Rationalis. Когнитивная операционная система для эпохи сверхсложности

V

Мне нужно сделать важную оговорку — она касается научной чистоплотности и того, что в этой книге мы не будем делать.

В 90-е годы возникла школа эволюционной психологии, которая попыталась объяснить буквально всё в человеческом поведении через адаптации к Environment of Evolutionary Adaptedness — среде эволюционной приспособленности. Любые гендерные предпочтения, любые социальные ритуалы, любые особенности языка — для всего находилось эволюционное объяснение. Часто без серьёзной эмпирической базы и часто в подозрительном соответствии с тем, что нужно автору.

Эта школа подверглась обоснованной критике, в первую очередь со стороны самих биологов и философов науки. Книга Дэвида Буллера Adapting Minds (2005) — одна из лучших таких критик. Буллер показал, что многие конкретные «адаптационистские» гипотезы либо не воспроизводятся в строгих экспериментах, либо допускают как минимум десяток альтернативных объяснений, которые сторонники этой школы не рассматривали.

Я не сторонник наивной эволюционной психологии. И я не хочу, чтобы вы из этой главы вынесли впечатление, что у каждого вашего предпочтения есть точное «эволюционное объяснение в саванне». Многие современные психические явления — это именно следствия адаптаций к адаптациям. Многоэтажные надстройки, в которых эволюционный субстрат — лишь один из компонентов, и часто не главный.

Концепт evolutionary mismatch, на котором я строю эту главу, — гораздо более скромный и эмпирически защищённый, чем «эволюционное объяснение всего». Он утверждает только: биология меняется медленно, среда — быстро, между ними возникает несоответствие. Это утверждение надёжно — оно подтверждено и для близорукости, и для ожирения, и для аллергий, и для хронического стресса, и для целого ряда других явлений. Делать из него вывод «значит, надо жить как в саванне» — это плохая логика. Делать вывод «значит, наши автоматические реакции в современной среде часто промахиваются мимо цели» — это хорошая логика. Я придерживаюсь второй.

VI

Есть ещё один уровень, на который стоит ненадолго заглянуть. Он касается того, что мы наследуем не только генами, но и эпигенетически.

В 2016 году Рейчел Йеуда из Mount Sinai School of Medicine опубликовала с коллегами в Biological Psychiatry данные о том, что у потомков выживших в Холокосте обнаруживаются устойчивые эпигенетические маркеры на гене FKBP5 — гене, регулирующем стрессовую реакцию через ось HPA. Маркеры коррелируют с повышенной уязвимостью к посттравматическому стрессу. У потомков, которые сами не пережили никакой травмы, в благополучных семьях, на другом континенте, в другую эпоху, — эти маркеры есть.

Параллельно швейцарский нейробиолог Изабель Манцюй провела на мышиных моделях серию экспериментов, в которых самцов мышей подвергали раннему стрессу (короткое отделение от матери) и затем смотрели потомство — потомство, которое выросло в нормальных условиях без матери в состоянии стресса. Результат: у потомков обнаруживались поведенческие и эпигенетические следы родительского стресса. И — что особенно показательно — следы передавались через сперму, минуя нормальное родительское поведение, и были видны в третьем поколении.

Не значит, что «травма наследуется» в простом смысле. Значит, среда, в которой жили ваши предки, оставила в вашей биологии следы, которые продолжают на вас влиять. Не как фатальный приговор — большинство этих следов модифицируется средой, опытом, поведением, иногда терапией. Но как стартовое условие, как набор сдвигов в системе регуляции стресса, которые делают одни реакции более вероятными, чем другие.

Я обращаю на это внимание не для того, чтобы загрузить вас новой виной — теперь ещё и за прадеда. Я обращаю на это внимание для того, чтобы вы — особенно если вы из поколений, выросших на фоне советского XX века и его травм, — не удивлялись, почему у вас базовая тревожность выше, чем у вашего шведского сверстника. Это сдвиг базовой линии, унаследованный поколениями, существовавшими в условиях, в которых высокая тревожность была функционально оправдана. У ваших предков была причина быть начеку. У вас — те же программы, и они продолжают работать, хотя контекст их запуска во многом изменился.

