Rationalis. Когнитивная операционная система для эпохи сверхсложности

IV

Третья программа — статусная конкуренция. Близка к социальному мониторингу, но устроена немного по-другому.

В группе приматов и в малой человеческой группе статус — это позиция в иерархии. Высокий статус даёт лучший доступ к ресурсам, к партнёрам, к безопасности. Низкий — наоборот. Поэтому организм каждого члена группы постоянно отслеживает свою позицию и пытается её улучшить. Это работа всех приматов, и она глубоко встроена в наши эндокринные системы. Тестостерон, серотонин, кортизол — все эти гормоны частично настраиваются статусным сигналом. У шимпанзе, ставшего альфой, серотонин подскакивает; у того, кого сместили, — падает.

В малой группе статус был локальным. Вы могли быть охотником средней руки в своей деревне, и это значило быть кем-то конкретным с конкретным положением. Сравнивать себя было можно — но с 20 знакомыми, и часто результат сравнения был «я в чём-то лучше, в чём-то хуже, в среднем средне».

В современной среде статус стал глобальным. Вы сравниваете себя скорее со всеми, кого вам показывает алгоритм. И алгоритм, оптимизированный на ваше внимание, специально подсовывает вам тех, кто выше вас по тому или иному статусному измерению. Не потому, что он злой. Потому что зависть — отличный engagement-driver (драйвер вовлечения), и контент, вызывающий её, удерживает в ленте дольше.

В результате каждый день каждый житель городской цивилизации сравнивает себя с десятками или сотнями людей, у которых в одном или другом аспекте больше. Больше денег, больше путешествий, лучше тело, успешнее карьера, счастливее семья, моложе при тех же годах, талантливее при том же стаже. И программа статусной конкуренции реагирует на каждое такое сравнение мини-сигналом «ты ниже». Каждый сигнал — короткая просадка серотонина, кратковременная активация системы стрессового отслеживания.

Эту картину впервые подробно описал Роберт Сапольски в книге Why Zebras Don’t Get Ulcers. Он показал, что у приматов с низким статусом базовый уровень кортизола стабильно выше, чем у высокостатусных, и эта разница имеет вполне физические последствия для здоровья. Долгое время считалось, что у современных людей этот эффект слабый — потому что в развитом обществе разница в реальном уровне жизни между «верхом» и «низом» куда меньше, чем в стае шимпанзе.

Но социальные сети, кажется, это меняют. Они создают условия, в которых каждый чувствует себя постоянно ниже какого-то невидимого верха. Не реально ниже, но субъективно ниже. И организм реагирует на субъективное переживание, а не на объективную статистику.

V

Я хочу остановиться на одном важном пункте.

В предыдущих трёх разделах я описал три программы — сторожевое сканирование, социальный мониторинг, статусная конкуренция — как нейтральные эволюционные механизмы, которые в современной среде дают плохие результаты. Это правда. Но эта картина — не полная. Потому что современная среда не просто случайно подаёт сигналы, на которые эти программы реагируют. Она оптимизирована подавать именно такие сигналы.

Алгоритмы социальных сетей не работают на «полезность» или на «качество жизни пользователя». Они работают на engagement — на удержание пользователя в приложении, на количество кликов, лайков, комментариев. И инженеры этих алгоритмов прекрасно знают (в основном по результатам A/B-тестов на миллионах пользователей), какие типы контента максимизируют engagement. Знают они это эмпирически — без обязательной теории, но с очень убедительными данными.

И оказывается, что максимизирует engagement именно то, что эксплуатирует наши древние программы. Контент, вызывающий моральное возмущение, удерживает дольше. Контент, провоцирующий статусное сравнение, держит дольше. Контент, активирующий социальный страх (отмены, осуждения, изгнания), держит дольше. Контент, симулирующий угрозу, держит дольше.

