Стандарт ВОСС

Ким Тёрн

Стандарт ВОСС

А какой у вас язык любви?

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Медицинская составляющая:

Сцены, связанные с хирургическими операциями, медицинскими процедурами и диагностикой, написаны с максимальной достоверностью на основе изученных источников. Однако данный текст не является медицинским руководством или инструкцией к каким-либо действиям. Вся информация представлена исключительно в художественных целях. При любых вопросах, касающихся здоровья, обращайтесь к квалифицированным специалистам.

Ингредиенты для приготовления токсичной смеси:

— Тщательно промываем мозги путём газлайтинга.

— Маринуем в эмоциональной зависимости и созависимости, не жалея времени.

— Нарушаем личные границы острым лезвием.

— Приправляем небольшой щепоткой нецензурной лексики.

— Добавляем откровенные сцены сексуального характера для остроты.

— Подмешиваем гемофобию и панические атаки, чтобы смесь получилась тревожнее.

— Нарушаем медицинскую этику, игнорируя все инструкции.

— Приправляем одержимостью и идеализацией партнёра до полной потери чувства реальности.

— Подаём тому, с кем находимся в созависимых отношениях.

Данное произведение содержит сцены и темы, которые могут вызвать дискомфорт у чувствительных читателей. Автор не романтизирует описанные модели поведения. Все персонажи и события вымышлены.

Плейлист

«Head Over Heels» — Starset

«Wonderland» — The Word Alive

«Daddy Issues» — The Neighbourhood

«Tear You Apart» — She Wants Revenge

«The Provider» — Sleep Token

«Follow Me» — Tommee Profitt feat. Ruelle

«Skin Like Signals» — Drunken Night

«Can't It Be Love?» — BLVKES

«Good Girl» — Saint Vic

«Kiss Me» — Vita Lina

«I Want It» — Two Feet

«Nothing to Hide» — BLVKES & DIIA

Сканируйте QR-код, чтобы открыть плейлист, или переходите по ссылке на сайт Яндекс. Музыка

I

Женщина, сидящая напротив, не вызывает ничего, кроме раздражения. Она перебирает край папки длинными ногтями, и этот сухой шорох режет слух острее её голоса.

— Доктор Восс, вы меня слушаете?

Я поднимаю на неё взгляд. Я всегда слушаю. Это моя работа — слушать, как люди перечисляют свои недостатки, словно зачитывают меню в ресторане, где ни одно блюдо им не нравится. Она даже не замечает, что я смотрю сквозь неё, в окно за её спиной, где серое небо давит на стекло.

Пациентка двадцати шести лет сидит с папкой анализов на коленях. Она пришла на консультацию полчаса назад, и всё это время я слушаю, как она ненавидит свой разрез глаз. Она наклоняет голову, ловит мой взгляд, требует ответа.

— Хочу, как у вас, — вдруг заключает она.

Я откидываюсь на спинку кресла.

— Я азиат. Такая форма глаз не будет смотреться гармонично с вашими африканскими чертами лица.

— Гармонично? Ну и ладно. Зато у меня будут глаза, о которых я мечтаю.

Хорошо, что она не видит мою руку под столом, которую я сжал в кулак. Не для того я проводил бессонные ночи за учебниками до рези в глазах, чтобы потом стать пластическим хирургом, чья работа далека от идеала.

Идеал — что это вообще? Природа бывает жестока. Но и выражение, что красота в естественности, тоже не совсем верно.

Я пришёл в эту сферу именно за тем, чтобы делать людей лучше. Но одно знание того, что они становятся красивы только после того, как побывали на операционном столе, перечёркивает всю их идеальность. Внутри остаётся пустота, которую не зашьёшь хирургической нитью.

— Если вы настаиваете на своём, — я возвращаюсь к разговору и подаюсь вперёд, опираясь локтями о столешницу, — то вынужден вам отказать.

На лице пациентки появляется недовольная гримаса, делая её маленькие глаза ещё больше похожими на крысиные.

