулась фантомно. «Сволочь железяка…»

Ледяные иглы душа. Обжигающий глоток чая. И — в бой. Утренняя пробежка.

Бег на протезе — ад. Каждый толчок — удар молотка по тазу. Шарнир скрипел, натирая кожу до огня. Через триста метров — капитуляция. Ходьба. Клик-скр-клэк. Клик-скр-клэк. Ритм марш мертвецов. Голова раскалывалась — виски сжимал пьяный кулак. Осенний воздух пробирал до костей, вымораживая хмель.

В форму. Быстрее. Бег. Ходьба. Режим. Никаких слабостей.

Боль в затылке взорвалась белым светом. Звон. Вакуум. Провал.

Очнулся среди ржавых исполинов. Скелеты конвейеров. Молчащие трубы в грязное небо. Запах ржавчины, солярки и тоски. Территория завода-призрака. «Гигантский кран, застывший в жесте „да пошел ты!“ Под ногами лужа масла, в которой плавал дохлый голубь, похожий на сбитый дрон».

Как сюда пришел? Не помнил. Провалы — как мины: знаешь, что есть, но где — хрен угадаешь. Всегда боль в затылке — предупредительный выстрел. Последний якорь памяти: неработающий светофор. Треснувший красный глаз, замерший на «Стой». Слепой.

Послышались шаги. Сухие, дробные. Хруст гравия под чужими подошвами.

Опасность. Иван рванул с места, не думая — тело помнило боевые действия на фронте. Культя горела огнем, шарнир протеза взвизгнул: «Клик-скр-р-р-р-э!» Ковылял, спотыкаясь о ржавые арматурины, к ближайшему укрытию — зияющему чреву ангара. Вжался в холодную стену у входа. Тень. Запах машинного масла и тлена. Наблюдательная позиция. Сердце колотилось о ребра, как кувалдой.

Фрида шарила фонарем по свалке. Луч выхватывал ржавые трубы, покореженные баки. «Железный мусор. Гангрена, до которой никому нет дела», — бормотала она, пихая в детскую розовую, облупившуюся коляску очередной лом. Ее луч уперся в комок мокрых перьев. Голубь. Мертвый. Один глаз затянут пленкой, клюв разбит.

— Бедняжка… — голос Фриды дрогнул. Она аккуратно подняла тушку и положила в рюкзак. Рядом с гайками и ржавой шестеренкой.

****************************************************

Иван затаил дыхание. Пальцы вцепились в холодный бетон.

Угроза миновала.

Но он не шевелился. Следил. Девчонка-призрак, волокущая за собой коляску, груженную грузом адского лома. Скрип колес. Шарканье кед. Ритм ее шагов бился в висках. Иван не отрывал взгляда. Культя ныла фантомно, будто чувствуя взгляд Фриды на «Стальке» сквозь стены ангара.

— Какого хрена я здесь делаю? — прошипел он сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как ржавчина ангара въедается в спину, а собственный протез подмигивает Фриде отсветом грязного солнца.

4

Среда. 21:00.

Додянг вонял потом, металлической пылью, старостью и чьей-то невыплаканной болью. Запах впивался в поры.

Иван встал в строй, согласно цвету пояса. Чужой. Белая ворона с титановой ногой. Его «Сталька» тихо поскрипывал на матах: клик-скр-клэк. Нервный тик.

Перед ним, первым в шеренге, ерзал Артемка. Ребенок-садист. 10 лет. Рыжий, веснушчатый, с глазами-щелками. Коричневый пояс, 1 дан.

Справа — Митя Цой. Кореец из Владивостока. Бывший рыбак. Коричневый пояс, 1 дан. Лицо — каменная маска. Глаза пустые, будто все еще смотрят в шторм, унесший его экипаж. Руки в шрамах от сетей и гарпунов.