Я не хочу превращать это в конспирологическое обвинение. Никто не сидит в офисе соцсети со словами «давайте максимально эксплуатировать миндалевидное тело». Происходит проще и страшнее. Алгоритм оптимизирован под простую метрику. А эта метрика плотно коррелирует с активацией миндалины. Алгоритм не знает, что он эксплуатирует миндалину. Он просто видит, что когда он подсовывает определённого типа контент, пользователи остаются дольше. Подсовывает чаще. Пользователь уходит из ленты с повышенным кортизолом, гиперактивированной миндалиной, ощущением нестабильности — и все эти состояния делают его более склонным заглянуть в ленту снова.

Это положительная обратная связь, замкнутая через нашу физиологию. Среда подаёт сигналы, активирующие древние программы. Программы создают физиологическое состояние, которое делает нас восприимчивее к новым таким сигналам. Алгоритм видит это и подаёт ещё больше. Цикл закрывается.

Сапольски в обновлённом издании своей книги (2017) формулирует это так: впервые в эволюционной истории люди живут в среде, которая систематически и масштабно эксплуатирует базовые механизмы их стрессовой системы — и не для того, чтобы помочь им справиться с реальной угрозой, а для того, чтобы извлекать ценность из самой их активированности. Зебры не получают язв, потому что между мобилизацией и разрядкой у зебры — реальное действие. Между нашей мобилизацией и разрядкой — ничего. Только следующая мобилизация.

VI

Есть ещё один пласт, на который я хочу обратить внимание, и он касается понятия аллостаза — относительно нового в физиологии стресса концепта, который я уже мимоходом упомянул.

Старая модель регуляции внутренних состояний называлась гомеостаз — поддержание физиологических параметров в узком диапазоне через корректирующие реакции. Понятие гомеостаза работает для простых параметров вроде температуры тела или pH крови. Но для сложных систем, как стрессовая ось, гомеостатическая модель оказалась неудовлетворительной.

Питер Стерлинг и Джозеф Эйер в 80-х предложили альтернативную модель — аллостаз. Идея проста: организм не поддерживает фиксированные «правильные» уровни. Он прогнозирует, какие уровни понадобятся в ближайшем будущем, и заранее их подстраивает. Если мозг ожидает стресс через час, он повышает кортизол сейчас. Если ожидает покой — снижает. Регуляция идёт на основе прогноза, а не реакции на отклонение.

Лиза Фельдман Барретт, которую мы уже встречали в Главе 2, показала, что аллостатический принцип работает не только для биохимии стресса, но и для эмоций, и для энергии. Мозг постоянно ведёт бюджет тела — прогнозирует, сколько энергии понадобится, какая активность нужна, какая регуляция должна быть наготове. Эмоции, в её модели, — это интерфейс этого бюджета.

Из этого следует одно важное практическое утверждение: ваше базовое физиологическое состояние — перед нами прогноз мозга о том, что будет в будущем. И этот прогноз строится на основе того, что было в прошлом. Если в последние полгода вы каждое утро просыпались в среде, выдающей сотни мини-стрессов, ваш мозг построил прогноз «утро = стресс» и теперь поднимает кортизол перед тем, как вы откроете телефон. По существу как подготовку.

Это объясняет, почему просто «не открывать телефон утром в течение недели» не убирает утреннюю тревожность мгновенно. Прогностическая модель не обновляется за день. Она обновляется за недели. Чтобы переучить мозг ожидать спокойного утра вместо стрессового, нужны недели стабильно спокойных утренних ритуалов. И только потом базовая линия начинает сдвигаться.

Это — одна из причин, почему я в Части VI делаю такой акцент на соматических практиках. Не потому, что они «успокаивают в моменте» — этот эффект минимален и проходит. Потому что они переучивают аллостатическую систему. Они поставляют мозгу повторяющиеся данные о том, что в этой жизни бывают периоды спокойствия. Через достаточное количество таких данных прогноз обновляется и базовая физиологическая линия снижается.

VII

В завершение этой главы скажу одну неприятную вещь.

Многое из того, что я описал, не решается силой воли. Это часто пытается работать по логике «надо просто меньше зависать в телефоне», или «надо просто не реагировать на новости», или «надо просто перестать сравнивать себя с другими». Эта логика разбивается о тот факт, что описанные программы — предустановленные физиологические механизмы и их активация не зависит от вашего сознательного желания.