— Но я хочу сделать операцию именно у вас, — не унимается она. Голос становится выше, в нём прорезаются металлические нотки. — Мне сказали, что ваши работы безупречны.

Я медленно выдыхаю, отвожу взгляд в сторону, к диплому на стене в чёрной рамке, и возвращаю его обратно к ней.

— Так и есть, — без стеснения соглашаюсь я, выдерживая паузу. — Именно потому, что я берусь только за те случаи, где эта безупречность гарантирована.

Я поднимаюсь из-за стола. Кресло с тихим скрипом откатывается назад и ударяется о стену. Подхожу к пациентке, обхватываю пальцами подбородок, заставляю поднять лицо и всматриваюсь в черты.

— Исходник превосходный.

Мысли вырываются вслух, но женщина принимает это за комплимент — её губы расползаются в улыбке, глаза сужаются, на щеках проступает лёгкий румянец. Она не понимает. Она слышит только то, что хочет услышать.

— Но вот задача…

Я отпускаю её, выпрямляюсь и направляюсь к двери, поправляя на ходу халат.

— Через полчаса у меня плановая операция, так что консультация окончена.

Рука ложится на холодную металлическую ручку. Шаги за спиной, стук каблуков по кафелю.

— Подождите. Так вы согласны?

— Нет.

Оборачиваюсь через плечо и встречаюсь с ней взглядом. Она явно ожидала другого ответа. Её брови хмурятся, она прокручивает ситуацию в голове, перебирает мои слова, и я замечаю — на переносице не появляется ни одной морщинки. Кожа гладкая, как натянутое полотно. Значит, она уже давно порченный образец.

— Мисс, — я начинаю терять терпение, и голос становится жёстче. — Я не берусь за работу, которая потом не будет вызывать восхищения. Моё дело — создавать из людей образец совершенства. А то, что вы просите, будет лишь чёрным пятном в моём портфолио.

Она открывает рот, но её реакция на мои слова не имеет для меня никакого значения. Я выхожу из кабинета и прошу медсестру проводить пациентку к выходу.

Сегодня по плану — ринопластика. Женщина, сорок два года, горбинка на носу, которую она ненавидела всю жизнь. Я пролистал её старые снимки в карте перед консультацией — горбинка была там же. Тогда она не мешала. Мешать начала после развода.

В предоперационной я быстро принимаю душ и натягиваю стерильное бельё. От белоснежного халата исходит запах хлорки. Перчатки натягиваются на пальцы с лёгким хлопком, резина плотно облегает кожу. Шапочка сжимает голову.

В операционной пахнет озоном. Скальпели лежат по возрастанию размера, расходные материалы отсортированы по лоткам.

Свет лампы направлен на лицо пациентки, которую уже подготовили и погрузили в сон. К пальцу прикреплён пульсометр, её грудь размеренно вздымается при каждом спокойном вдохе. Ни лице — ни одной эмоции. Под наркозом все кажутся красивыми — мимические морщинки разглаживаются, мышцы расслабляются. Жаль, что в сознании они не такие.

Заходя в операционную, я перестаю думать о пациентах как о людях. Они — лишь задача. А я — исполнитель. Исправляю ошибку природы, которая мало задумывалась о совершенстве, когда лепила изъяны на телах.

— Давление сто двадцать на восемьдесят, — докладывает анестезиолог. — Пульс шестьдесят пять.

— Начинаем.

Я на ощупь тянусь за нужным скальпелем, но в последний момент перевожу взгляд на столик, чтобы убедиться в верном выборе. Металл привычно ложится между большим и указательным пальцами.

Медсестра подаёт бинты, и сама отходит чуть в сторону, чтобы не мешать.

Разрез. Один, но чёткий. Рывки и давление недопустимы. Скальпель должен скользить по коже, как нож по маслу. Весь секрет в том, чтобы чувствовать сопротивление ткани, но не бороться с ним. Ты не режешь — ты ведёшь. Плоть сама подчиняется, если знаешь, как работать.

