Пока верил. Психологический роман

Ветер бил в лицо.

Я его не чувствовал.

Перед глазами — бабушкина кухня.

Она ставит пирог.

— Осторожно.

Смеётся. Кладёт руку на голову:

«Ты у меня добрый… Только дураком не будь».

Теперь её нет.

И я даже не попрощался.

Вечером лежу на койке.

Смотрю в потолок.

Вокруг шумят, смеются, играют в карты.

Как будто ничего не случилось.

Фёдор сел рядом:

— Чё?

— Бабушка умерла.

Он кивнул.

— Не отпустили?

— Устав.

Он сплюнул.

— У меня отец… — замолчал. — Тоже не попал на похороны. Нормально живёт. И ты будешь. Бабка твоя понимает, где ты.

Я кивнул.

Но внутри было пусто.

Через пару недель пришло письмо.

Мать писала аккуратнее обычного.

«Димочка, бабушку похоронили. Всё было по-человечески. Она ушла тихо. Не вини себя. Ты служишь».

Я читал медленно.

Дальше — кто приходил, как поминки прошли.

И в конце:

«Наташа родила девочку. Назвали Женя».

Я долго смотрел на эту строчку.

Бабушка умерла. И сразу — новая Женя.

Жизнь не терпит пустоты.

Последнее письмо в тот год пришло уже зимой.

Снег в степи лежал плотный, как наст. Ноги скользили, дыхание обжигало горло. Мы возвращались с работ — разгружали какие-то ящики, таскали их на склад, руки гудели от холода.

— Самороков! Почта!

Я взял конверт, ещё не зная, что внутри.

Почерк — не мамин.

Резкий, уверенный. Наташин.

Я сел на край койки, разорвал бумагу.

«Привет. Пишу коротко. У меня всё нормально. Женя растёт. Квартира теперь на мне. Бабушка всё оформила заранее. Так будет проще всем. Ты не переживай, разберёмся. Служи спокойно. Наташа».

Я перечитал. Потом ещё.

«Квартира теперь на мне».

Слова были простые. Но внутри что-то сдвинулось.

Тихо. Без шума.

Как будто щёлкнул замок в двери, о которой я даже не думал.

Я откинулся к стене.

Перед глазами — бабушка.

— Вернёшься — будет где жить.

Она говорила это спокойно. Уверенно.

Будто уже всё решено.

Я тогда не зацепился.

Не спросил. Не уточнил.

Просто кивнул.

— Чё пишут? — спросил Фёдор, присаживаясь рядом.

Я протянул ему письмо.

Он пробежал глазами, хмыкнул.

— Ну и правильно, — сказал. — Баба с ребёнком. Им нужнее.

Я молчал.

— Чё ты? — он посмотрел внимательнее. — Ты же там не жил всё равно.

— Не жил, — согласился я.

И всё-таки…

Там была бабушка.

Там была кухня.

Там было что-то, что казалось моим — без слов и документов.

А теперь — нет.

Ночью я долго не спал.

Казарма дышала — храп, шорохи, скрип кроватей.

Я смотрел в потолок и пытался понять, что именно меня задело.

Не сама квартира.

Нет. Что-то другое.

Как будто решение приняли без меня.

И это — нормально. Логично. Правильно.

Но внутри от этого не становилось легче.

Утром всё вернулось на свои места.

Подъём. Строй. Команды.

Жизнь, в которой нет места лишним мыслям.

Я заправил койку, натянул ремень, вышел на плац.

И сделал вид, что ничего не изменилось.

Хотя изменилось всё.

Потому что где-то там, далеко, уже сложилась новая жизнь.

Без меня. И, возможно, без места для меня.

Я тогда ещё не знал, что это письмо — только начало.

Что разговор о квартире вернётся.

И не раз.

И что однажды мне придётся решить:

я всё ещё часть этого дома —

или уже чужой.

Глава 5

Когда поезд дёрнулся и замер, я ещё несколько секунд сидел у окна.

Никто не орал:

— Рота, подъём!

Никто не командовал:

— Вещи — к выходу!

Никто не проверял, где я, что делаю и почему ещё не построился.