Что работает — это менять условия, в которых они работают. Менять информационную среду. Менять время и контекст контакта с алгоритмами. Менять физиологическую базу, на которую эти алгоритмы попадают. Об этом — в Части VI.

А до того нужно понять ещё несколько вещей. Память — следующая. Потому что многое из того, что мы переживаем как «я знаю, как обстоят дела», на самом деле — продукт памяти. И память, как мы увидим, устроена совсем не так, как нам кажется.

Глава 5. Память как реконструкция: миф о «жёстком диске»

⠀

I

В 1995 году американская исследовательница Элизабет Лофтус, специалист по психологии памяти, провела эксперимент, ставший одним из самых обсуждаемых в её области. Эксперимент назывался Lost in the Mall — «потерялся в торговом центре».

Лофтус и её ассистенты собрали данные о четырёх реальных эпизодах из детства каждого из 24 испытуемых — эти данные предоставили родственники. К этим четырём реальным эпизодам исследователи добавили пятый — выдуманный. Эпизод состоял в том, что в возрасте около пяти-шести лет испытуемый якобы потерялся в торговом центре, проплакал какое-то время и был возвращён родителям пожилым человеком во фланелевой рубашке. Этот эпизод был тщательно вписан в реальный контекст — настоящего торгового центра, в который семья ходила, реальной географии, реального периода жизни. Просто событие никогда не происходило.

Испытуемым предъявили все пять «воспоминаний» — четыре реальных, одно выдуманное — с просьбой постараться вспомнить подробности каждого. Их прервали, попросили подумать и вернуться через неделю. Через неделю — повторили процедуру. И ещё раз.

К концу эксперимента примерно 25% испытуемых вспомнили выдуманное событие. Не просто «согласились, что было». Вспомнили подробно — как было страшно, как пахло в торговом центре, как выглядела фланелевая рубашка, какие чувства они испытывали. Когда им потом сказали, что этого никогда не было, многие сначала не поверили. Некоторые продолжали настаивать, что событие было.

Эксперимент Лофтус — не аномалия. Его повторяли десятки раз, в разных вариациях, в разных культурах. Эффект устойчивый. Можно через грамотно построенный опрос «вспомнить» в человеке абсолютно ложное событие — встречу с Багз Банни в Disneyland (невозможно, это герой другой мультвселенной, не Disney), ложное преступление в подростковости, ложную госпитализацию. У 20—30% испытуемых получается. У остальных частично получается — они либо чувствуют, что «что-то было», либо узнают элементы, либо с ними проще согласиться при дополнительной попытке.

Из этих данных следует один вывод, который в когнитивной науке принят, но в массовом сознании воспринимается с трудом. Память — это не запись прошлого, которая хранится где-то в мозге и достаётся при обращении в более или менее неискажённом виде.

Память — это процесс реконструкции, который происходит каждый раз заново, в момент обращения. И в момент реконструкции память подвержена влиянию текущего контекста, текущей идентичности, текущих ожиданий и — как показала Лофтус — внешних подсказок.

Это меняет всё.

II

Чтобы понять, что значит «реконструкция», полезно посмотреть, как память устроена нейробиологически. Это не та область, в которой я хочу нагружать вас деталями, поэтому скажу основное.

Когда вы переживаете событие, в мозге одновременно активируются десятки или сотни нейронных популяций — в коре, в гиппокампе, в амигдале, в моторных областях, во многих других. Каждая популяция кодирует свой аспект переживания: визуальный, звуковой, телесный, эмоциональный, контекстуальный. Память не записывается в одно «место», как запись на жёсткий диск. Она распределяется по этим популяциям — каждая хранит свой кусок.

Гиппокамп, по современным моделям, выполняет функцию координатора: он связывает разрозненные кусочки в единое событие, через временные и пространственные метки. Эта работа — память Сусуму Тонегавы, нобелевского лауреата, и его коллег из MIT, которые в серии работ начиная с 2012 года показали, как именно нейронные ансамбли в гиппокампе записывают «инграмму» — нейробиологический след памяти.