Это контекст. Без него легко принимать унаследованную физиологическую базовую линию за «свою личность» и пытаться побороть её упрямством. С ним — становится возможным относиться к ней как к данности, с которой работаешь, а не воюешь.

VII

В завершение этой главы хочу свести всё к одной простой картине.

Вы родились с биологическим железом, которое было откалибровано для среды, не существующей уже несколько тысяч лет. На это железо, поверх него, наложилось наследие нескольких поколений людей, живших в условиях разной степени стресса, и эти поколения оставили в вас не только истории, но и эпигенетические сдвиги. Теперь вы живёте в среде, которая ускоряется ежегодно и подаёт на ваше железо такой объём сигналов, который этому железу никогда не предъявлялся.

И при всём этом — вы умудряетесь функционировать. Вы ходите на работу, поддерживаете отношения, выполняете обязательства, заботитесь о близких, иногда даже радуетесь жизни. Это на самом деле удивительно. Это говорит, что человеческая нервная система обладает огромным запасом гибкости. Она не идеальна для современной среды — она в принципе не может быть идеальной, — но она работоспособна.

Цель этой книги — не сделать из вашей нервной системы идеальную. Цель — помочь вам понять, в каких именно ситуациях она систематически промахивается, и дать вам инструменты, чтобы перехватывать эти промахи в моменте. Каждая следующая глава — это либо описание конкретного типа промаха, либо описание инструмента для работы с ним.

В Главе 2 мы увидим, что само наше восприятие — реконструктивный процесс, и это объясняет, почему очевидное так часто оказывается ошибкой. В Главе 3 — почему фильтр внимания пропускает в сознание ничтожную долю входа и кто этим фильтром управляет. В Главе 4 — что современная информационная среда делает с реликтовыми программами выживания. В Главе 5 — как устроена память и почему отказаться от убеждения физиологически дорого. В Главе 6 — почему «спокойно подумать» вне определённого вегетативного состояния невозможно.

Дальше начинается софт.

Глава 2. Мозг как машина предсказаний

I

В августе 1867 года врач и физик Герман фон Гельмгольц опубликовал третий том «Руководства по физиологической оптике» — труд, который в последующие 150 лет будет цитировать всё больше и понимать всё меньше людей. В нём содержалась одна простая и взрывная мысль: то, что мы называем восприятием, — это бессознательное умозаключение. Глаз доставляет в мозг неполные, искажённые, плоские данные. Мозг достраивает остальное — и достроенное мы принимаем за реальность.

Современникам Гельмгольца его мысль казалась либо тривиальной, либо абсурдной. Тривиальной — потому что оптические иллюзии были давно известны и считались исключением. Абсурдной — потому что предположение, будто и обычное повседневное восприятие частично галлюцинируемо, разрушало интуицию о «видении мира таким, какой он есть».

Прошло 150 лет. В 2010 году британский нейробиолог Карл Фристон опубликовал в Nature Reviews Neuroscience статью с обманчиво скучным заголовком — «Принцип свободной энергии: единая теория мозга?». В ней Фристон формализовал интуицию Гельмгольца, дополнив её математическим аппаратом из статистической физики и теории информации. Его утверждение было сильнее, чем у Гельмгольца, и проще: мозг — это орган предсказания. Не восприятия. Не реакции. Не вычисления в обычном смысле. Орган, единственная функция которого — минимизировать расхождение между тем, что он ожидает увидеть, и тем, что доходит до него с органов чувств.