Кожа расходится под лезвием идеально ровной линией, выпуская наружу кровь. Я отслаиваю кожу от хряща аккуратно, миллиметр за миллиметром. Торопиться нельзя — оставишь хоть один неровный край, и вся работа насмарку. Медики называют это «хирургической техникой». Я называю это уважением к материалу.

Хрящ. Вот она, та самая ненавистная горбинка.

Стандартная процедура, ничего сложного. Лишнее срезается. Костная ткань подтачивается бормашиной. И зашивается.

Пыль летит в воздух, оседает на перчатках тонким слоем. В операционной пахнет палёным мясом — запах, который у некоторых вызывает тошноту, но я к нему привык.

Исправляю угол между хрящами. Подтачиваю, подгоняю. Представляю, как это будет выглядеть через месяц, когда спадут отёки. Прямая линия спинки носа, чуть приподнятый кончик — женственно, но не кукольно. Идеально.

Взгляд падает на руки в перчатках. Ни капли крови, хотя я только что кромсал человеческое лицо. В этом весь я — порядок, чистота, отсутствие хаоса.

— Зажим.

Ушиваю слизистую. Накладываю швы. Восемь узлов, каждый с одинаковым натяжением. Нити располагаются строго на равном расстоянии друг от друга.

Последний шов. Разрезаю нить.

— Тампоны в нос. Готово.

Настенные часы указывают, что я справился за сорок семь минут.

Перчатки летят в контейнер для биологических отходов. Руки чисты. Как и моя совесть. Я дал этой женщине то, что она хотела: красивый носик. Она будет счастлива пару месяцев, а потом найдёт новый дефект. Губы, скулы, лоб — очередь дойдёт до всего. Они все такие. Приходят с одной проблемой, уходят с другой.

Мне не нужен халат, чтобы быть хирургом. Я им становлюсь в тот момент, когда открываю глаза. И всё же ночной город — лучший момент, чтобы отдохнуть от работы. Днём он кишит надутыми губами, неподвижной мимикой, которые никогда не принадлежали природе. К вечеру от них начинает ломить голову. Поэтому ночью я выезжаю на трассу. Через несколько километров голоса пациентов наконец затихают. Только ветер, скорость и я.

Я выезжаю на пустое шоссе. Шум мотора заполняет голову, заглушая голоса пациентов и их претензии. Холодный воздух режет кожу даже через куртку.

В гараже двигатель еще пару секунд потрескивает, остывая. Я снимаю шлем, запускаю пальцы во влажные волосы и захожу в дом.

Частный дом за городом — не прихоть и не статус. Это обычное желание не видеть никого. Ни одного лица, которое сразу становится предметом для изучения. Здесь только я и покой.

Гостиная встречает меня тем же, чем и утром — тишиной и стерильностью. Никаких фотографий в рамках, никаких безделушек, сувениров и прочего визуального шума. Чистота — единственное украшение, которое я признаю.

Я прохожу на кухню, наливаю воды, прижимаюсь плечом к окну и смотрю в темноту за стеклом.

Решаю принять душ, стягивая на ходу одежду, и бросаю её в корзину для грязного белья. Горячая вода смывает с кожи запах больницы. Я тру лицо ладонями, будто пытаюсь стереть с себя все просьбы и претензии нескончаемых пациентов.

Натянув хлопковые штаны и футболку, иду на кухню и завариваю чёрный чай перед сном. Этот ритуал стал моим ещё со времён учёбы в университете. Пока другие студенты коротали вечера на тусовках с пивом, я сидел в своей комнате с чашкой, не отрывая глаз от учебников. Да и распивать алкоголь в шестнадцать — под запретом. Не только по закону, но и по моим внутренним уставам.

Окончив школу экстерном, я в тот же год шагнул на новый этап жизненного пути. Четырнадцать экзаменов за два месяца, ночные зубрёжки, стопки исписанных листов и чувство, что я выжимаю из себя последние капли, чтобы сдать всё разом. И я сдал. Получил аттестат раньше сверстников и уже через неделю стоял в аэропорту с одним чемоданом и папкой документов.