Когда вы потом вспоминаете событие, гиппокамп заново активирует те же распределённые популяции, и из их совместной активации возникает переживание воспоминания. Но вот что важно: воспоминание не «извлекается». Оно воссоздаётся. И в момент воссоздания оно подвержено всем влияниям текущего состояния мозга. Если вы сейчас в плохом настроении, ваше воспоминание прошлого окрасится в более негативные тона. Если вы сейчас живёте в новом контексте, прошлое перепишется в свете этого контекста. Если кто-то задаст наводящий вопрос — он войдёт в воспоминание.

Это то, что Дэниел Шактер, гарвардский исследователь памяти, в своей книге The Seven Sins of Memory (2001) называет конфабуляцией. Каждое наше воспоминание — частично конфабулированное. Каждое — реконструкция, в которой реальное переплетено с достроенным.

Из этого следует одно неудобное практическое наблюдение: вы не можете доверять собственной памяти как точному источнику данных о прошлом. Можете доверять как источнику данных о том, как вы сейчас интерпретируете прошлое. Это не одно и то же.

III

Самое странное и самое важное в современной нейробиологии памяти — это явление, которое называется реконсолидация.

В 2000 году Карим Надер, нейробиолог из Университета Макгилла в Монреале, опубликовал в Nature статью с провокационным результатом. Он и его соавторы Гленн Шэйф и Джозеф Леду провели эксперимент на крысах. Сначала крыс приучали к страху определённого звука: звук сопровождался слабым электрическим разрядом. Через несколько повторений крыса замирала при звуке — это классическая модель страха-памяти.

Потом крысам давали препарат, блокирующий синтез белка в амигдале — структуре, отвечающей за такие воспоминания. Здесь было важно, когда давали препарат. Если давали в произвольный момент — никакого эффекта на память не было. Память хранилась прочно. Если давали через несколько часов после первоначального обучения — тоже без эффекта. Но если давали в течение часа после того, как воспоминание было активировано — то есть после того, как крысе ещё раз дали услышать звук, на короткое время оживив память, — память исчезала. Не уменьшалась. Не ослабевала. Стиралась.

Из этого следовал вывод, перевернувший 40-летнюю традицию в нейробиологии. Раньше считалось, что память, единожды консолидированная (записанная в долгосрочное хранение), стабильна. Активация памяти — это просто чтение, которое не влияет на запись. Надер показал, что активация — это извлечение в рабочую форму, и в этой форме память временно становится лабильной — то есть хрупкой, изменчивой, зависимой от того, что происходит в этот момент в нервной системе. Чтобы она снова стала стабильной, нужен процесс реконсолидации — повторной записи.

Если в окне реконсолидации с памятью что-то происходит — она перезаписывается изменённой. Если ничего не происходит — она перезаписывается прежней.

Это явление обнаружено сейчас на десятках видов и для разных типов памяти. В начале 2000-х Брюс Эккер, психотерапевт, начал применять реконсолидацию в клинической практике. Его книга Unlocking the Emotional Brain (2012) описала протокол, который называется coherence therapy: терапевт помогает клиенту извлечь и активировать определённое эмоциональное воспоминание и затем — в окне реконсолидации, длящемся несколько часов, — предъявить опровергающий опыт. Если опыт достаточно силён и противоречит исходному воспоминанию, оно перезаписывается.

Я сейчас не хочу превратить эту главу в учебник терапии. Хочу зафиксировать одну вещь. Память не просто реконструируется — она ещё и перезаписывается при реконструкции. Значит, каждый раз, когда вы вспоминаете событие, оно немного меняется. Через 20 лет ваше воспоминание может быть сильно отличающимся от того, что произошло — из-за того, что оно много раз пересказано в разных контекстах и каждый пересказ его слегка изменил — а не из-за «забывания».

Это объясняет много вещей. Почему наши «детские воспоминания» часто оказываются комбинацией того, что мы помним, того, что нам пересказывали, и того, что мы видели на семейных фотографиях. Почему пережитая травма со временем может «обостряться» — если человек её регулярно прокручивает в негативном ключе, каждый прокрут перезаписывает память с дополнительной негативной окраской. Почему психотерапия вообще работает: потому что в безопасной обстановке травматическое воспоминание извлекается и в окне реконсолидации перезаписывается с новым, регулирующим контекстом.