Рядом с Иваном — Фрида. Эко-активистка. На шее — татуировка бабочки (вид, вымерший в 1987-м). Красный пояс, 2 дан. Ее взгляд был приклеен к своему сабомниму. Она боготворила его, как редкий минерал.

Сзади — бухгалтер Аркадий. Суперлегкий вес (<60 кг). Синий пояс, 4 дан. Щурился, не видя без очков. Его дыхание свистело, как бухгалтерский калькулятор. Пахло дешевым одеколоном и страхом.

За Фридой — аутист Валерий. Зелено-синий пояс, 5 дан. Раскачивался с пятки на носок, шепотом бормоча таблицу квадратов. Его мир состоял из цифр и углов атаки.

Замыкали строй:

Марина Львовна, оперная певица. Тяжелый вес. Зеленый пояс, 6 дан. Ее грудь вздымалась, готовясь к арии.

Баба Зина. Пенсионерка. Завхоз на полставки. Желто-белый пояс, 9 дан. Ее сухожилия на ногах были похожи на альпинистские веревки.

Группа смерти — так называл сабомним Железняк эту свору. Его челюсть «Ева» щелкнула: Скр-ряк!

В углу, у разбитых зеркал, сидел кот Фугас. Он вылизывал шрамы и смотрел единственным глазом на уродов с немым презрением.

— Чарёт! — просипел Железняк, запуская тренировку.

— Кённэ!

— Щёт!

Строй дрогнул. Тренировка началась.

Он обвел их взглядом, холодным, как сталь челюсти «Евы». Эта группа была его личным провалом. Его адом. Он мечтал выковать лезвие — бесчувственное, идеальное, готовое крушить всё на своём пути. А получил сборище уродов. Каждый их вдох в его зале был плевком в его прошлое, в его идеалы. В мирное время он бы их к порогу не подпустил. Разве что Артёмку. Но и тот — брак. Его место было в детской группе, пока он не отправил пол группы в больницу с травмами, несовместимыми с детством. Группу пришлось закрыть.

Железняк гнал их, как скот на убой. Он травил их болью, унижениями, непосильными нагрузками. Слабые сломались и сбежали. Остались эти. Отборные отбросы. Упрямые, ненормальные, безнадёжные. Лучшие из худших. Те, кого никаким катком не переедешь.

— Прошлая тренировка… — его голос прозвучал как скрежет железа по бетону, — была очередным доказательством вашей немощи. Вы даже слишком тупы, чтобы принять единственно верное решение — убраться из моего додянга и не осквернять это… место силы… своим жалким присутствием. Вы думаете, тхэквондо — это про вас? — Он фыркнул, и «Ева» издала короткий щелчок. — Оно НЕ для вас. Вы — ошибка природы, идущие не в ту сторону. А сегодня ошибок стало на одну больше. Надеюсь, к концу занятия эта ошибка осознает себя.

«Это он про меня», — беззвучно усмехнулся Иван, чувствуя, как «Сталька» подрагивает в такт его сердцу.

— С сегодняшнего дня вводится режим естественного отбора, — просипел Железняк. — Раз не уходите сами — вас вынесут. Если хоть один из вас выживет в том аду, что я приготовил… я буду работать с ним. С одним. Он заменит мне всю вашу кучку никому не нужных калек.

«Это он точно про меня», — мысленно отметил Иван, сжимая кулаки. Культя заныла в предчувствии.

— Всё, что было до этого, покажется вам курортом. Кстати, о курорте… — он оскалился. — Разминка. Чарёт. Кённэ. СИДЖАК!

Строй кроме Валерия синхронно сделал поклон. Было слышно, как хрустнула спина у бухгалтера Аркадия.

— Бег по залу! — рявкнул сонсенним, и его челюсть щёлкнула, как взведённый курок. — До первой потери сознания. Или до смерти. Для кого как.