Если бы это была просто академическая переформулировка, я бы не открывал ею главу. Но из неё каскадом следует слишком многое: как работает память, почему изменить мнение физиологически больно, откуда берутся эмоции и уверенность, как функционирует внимание и почему мы цепляемся за собственную правоту, даже зная, что заблуждаемся.

Я хочу, чтобы вы прочитали эту главу медленно. Это самая важная глава первой части. Если вы поймёте предсказательную модель мозга, остальное в книге станет для вас серией следствий из одного принципа — а не цепочкой удивлений.

II

Начнём с простого эксперимента. Прочитайте следующее предложение:

Корова прыгнула через луу.

Вы заметили? Большинство читателей пробежали по фразе и не заметили, что слова «лужа» в ней нет. Их мозг увидел контекст («корова прыгнула через…»), достроил ожидаемое окончание и предъявил сознанию готовый результат: «Корова прыгнула через лужу». Когда я указал на пропущенную букву, вы вернулись к предложению и теперь уже видите его иначе — буквы «л-у-у» сейчас выскакивают как ошибка, тогда как минуту назад они скользили мимо.

Что произошло в вашем мозге между первым и вторым прочтением? Не органы зрения. Глаз делал ровно то же самое в обоих случаях: фиксировал отражённый от страницы свет, передавал паттерн возбуждения зрительному нерву. Изменилось предсказание. В первый раз ваш мозг ожидал слово «лужу» и подавил несоответствие. Во второй раз — после моего намёка — ожидание изменилось, и тот же сенсорный сигнал произвёл другое восприятие.

Это микропример, и его масштаб обманчив. Но именно так работает зрение: всегда. По существу вы видите комнату, в которой сидите сейчас, не потому, что зрительный сигнал подаёт вам её картину. Сигнала недостаточно — он зашумлён, фрагментарен, прерывается каждым движением глаз и каждым морганием. Вы видите комнату, потому что ваш мозг непрерывно строит её модель и сверяет её с поступающими данными. То, что вы переживаете как «комнату», — это сама модель, а не сигнал.

Здесь важна одна тонкость. Ощущение, что мы воспринимаем «комнату-как-она-есть», настолько прочное, что любая попытка его разрушить кажется философской придиркой. «Хорошо, мозг что-то обрабатывает, но всё-таки комната-то реальная, и я её действительно вижу». Комната есть. Но между ней и вашим переживанием комнаты лежит активный реконструктивный процесс — постоянно работающий. Вы переживаете именно гипотезу о комнате, проверяемую сигналом. Когда гипотеза совпадает с сигналом, переживание ощущается как «комната». Когда не совпадает — как удивление, странность, ошибка.

В нейробиологии последних 20 лет эта идея получила имя — predictive processing, предсказательная обработка. Но имя, на котором сошлось научное сообщество, не передаёт радикальности тезиса. Английский философ сознания Анил Сет нашёл лучшую метафору: мы живём в контролируемых галлюцинациях. Контролируемых — потому что они привязаны к сигналу, проверяются, корректируются. Галлюцинациях — потому что без работы мозга-предсказателя сигнал сам по себе ничего не значит и никакой «комнаты» не образует.

III

Принцип свободной энергии Фристона звучит как формула из плохого фантастического фильма, но математически он строг. В упрощённой формулировке: любая адаптивная система, чтобы существовать, должна минимизировать расхождение между своим предсказанием среды и сенсорными данными о ней. Назовём это расхождение предсказательной ошибкой.

Систему, минимизирующую предсказательную ошибку, можно описать математически — Фристон это и сделал, заимствуя аппарат из статистической физики. Свободная энергия в физическом смысле — это мера того, насколько система отличается от своего равновесного состояния. В случае мозга «равновесие» — это успешное предсказание; «свободная энергия» — это, грубо говоря, размер невязки между ожидаемым и наблюдаемым.