Быть самым молодым студентом на курсе оказалось не так сложно, как это представляли себе мои родители. Они рисовали картины, где меня будут травить старшекурсники, где преподаватели не воспримут всерьёз, где я не справлюсь с нагрузкой и вернусь. Ничего такого не случилось.

Пока они переживали о моём слишком юном возрасте для переезда в другую страну, меня волновало лишь одно — поскорее получить образование. Схватить диплом, обойти всех, кто старше и опытнее, и приступить к тому, ради чего я всё это затеял. Делать этот мир красивее. Я не думал о том, что мне двадцать, когда остальным уже под тридцать. Я думал о скальпеле.

Благодаря дополнительным летним семестрам и постоянным перезагрузкам по количеству предметов, мне удалось успешно окончить колледж всего за три года. Дальше — четыре года медицинской школы, совмещённая программа общей медицины и пластической хирургии, трёхлетняя практика. И долгожданная работа. Всего за три года я построил себе имя. Открыл собственную клинику и являюсь тем врачом, к которому запись забита на месяцы вперёд.

До сих пор находятся те, кому проще сказать, что невозможно достичь такого уровня успеха в тридцать три года. Я часто слышал эти разговоры за своей спиной. Им проще списать всё на богатых родителей и связи.

Что ж, глупо скрывать, что деньги имеют значение. Но они помогли мне иным способом. Доплачивая дежурным сотрудникам, ночами я пробирался в кабинеты и тренировался на свиных ушах, когда в морге заканчивались материалы. Резал и сшивал снова, пока не доводил до совершенства каждый шов. Намеренно мог провалить экзамен по анатомии, чтобы пересдать на высший бал. Изо дня в день мне приходилось доказывать, что я не просто «мальчик с деньгами, который решил поиграть в доктора со скуки».

Но то время прошло. И теперь оправдываться я не собираюсь. Мои работы и репутация говорят сами за себя.

Я сажусь в кресло у окна с видом на густой лес, где за стеклом чернеют стволы вековых елей. Из приоткрытого окна слышно, как ветер шевелит сухую хвою. Привычно достаю телефон из кармана и открываю приложение.

Соцсети — моя тёмная сторона. Днём я режу лица. Ночью — смотрю на то, как их уродуют другие. Пестрящая лента пролетает перед глазами бесконечной чередой. Губы, подбородки, талии, выточенные липосакцией до неестественных пропорций. Всё искусственное и одинаковое. Только имена под фотографиями отличают их друг от друга. Я смотрю на эти лица, и в висках начинает пульсировать.

Я оставляю остывший чай на столик и массирую переносицу пальцами, но боль не уходит. Продолжаю листать. Взгляд цепляется за каждый снимок, и где-то в глубине сознания работает программа, которую невозможно отключить. Этому бы скулы чуть шире, той бы убрать носогубную складку.

Профессиональная деформация.

Стоп.

Палец зависает над экраном.

Кто это?

Я останавливаюсь на фото, даже не поняв сначала, почему. Лента перестаёт скользить. Обычное селфи в зеркале ванной комнаты, такое же, как у миллиона других девушек.

Но это лицо… Оно заставляет меня наклониться ближе к экрану и приблизить снимок.

Живые кости под живой кожей. Мягкие скулы. Круглые, светло-карие глаза, обрамлённые густыми ресницами. Идеально ровный нос. Губы… Тонкая верхняя, чуть полнее нижняя — пропорция один к полутора. Античные каноны. Если мысленно разделить её лицо вертикальной линией, то обе стороны будут зеркалить друг друга. Полная симметрия.

Я увеличиваю снимок до максимума и вглядываюсь в каждую линию. Даже волосы не тронуты краской — пепельный блонд только подчёркивает безупречность её внешности. Не маска, натянутая на скелет, а живая ткань, которая дышит.

Я вижу это так же чётко, как вижу ошибки на рентгеновских снимках.

Профиль открыт, и я погружаюсь, как в трясину.