Можно было просто встать и выйти.

Захотеть — и выйти.

Свобода ощущалась почти непривычно. Не та, про которую поют, а простая, бытовая: сам решаешь, когда подняться, когда закинуть сумку на плечо, когда сделать шаг на перрон.

Я взял сумку — тяжёлую, знакомую, с ремнями, вдавленными в плечо, — и медленно пошёл к выходу. На лестнице задержался, вдохнул.

Влажный воздух, прохладный, с запахом железа, угля и мокрого асфальта. Не степной, не казарменный — другой. Гул вокзала накатывал волной: детский плач, чей-то смех, крики проводниц, глухой голос из динамиков.

Платформа жила своей жизнью.

Кто-то бросался на шею солдатам.

Кто-то катил чемоданы.

Кто-то проходил мимо — для них этот поезд был одним из многих.

Я остановился, провёл взглядом по толпе.

И увидел её.

Мать стояла ближе к выходу. Пальто застёгнуто не на ту пуговицу, платок съехал набок, в руках смятый пакет. Глаза бегают по лицам — ищут одно.

Меня.

Я пошёл к ней. Она сразу узнала. Лицо дрогнуло, губы растянулись в странной улыбке — там было всё сразу: радость, тревога, усталость.

— Димка… — она шагнула и обняла так, будто проверяла: настоящий ли. — Господи… как ты… похудел.

— Да нормально всё, — сказал я. — Живой.

Она отстранилась, посмотрела внимательно, будто сверяла с тем пацаном, который два года назад уезжал отсюда.

— Мужик… — выдохнула. — Совсем мужик.

Сзади послышалось покашливание.

Отец.

Стоит чуть поодаль, руки в карманах, кепка на голове. Не кидается. Просто смотрит и улыбается — тихо, по-мужски.

— Ну что, боец, — сказал он. — Отстрелялся?

— Отслужил, — поправил я.

Мы пожали руки. Его ладонь — тёплая, шершавая. В этом пожатии было всё.

— Пойдём, — засуетилась мать. — Тут продует ещё. Домой.

Мы пошли к выходу. Сумка тяжело била по бедру. Сапоги шлёпали по бетону.

В голове глухо стучало:

Я дома. Я правда дома.

Наташки не было.

— А Наташа где? — спросил я.

Мать вздохнула:

— У неё ребёнок. Куда ей по вокзалам…

Я кивнул. Помнил письмо:

«Наташа родила девочку. Назвали Женя».

В честь бабушки.

От этой мысли внутри становилось тихо.

Бабушки нет. Женя есть.

Мы сели в автобус. Мать устроилась у окна, крепко прижимая пакет, будто его могло вырвать на повороте. Отец молчал, смотрел в стекло. Я — на город.

Те же улицы. Те же остановки. Те же серые панели домов.

Только я — другой.

И бабушка больше не поднимется по этим лестницам.

Я вспомнил вечер в армии: плац, телеграмма в руках. Тогда в голове крутилась одна мысль — жизнь меняется без тебя. Пока ты маршируешь и чистишь сапоги, где-то подписывают бумаги, закапывают людей и рожают новых.

Первые дни дома проходят как во сне.

Ты возвращаешься в прежнюю жизнь — но она уже не та.

И ты — тоже.

В первое утро я подскочил, не открывая глаз. В голове звякнуло привычное:

Подъём!

Руки сами потянулись к штанам, к ремню. Я уже почти вскочил, когда понял: тишина.

Никаких сапог.

Никаких матюгов за стенкой.

Никакого «Рота, строиться!».

Только тиканье часов и приглушённый шум машин за окном. И тихое шуршание на кухне — мать уже там.

Я открыл глаза.

Знакомый потолок с трещиной. Ковёр на стене. Белые занавески. В углу — пианино под салфеткой. На стуле — гитара.

Дом.

Я лёг обратно и усмехнулся.

Можно спать сколько хочешь.

Можно вообще не вставать.

Через пять минут дверь приоткрылась.

— Дима, ты что, заболел? Девять уже.

— Мам… — простонал я, зарываясь в подушку. — Я на гражданке.

— На гражданке он… — буркнула она и ушла.