Чтобы убрать невязку, у мозга есть только две стратегии:

Первая — обновить предсказание. Если данные говорят, что в комнате, по сути, две лампы, обновить модель комнаты так, чтобы в ней было две. Это перцептивное обучение в его чистом виде. То, что мы обычно называем «увидеть как есть», на самом деле — успешное обновление модели до соответствия сигналу.

Вторая — изменить сигнал. Подвинуть голову, чтобы увидеть скрытый угол. Перевести взгляд на лампы, чтобы убедиться, что их две. Включить свет. Действовать. Это тот удивительный поворот, который делает теорию предсказания по существу теорией мозга в целом.

Фристон назвал этот поворот активным выводом (active inference). Он утверждает, что действие — это не отдельная функция, отдельный модуль, отдельная задача мозга. Действие — это второй способ свести предсказательную ошибку. Не обновлять гипотезу о мире — а изменять мир так, чтобы он соответствовал гипотезе.

Подумайте, что это значит. Когда вы тянетесь к чашке кофе, ваш мозг не «выдаёт команду на движение руки». Он предсказывает, что рука уже находится у чашки. Возникающая невязка между этим предсказанием и реальным положением тела разрешается одним из двух способов: либо мозг обновляет предсказание (нет, рука всё ещё на столе), либо мозг изменяет реальность так, чтобы она соответствовала предсказанию (рука движется к чашке). И оказывается, что второй способ — это и есть моторное действие.

Это звучит как игра словами, но на нейробиологическом уровне это игра не словами. Системы, отвечающие в мозге за восприятие и за действие, оказываются версиями одной и той же машины — машины, чья работа состоит в минимизации предсказательной ошибки. Восприятие приводит модель в соответствие с миром. Действие приводит мир в соответствие с моделью. И граница между ними — это вопрос, какая невязка дешевле в данный момент: переписать предсказание или совершить движение.

IV

Из этой архитектуры вытекают три неочевидных следствия, на которые я хочу обратить внимание.

Первое. Восприятие иерархично, и в этой иерархии прогноз идёт сверху вниз, а сигнал — снизу вверх. На нижних слоях (первичная зрительная кора, V1) предсказываются простые признаки: ориентации линий, контрасты, временные паттерны. На промежуточных — формы, объекты, движения. На высших — концепты, идентичности, нарративы, моральные категории. И всё, что доходит до сознания, — это уже многократно обработанный, многократно сверенный с предсказаниями результат.

Из этого следует, что наше «прямое восприятие» категорий — этот человек злой, это движение угрожающее, эта новость возмутительна — на самом деле такая же гипотеза, как восприятие комнаты. Только гипотеза высокого уровня, опирающаяся на массу более простых уровней под собой. Когда вы «видите» в человеке злодея, вы не воспринимаете злодея напрямую. Вы строите гипотезу-злодея, и эта гипотеза оказывается проще и предсказуемее любых альтернатив, поэтому мозг её предъявляет. Если бы мозг строил конкурирующие гипотезы — усталый человек, напряжённый профессионал, в плохом настроении — он тратил бы больше энергии на обработку и проверку. Поэтому он не строит. Он экономит, выдаёт первое наиболее правдоподобное, проверяет, лишь когда сигнал заставляет.

Второе. Предсказательная ошибка — это валюта, в которой мозг считает свои расходы. Когда мир ведёт себя предсказуемо, ошибки мало, энергии тратится мало, всё хорошо. Когда мир ведёт себя странно — ошибки много, и нужно либо обновить модель, либо изменить мир. И обновление модели — это работа. Это болезненная работа, потому что предсказательная иерархия не локальна: изменение одного предсказания на верхнем уровне требует пересборки многих предсказаний ниже. Если человек, которого я считал злодеем, оказался не злодеем, это не одно изменение мнения. Это переписывание десятков или сотен мелких ожиданий — о том, как он будет вести себя в следующий раз, что значат его прошлые поступки, какие сигналы из его поведения теперь имеют другой смысл, и так далее.