Оперная певица грубо толкнула Валерия в спину — аутист замер, обрабатывая команду, как компьютер зависший на сложном уравнении. Спустя десять минут Баба Зина и дива перешли на шаг, дыша, как паровозы. Иван, прихрамывая, пытался встроить скрипящий ритм «Стальки» в общий топот. Очки бухгалтера Аркадия запотели; он хватал ртом воздух, одной рукой судорожно сжимая бок, словно пытаясь зажать там свист. Но не сдавался.

Впереди всех бежал Артемка. Рыжий дьяволёнок. Ускорил темп, решив добить отстающих.

— Ну что, поплыли, банда немощных? — просипел Железняк, и его челюсть «Ева» щёлкнула с наслаждением. — Разбились по парам! Растяжка! СИДЖАК!

Баба Зина, отдышавшись, взяла Ивана за руку. Её ладонь была шершавой, как наждак.

— Ложись, красный. Для твоей железяки — особая программа. — Она пнула его по здоровой ноге, заставляя лечь. — Сейчас потянем жилы. Как тесто на пельмени.

Она наступила ему на бедро. Не весом, а всей своей древней, собранной в сухой комок силой. Боль пронзила тело — острая, чистая, искренняя. Иван застонал.

— Не ной! — крикнула она весело. — Боль — она лечит! На войне тебя не пожалели? И тут не будут. Считай, реабилитация!

Иван закрыл глаза. В висках зазвучал вой «градов», крики, взрывы. А здесь — скрип «Стальки», хруст собственных суставов и отчаянное сопрано Марины Львовны, пытающееся пробиться через боль в какой-нибудь си-бемоль.

Он открыл глаза. В осколке разбитого зеркала поймал своё отражение. Измождённое лицо. Волосы, мокрые от пота. Единственная живая нога мелко дрожала. Рядом Артемка, пыхтя, со всей дури пытался свернуть сустав корейцу Мите. Тот, с идеальной, бездушной растяжкой, лишь смотрел куда-то сквозь мальчишку, лицо каменное. Насмешка читалась в каждом мускуле.

— Все на мостик! — рявкнул Железняк. — По свистку — ползёшь как червь, никого не задеть! Одно касание — добавляем круг. Два — будете ползать до утра.

Иван встал в мостик. «Сталька» неестественно изогнулся; он боялся, что культя выскочит из крепления, как кость из сустава. Вниз головой его мир перевернулся. Прямо перед ним, в идеальном, арочном мостике, замерла Фрида. Её взгляд был прикован к шарниру его протеза. Он узнал ту самую девушку с завода. Руки затряслись от напряжения. Пот залил глаза, солёный и едкий.

Это групповое упражнение длилось не один и не два круга. Оно длилось вечность, растянутую в потном мареве. Слабым звеном была оперная певица. Её пышные формы цепляли каждого, кто стоял в мостике. А под Артемкой она и вовсе не смогла просунуться. Он стоял, как кочка, злорадно ухмыляясь в пол.

В итоге, когда счёт кругов перевалил за безумный, у всех, кроме Фриды, сдались не руки — сдалась воля. Они рухнули на потный мат, как мешки с костями. Баба Зина уже храпела в углу, обняв свой клубок.

— Немощные! — с неподдельным отвращением констатировал Железняк и хлопнул в ладоши. Звук был сухим, как выстрел. — Пресс. Отжимания на кулаках. Берпи. Три круга по полтораста. Не сделаете — будете лизать пол на скорость. СИДЖАК!

— Кхэ… — выдохнули из последних, уже не сил, а инстинктов, спортсмены.

Адская разминка, наконец, подошла к концу. Вернее, перетекла в основную часть ада. Далее по программе был разбор техники.

— Удар двит-чаги. Самый беспощадный удар в тхэквондо, — Железняк без всякого усилия продемонстрировал сокрушительный удар пяткой с разворотом через спину. Воздух со свистом рассекся. — В идеале эффект должен быть, как от удара двух задних копыт разъярённого жеребца по яйцам. Но так как до идеала вам, как до Луны пешком, учимся по шагам. Как ползают младенцы. Прежде чем ходить.