Я всё равно встал. Тело привыкло к режиму. Да и валяться без дела не тянуло.

Днём я вышел в город.

Двор остался прежним. Те же гаражи, те же облезлые турники. На лавочке сидели какие-то незнакомые бабки. Дети гоняли мяч.

Один пацан повис на турнике, болтаясь, как тряпка.

— Ноги вместе держи, — сказал я на ходу.

Он удивился, но послушался. Подтянулся. Ещё раз. Улыбнулся.

Я пошёл дальше.

Улица встретила шумом автобусов, запахом бензина и мокрого снега. Магазины стояли на местах, только вывески поблекли. На остановке играл приёмник — тонкий голос пел про любовь.

Каждый угол цеплял памятью. Детский сад. Школа. Дом маминой подруги — тогда я не знал, что он ещё станет точкой напряжения.

Просто шёл и впитывал.

По дороге столкнулся с одноклассником.

— О, Димон! Ты чё, живой?!

— Как видишь.

— Отслужил, значит… Пошли вечером, посидим. Ребята будут.

— Пойдём, — ответил я сразу.

Вечером дома было шумно. Мать гремела посудой, отец что-то чинил. Я сидел в комнате, перебирал струны.

Гитара звучала иначе. Не как в казарме — мягче, глубже.

Быть дома было странно.

Легче — да.

Но будто надел старый пиджак, который стал тесноват.

Я пока не думал об этом. Просто радовался:

пиджак есть, дом есть, я — здесь.

Работу я нашёл быстро.

Не потому, что легко — просто у меня был козырь: руки и голова, которая понимала провода, схемы и всю эту «заковыристую» механику.

— Саныч спрашивал, — сказала мать за ужином. — У них монтажники нужны.

— Сможет, — не отрываясь от газеты, вставил отец. — Он у меня по розеткам мастер.

Я усмехнулся.

Через пару дней уже был на стройке.

Огромная бетонная коробка. Арматура, леса, сырость. По полу тянулись кабели — ещё мёртвые, без тока.

— Вот тут всё тянуть будем, — сказал Саныч. — Свет, розетки. Работа есть. Главное — не бояться.

Я посмотрел на провода, на щиток с оголёнными концами — и почувствовал: это правильно.

Не казарма. Не «копать — засыпать».

Здесь от тебя зависит результат. Сделаешь — будет свет. Нет — будет темно.

— Попробуем, — сказал я.

Работа оказалась тяжёлой, но по-своему честной.

Днём мы тянули кабели, сверлили стены, ставили коробки под розетки. Пыль забивалась под ногти, руки к вечеру гудели. Но голова была занята — и это нравилось.

Я ходил по пустым этажам, смотрел в оконные проёмы на город и думал: здесь будут жить люди. Здесь появятся кухни, ковры на стенах, детские кроватки. Кто-то будет ругаться на плохую проводку — и не знать, что её делал я.

Первый аванс выдали в конверте. Деньги небольшие, но свои.

Сжимая его в руке, я почувствовал тихую гордость.

Дома положил часть матери на стол.

— Это тебе.

— Ты что… — растерялась она. — Себе оставь.

— Мам, — перебил я. — Я теперь не на твоей шее.

Она посмотрела на меня иначе. Внимательно. По-взрослому.

— Ладно, — сказала. — Спрячу. А то потрачу.

На остальное я купил джинсы и новые струны для гитары. Джинсы сидели не идеально, но ощущение было правильное: купил сам.

Работа давала не только деньги. Она давала чувство нужности.

Не абстрактной — как в армии.

А конкретной: не придёшь — не будет света.

Это ощущение крепло.

Днём — работа. Вечером — другая жизнь.

К вечеру город менялся.

Днём — серый, шумный, с очередями и руганью.

Ночью — мягче, почти тёплый.

Мы собирались на кухнях. У нас, у друзей — неважно.

Кухня вообще была отдельным миром. Маленькое пространство, куда помещались смех, разговоры, песни, запах жареной картошки и дешёвого вина.

В тот месяц после армии я стал там своим.

— О, дембель пришёл! — встречали. — Давай, играй.

Я брал гитару.