Поэтому изменить мнение — буквально дорого энергетически. И поэтому мозг сопротивляется. Это сопротивление мы переживаем как раздражение, упорство, чувство «но это же очевидно». На физиологическом уровне это — попытка системы избежать большого пересчёта. На субъективном уровне это — то, что мы привыкли называть характером, принципами, идентичностью.

Третье. Уверенность — это математическая характеристика (а не моральная позиция). В предсказательной модели каждое предсказание имеет вес, определяющий, насколько мозг доверяет этому предсказанию по сравнению с конкурирующими сигналами. Этот вес называется точностью, или precision. Высокая точность означает, что предсказание считается надёжным и сигнал должен быть очень убедительным, чтобы его опрокинуть. Низкая точность — что предсказание гипотетично и легко обновляется.

Точность не задана раз и навсегда — она настраивается. Стресс, эмоциональное состояние, недосып, гормональный фон, социальный контекст — всё это влияет на то, какие из ваших предсказаний окажутся в данный момент с высокой точностью, а какие — с низкой. И субъективное переживание уверенности — то самое чувство «я точно знаю» — это просто сознательное переживание высокой precision на верхних слоях вашей предсказательной иерархии.

Это объясняет, почему уверенность плохо коррелирует с правотой. Уверенность — это не «я всё проверил и убедился». Уверенность — это «у этого предсказания сейчас высокий вес». А вес может быть высоким по совершенно независимым от истины причинам: потому что предсказание было сформировано рано, потому что оно повторялось часто, потому что оно эмоционально нагружено, потому что оно встроено в идентичность. Истина в этом списке не упомянута.

V

До этого момента я говорил о предсказаниях, как будто они касаются внешнего мира — комнат, ламп, людей, движений. Но самая радикальная часть теории касается нас самих.

В 2002 году нейробиолог Бад Крейг опубликовал в Nature Reviews Neuroscience большой обзор интероцепции — восприятия внутренних состояний тела. Сердцебиение, дыхание, температура, наполненность желудка, напряжение мышц, химический состав крови — всё это представлено в мозге через специальные пути и обрабатывается специальными областями (главным образом инсулярной корой). Крейг показал, что интероцепция — это не периферийная функция, не что-то происходящее «где-то на фоне». Это базовый канал данных, через который мозг знает, что происходит с телом, которому он принадлежит.

Через несколько лет Лиза Фельдман Барретт, исследовательница из Северо-Восточного университета, объединила интероцептивную теорию Крейга с предсказательной моделью Фристона и предложила реконструкцию нашего понимания эмоций. Её книга «Как рождаются эмоции» вышла в 2017 году и вызвала среди психологов раскол, который ещё не разрешён, но эмпирические данные уверенно склоняются на её сторону.

Тезис Барретт прост. Не существует «базовых эмоций», встроенных в нас эволюцией и одинаковых у всех людей. Гнев, страх, печаль, отвращение, радость — это не универсальные программы, выскакивающие в ответ на стимул. Это концепты, которые мозг конструирует, чтобы интерпретировать определённые комбинации интероцептивных сигналов в данном контексте.

Когда у вас учащается пульс, расширяются зрачки и подскакивает кортизол, ваш мозг получает сигнал о высоком возбуждении и негативной валентности. Что это? Гнев? Страх? Тревога? Вожделение? Восторг от хоррор-фильма? Готовность к спортивному выступлению? Сам сигнал не различает эти состояния. Различение происходит в момент, когда мозг конструирует эмоциональный концепт, опираясь на контекст: где я нахожусь, что только что произошло, что обычно случается в таких ситуациях. И тот концепт, который оказывается лучшим предсказанием, — учитывая контекст и предыдущий опыт, — становится тем, что вы переживаете.

Между сигналом тела и эмоцией стоит конструктор — концептуальный слой, который вы воспитывали с детства языком, культурой, личным опытом. У народов, у которых нет различения между «гневом» и «грустью» (а такие есть), — этих эмоций нет в строгом смысле. Их нет, потому что нет концептов, которые мозг мог бы построить вокруг этих сигналов.