И это объясняет, почему собственный нарратив о себе — то, что мы называем своей историей — так часто оказывается полувыдуманным. Не потому, что мы лжём. Потому что каждый раз, когда мы пересказываем свою историю, мы её слегка переписываем. Через 10—20 лет она в основном выдумана. Точные данные стёрлись и заменены текущей интерпретацией.

IV

Здесь я хочу остановиться на одной популярной метафоре, которую вы наверняка слышали и которую я в этой книге считаю необходимым уточнить.

Метафора звучит так: убеждения — это «миелиновые тропы» в мозге. Чем чаще мы думаем определённую мысль, тем толще миелиновая оболочка вокруг соответствующих нейронных путей и тем труднее становится отказаться от мысли. «Миелиновая ловушка» — отсюда.

У метафоры есть научная основа: миелин работает изоляцией аксонов, делает передачу сигнала эффективнее и усиливается при повторном использовании путей. Всё это правда.

Но как объяснение того, почему трудно изменить мнение, это работает плохо. Миелинизация — медленный процесс, и она поддерживает эффективность, а не «жёсткость» убеждений. Реальный нейробиологический субстрат прочности убеждения — это синаптическая пластичность, в основном через механизмы LTP (long-term potentiation, долговременной потенциации) и LTD (long-term depression, долговременной депрессии). Это изменения силы связей между нейронами, а не изоляция аксонов.

Я обращаю на это внимание, потому что разница между «миелиновой ловушкой» и «синаптической потенциацией» практически важна. Миелин звучит как что-то почти физическое — заметно, что нарастает, и значит, должно «спадать», если перестать использовать. Это даёт ложное ощущение, что от убеждения можно «открепиться», просто перестав думать. Всё сложнее. Синаптические связи, лежащие в основе убеждений, не «спадают» от неиспользования так быстро. Они в основном перезаписываются через новый опыт, который активирует те же сети с другими данными. Это процесс реконсолидации, описанный выше.

Метафору «миелиновых троп» я считаю неудачной — она в популярной литературе превратилась почти в мем, и она внушает упрощённую модель. Лучшая метафора — то, что нейропути изменения мнения проходят через окно реконсолидации, и для перезаписи нужно соблюсти три условия: память должна быть активирована, должен быть предъявлен опровергающий опыт в окне нескольких часов, и опыт должен быть достаточно силён, чтобы конкурировать с исходной памятью на эмоциональном уровне.

Это буквальная описательная модель. И из неё следует, что менять убеждения возможно — но не «силой воли» и не «хорошими аргументами». Только через реальный, проживаемый, эмоционально нагруженный опыт, который противоречит старой модели. Хорошие аргументы могут быть частью такого опыта — но сами по себе, без эмоциональной активации старой памяти, они не запускают перезапись.

V

Из всего сказанного в этой главе вытекает одна очень неприятная вещь, которую я хочу сделать явной.

Ваша личная история, какой вы её знаете — то есть ваше представление о том, кем вы были, что с вами происходило, как вы реагировали на события, — частично выдумана. Не потому, что вы лжец. Потому что это структурное свойство памяти. Каждое воспоминание, которое у вас сегодня есть, прошло через десятки циклов извлечения и переписи, и каждый цикл его слегка изменил под текущий контекст. То, что вы помните о своих десяти годах, — скорее это компиляция всех ваших последующих пересказов, переплетённая с тем, что вы видели на фотографиях, с тем, что вам говорили родители, с тем, что писали в литературе.

Особенно сильно это касается воспоминаний, нагруженных эмоциями. Те, кто пережили трудные периоды, часто помнят их как «всё было плохо» или «всё было хорошо», в зависимости от того, как им сейчас удобно. Если они находятся в плохом периоде сейчас — прошлое ретроспективно потемнеет. Если в хорошем — посветлеет. Это розовая ретроспекция, и её обратная — ностальгическая чёрная окраска. Обе работают через реконсолидацию.