Блогер. Сто тысяч подписчиков. Бессмысленные посты о жизни — что ела, где была, о чём думала. Но в каждом — это лицо. Идеальное лицо.

Я листаю её страницу двадцать минут. Может, тридцать. Я потерял счёт. И, продолжая просматривать снимки, каждый раз я нахожу новые детали.

Внимание привлекает один пост. Незнакомка окружена кучей коробок. Она стоит в центре этого хаоса, улыбается в камеру, и её лицо кажется почти неуместным на фоне общего беспорядка. Глаза пробегаются по тексту под фото. Покупка квартиры. Она недавно переехала, пишет, что хотела бы почувствовать себя самостоятельной, но мама всё равно звонит каждые три часа и спрашивает, поела ли она.

Следом — снимок с видом из окна, где в кадр попала вывеска мексиканского ресторана.

Я тут же открываю карту. Ресторанов с таким названием оказывается три в нашем городе.

Но я попадаю с первого раза.

Восемь минут езды на мотоцикле.

Чёрт.

Вокруг аватарки появляется надпись: пользователь начал прямой эфир. Заметит ли она меня среди кучи других зрителей? Сотни, а может, тысячи имён мелькают в чате, и моё затеряется среди них, как капля в океане. Но удержаться невозможно. Я нажимаю на экран раньше, чем успеваю себя остановить.

Эфир открывается. Из динамиков доносится нежный голос, и это первое, от чего я перестаю дышать. В меру звонкий, мягкий, с лёгкой хрипотцой, которая появляется, когда она смеётся. Каждый звук, слетающий с розовых губ, завораживает. Я смотрю на неё, а она даже не подозревает о моём пристальном внимании. В статике она кажется ещё лучше.

Палец тянется к экрану. Я провожу по изображению, и на секунду во мне просыпается глупая надежда, что если нажать сильнее, я смогу вживую прикоснуться к тёплой коже. Всё вокруг погружается во мрак и перестаёт существовать. Только её идеальное лицо, пьянящий голос, милая улыбка. Я сижу в этой темноте и смотрю на свет, который идёт из телефона.

Покой нарушен.

Я отключаю эфир и кладу телефон на колени экраном вниз. Допиваю остывший чай одним глотком. Встаю рывком, иду в ванную и включаю воду. На этот раз — ледяную. Стою под ней, пока струи хлещут по плечам, и пальцы не начинают неметь. Закрываю глаза, но её лицо не идёт из головы.

Кто ты? Как тебя зовут? Откуда ты такая идеальная?

Я выключаю воду, смирившись, что вода не смоет навязчивых мыслей. Смотрю на себя в зеркало — мокрого, с застывшим лицом, с глазами, которые никогда не загорались.

— Ты сдурел, Восс, — говорю я себе, когда в голове мелькает идея. — Тебе правда это надо?

Но я уже знаю ответ. И быстро набираю сообщение в социальной сети.

Я найду её. Для того, чтобы убедиться, что она так же совершенна вживую. И если она и правда соответствует стандарту Восс…

Она станет тем идеалом, который я так долго искал.

Dopamine (Дофамин) — мотивирует, вызывает удовольствие, усиливает предвкушение награды, формирует привычки.

II

Куча не разобранных коробок по всей квартире мозолит глаза — портит весь вид, который я себе так тщательно рисовала в голове. Я стою в дверях гостиной и обвожу взглядом эти картонные горы. У меня уже давно зреет мыль снять видео про своё новое красивое жильё. Но разбирать вещи нет абсолютно никакого желания. Честно говоря, даже подступиться к первой коробке — уже подвиг.

Надо будет на днях попросить маму и сестёр помочь с этим.

О собственной квартире я мечтала давно. Чтобы всё было исключительно по моему вкусу: мягкая обивка мебели, пушистые ковры повсюду, множество подушек, всё в разных пастельных тонах. И пусть теперь это помещение больше смахивает на плюшевый островок рая, где можно в прямом смысле словить сахарную кому от ванильности — зато он мой.