Сабомним медленно, почти издевательски, повторил технику, разбивая движение на фазы.

— Нога — максимально согнута. Колено — к груди. Стопа — вниз, будто хочешь растоптать таракана. Разворот туловища — резкий. Взгляд — через плечо, ты должен увидеть безмятежный ужас в глазах противника. Потом — выстрел. Полное разгибание. Бах! Пятка, колено, бедро — одна линия. Соперник летит. Всем ясно? Или повторить для особо одарённых?

Он посмотрел прямо на бухгалтера Аркадия. Тот побледнел.

— Разбились по парам. Берем макивары. Отрабатываем. До тех пор, пока удар не станет неотличим от рефлекса.

— Встанем в пару? — Голос корейца Мити был глухим и бесцветным, как вода в порту. Он протянул Ивану потрёпанную макивару, прошитую в нескольких местах изолентой. От неё пахло старым деревом и потом сотен таких же, как они.

Иван кивнул, чувствуя, как дрожь в мышцах сменяется холодной концентрацией. Они синхронно сделали поклон (Кённэ) друг другу. Два остова, отдавшие дань уважения боли, которая их сейчас снова соединит.

Иван прочно вжал тазом в макивару, приняв её удар на себя. Кореец выполнил двит-чаги с бесстрастной, машинной точностью. Воздух свистнул, и в грудь Ивана ударила кованая волна силы, отбросив его на шаг назад.

«Вот это удар. Не удар — кара Божья», — промелькнуло в голове, пока он возвращался на позицию. Митя проделал то же другой ногой. Результат был идентичен. Ивана снова откинуло. Боковым зрением он поймал движение: Фрида отрабатывала технику с самим Железняком. Её взгляд скользил по стальной челюсти тренера с обожанием, с каким смотрят на реликвию.

— Теперь ты, — безразличным тоном констатировал кореец и забрал макивару.

Иван решил бить здоровой ногой. Со стойки развернулся, сложил ногу в колено, но «Сталька» под ним заплясал, заскрипел, выдавая неуверенность. Иван затрясся, как в лихорадке. Удар получился смазанным, жалким, едва коснувшимся цели.

— Медленнее. Сначала прицелься. Бей пяткой, а не всей стопой, — голос корейца был ровным, как линия горизонта.

Вторая попытка. Снова предательская дрожь в протезе. Пятка чиркнула по поверхности, но силы в ударе было не больше, чем в пощечине младенца.

В другой паре разворачивалась своя драма. Артемка пыхтел перед Валерием.

— Эй, ты, сонная курица! Опусти ниже! Ты её у лица держишь, я тебе по зубам попаду, а не по макиваре!

Аутист опустил инвентарь, но держал его рассеянно, словно во сне. Артемка в сердцах нанес удар — макивара вырвалась и с глухим стуком улетела в угол.

— А-а-а-а! Да что ж такое! — взвыл мальчишка и, плюнув, побрел к груше, чтобы выместить злость на ней. Его взгляд упал на муху на окне. «После тренировки поймаю. Оторву крылья. И лапки. Посмотрим, как она поползет», — без единой эмоции подумал он.

Кореец снова принялся наносить удары. Иногда замедлялся, демонстрируя Ивану анатомию движения: вот сгиб, вот разворот, вот выброс.

Иван чувствовал, как культя горит огнем. Болело не место ампутации — болело унижение. Каждый его провальный удар был криком его несостоятельности.

Рядом оперная певица с трудом задирала ногу, её удар больше походил на неуклюжий пируэт. Она пошатывалась, ища руками опору в воздухе.

— Да попадите вы хоть раз, Марина Львовна! — не выдержал бухгалтер Аркадий, мигая запотневшими стеклами очков. — Вы слишком далеко! Дистанцию держите!

— Устала… — простонала она. — Давай ты. Твоя очередь.