Из этого вытекает целая серия практически важных следствий. Эмоция — в действительности это гипотеза мозга о том, что происходит в теле и что это значит. Гипотеза может быть точной — а может быть неточной. Калибровать эмоциональную точность можно. Учиться различать «я голоден» от «я расстроен» можно. И это, оказывается, один из самых сильных предикторов психологической устойчивости.

В психологии этот навык назвали эмоциональной гранулярностью. Барретт и её соавторы показали, что люди с высокой гранулярностью — те, кто использует много разных слов для разных оттенков эмоций, — статистически значимо реже впадают в депрессию, реже разбавляют тревогу алкоголем, лучше восстанавливаются от стресса. И это не корреляция, идущая в обратную сторону, как могло бы показаться — гранулярность поддаётся тренировке, и тренировка даёт улучшение состояния.

VI

Я обещал, что эта глава работает как фундамент для всего остального. Сделаем явной эту структуру.

Из предсказательной модели мозга вытекает, что наше восприятие мира — реконструктивное и активное. Это объясняет фильтр восприятия, который мы разберём в следующей главе: то, что доходит до сознания, — это не «всё, что есть», а только то, что мозг счёл важным предсказывать. Конфирмационное смещение перестаёт быть моральным изъяном и становится структурной особенностью архитектуры.

Из иерархического строения предсказаний вытекает, что изменение мнения — это пересчёт многих связанных предсказаний, и поэтому энергетически дорого. Это объясняет упорство веры, болезненность отказа от старых картин мира и почему «убедительные факты» так часто не убеждают. На предсказательном уровне факт — это просто ещё один сигнал, который должен пройти через precision-фильтр, и если предсказание имеет высокую precision, факт может быть просто отброшен как шум.

Из активного вывода вытекает, что мы активно конструируем его — в том числе через избирательное действие, не пассивно отражаем мир. Мы выбираем, куда смотреть, с кем разговаривать, какие источники читать. И каждый такой выбор укрепляет соответствующие предсказания. Эхо-камеры — не социологический феномен. Это естественное следствие активного вывода в среде с почти бесконечным выбором сигналов.

Из интероцептивной природы эмоций вытекает, что эмоция — это на самом деле гипотеза. Мы вернёмся к этому подробнее позже, в главе об эмоциях, но уже здесь нужно зафиксировать: «доверять своим чувствам» — это полезное упрощение, но не философия. Чувство — это интерпретация мозгом телесного состояния в свете контекста. Интерпретация может быть точной, может быть нет. Отличать одно от другого — навык.

Наконец, из predictive processing вытекает, что уверенность — это вес, который мозг приписал предсказанию (не моральная добродетель). Высокий вес может означать, что предсказание тщательно проверено множеством опытов. Может означать, что оно эмоционально нагружено. Может означать, что оно встроено в идентичность. Может означать, что ваш сосед сказал то же самое и вам было приятно слышать. В любом случае — это вес, не истина. И значит, наша задача скорее калибровать уверенность так, чтобы вес соответствовал доказательствам. Это — путь, на который выходит вся методология этой книги.

VII

Прежде чем закончить главу, я хочу сделать один мост — короткий, но, как мне кажется, важный.

Predictive processing — это западная нейробиологическая теория XXI века. Но идея, что мы переживаем её ментальную реконструкцию, — гораздо старше любых нейробиологических данных. Будда говорил об этом 2500 лет назад, обозначив словом «папанча» спонтанное разрастание ментального конструирования вокруг любого сенсорного стимула. Гуссерль строил феноменологию вокруг идеи, что сознание всегда направлено на «явление» вещи, а не на саму вещь. Кант разделял ноумен (вещь-в-себе) и феномен (вещь-как-она-нам-является) на похожих основаниях.