Аркадий передал ей макивару, сделал вдох и с громким, пронзительным «Кхэ!» всадил в неё удар. Тучная женщина даже не дрогнула.

— А я вам снова тофу принесла, — голос Фриды прозвучал как скрипка в кузнице. Она обращалась к Железняку. — Могу зайти в тренерскую после?

— Зайди, — буркнул тот, не глядя на неё. — Спину не горби. Держи прямой. Ты не креветка.

«У них там шуры-муры», — гвоздём пробило в голове у Ивана. Ревность, острая и внезапная, ударила в виски. Он не видел ни корейца, ни макивары. Он видел только её взгляд, устремленный на другого.

И в этот миг его тело среагировало без команды. «Сталька», будто обладая собственной волей, взвыл от ярости. Разворот. Слепой, сокрушительный удар, вложенный в одну лишь сталь. Глухой, металлический лязг.

Макивара вырвалась из рук корейца и отлетела в стену. А сам Митя Цой, холодный и невозмутимый камень, рухнул на пол, сбитый с ног свинцовой яростью протеза.

Наступила гробовая тишина, нарушаемая только шипением люминесцентных ламп да тяжелым дыханием Ивана. Он стоял, не шевелясь, глядя на корейца, медленно поднимающегося с пола. На макивару, валяющуюся у стены. И на свою ногу. На «Стальку».

Титан холодно поблескивал под искусственным светом, будто подмигивая ему. Ни царапины. Ни трещины. Совершенное, бесчувственное орудие.

В голове пронеслась мысль, быстрая и обжигающая, как шрапнель: «Это был не мой удар».

Он не отдавал команды. Не было этого сконцентрированного усилия, перехода от мысли к движению. Была лишь слепая, белая вспышка ревности где-то в подкорке — и мгновенная, свинцовая реакция железа.

Митя Цой молча отряхнулся. Его каменное лицо не выражало ни злобы, ни удивления. Лишь легкое недоумение, будто он увидел погоду не по прогнозу. Он кивнул Ивану — не то с уважением, не то с предостережением — и отошел, чтобы поднять свой инвентарь.

Железняк не свистел, не кричал. Он оценивающе смотрел на Ивана. Его металлическая челюсть была неподвижна. Он видел. Видел всё.

Фрида замерла с открытым ртом, ее восхищение стальной челюстью тренера на мгновение сменилось животным интересом к стальной ноге Ивана.

Иван попытался шевельнуть пальцами. Туда, где когда-то были пальцы. Фантомно. Отозвалась лишь культя — разодранная, горевшая огнем. А «Сталька» молчал. Он был просто холодным, чужим грузом, привинченным к его плоти.

Он сделал шаг назад. Здоровой ногой. «Клик-скр-клэк» — отозвался протез, звуча теперь как зловещая насмешка.

Иван понял: он больше не контролирует свой протез. Он просто носит его.

****************************************************

Мёртвая тишина, повисшая в додянге, придавила даже тех, кто прятался в стенах. Крысы застыли в вентиляции, как невысказанные проклятия. Восемь пар красных бусинок сканировали щели плинтусов, ловя запах пота, стали и кошачьей мочи — запах хозяев, от которого подгибались лапы даже у самых старых, битых самцов. Они ждали, когда погаснет последняя люминесцентная лампа, когда скрип «Стальки» затихнет в лестничном пролёте, когда можно будет снова править этим прогнившим королевством. Злились. Но ждали. Потому что даже крысы знали: сейчас там — не их время. Сейчас там — Железняк и его одноглазый демон. А удар по крысиной гордости — это когда ты король подвала, но вынужден курить в норе, пока главные уроды дома не разойдутся по своим углам.

ПРАВИЛО 0: ПОКА КОТ НЕ УСНУЛ И ТИТАН НЕ ОСТЫЛ — ВЫ НЕ СУЩЕСТВУЕТЕ.