Ничего не надо делить, ни с кем не надо договариваться. Без двух надоедливых старших сестёр, которые вечно суют нос, и родителей с их гиперопекой, от которой иногда хочется выть. В этой квартире я могу просто лежать на полу и смотреть в потолок, и никто не спросит, почему я не занята делом.

Взрослая жизнь — это когда ты сама выбираешь, какой хлеб купить в магазине, а потом забываешь его съесть, и он плесневеет на столешнице. Никто не прочитает лекцию о том, как ты не бережёшь продукты. Потому что это мой хлеб и моя плесень. Никто не придёт и не начнёт переставлять кружки в шкафу так, как считает правильным. Не спросит, почему я не вытерла пыль и не выбросила мусор. В этом есть что-то приятное.

Открываю холодильник, разочарованно смотрю на пустые полки и снова закрываю. Прохожу в гостиную, падаю на диван и поджимаю под себя ноги. В воздухе танцуют пылинки. Такая тихая свобода.

Мама продолжает звонить каждые три часа, будто у неё встроенный таймер в голове. Она никогда не рассказывает о себе — только вздыхает в трубку и задаёт одни и те же вопросы. Но мне нравится, что ей не всё равно. В этом есть своя странная безопасность.

Через полчаса начнётся прямой эфир. Я транслирую реальную жизнь без напускного пафоса. Если всё слишком гладко, зрители либо решают, что ты врёшь, либо злятся от зависти. Я не хочу ни того, ни другого. Мне важно принятие. Чтобы меня ценили за то, что я такая же, как они. Пусть это и не совсем так.

Я останавливаюсь перед зеркалом в прихожей и поправляю волосы. Провожу пальцами от корней к концам, сбивая укладку, — нужно, чтобы локоны казались чуть растрёпанными, будто я только что встала и даже не смотрела в зеркало. Хлопковую рубашку сминаю в пальцах, пуговицы застёгиваю через одну, оставляя ключицы открытыми. Я переоделась уже пять раз, прежде чем нашла нужный баланс.

Затем приступаю к подготовке. Штатив для телефона ставлю у окна, разворачиваю лампу так, чтобы свет падал на стену, которую я украсила семейными фотографиями и гирляндами. Проверяю зарядку — семьдесят два процента. Хватит на час эфира, точно. Смахиваю пыль с объектива пальцем, делаю шаг назад и встаю в кадр.

Нажимаю кнопку «Прямой эфир».

— Всем привет! — я улыбаюсь в камеру той самой улыбкой, которая нравится подписчикам. Не слишком широкой, не слишком натянутой.

Через три секунды появляются первые зрители. Пять, десять, двадцать.

— Сегодня у меня не очень продуктивный день, — говорю я в телефон, не читая комментарии, потому что они только начали появляться. — Съездила в магазин, купила крупу и овощи. Не спрашивайте, что я буду из этого готовить, потому что я сама не знаю.

«Ты такая красивая!»

«Какие милые фонарики на фоне! Мне нужна ссылка!»

Комментарии летят быстрее, чем я успеваю их читать. Текст мелькает в чате сплошным потоком — вопросы, сердечки, смеющиеся смайлы, длинные сообщения, которые обрываются на середине.

Я смотрю в экран и ловлю взглядом отдельные фразы, выхватываю их из этой каши, как нитки из клубка.

Кто-то просто отправляет сердечки, заполняя экран розовыми значками. А один постоянный зритель спрашивает про книгу, которую я порекомендовала на той неделе. Я нашла её по отзывам и вовсе не читала сама. Приходится ответить уклончиво и перевести тему.

Мне нравится, что меня слушают. Когда в ленте комментариев мелькает: «Ты стала для меня примером», «Спасибо, что учишь себя любить», — я чувствую тепло, разливающееся под рёбрами. В эти секунды я верю, что всё это не зря.

Аудитория в курсе высокого положения моей семьи. Трудно оставаться незамеченной, когда в один период лицо папы мелькало в каждой новости, а мама то и дело рассказывала журналистам обо мне. Но я смогла убедить зрителей, что я обычный человек. Что деньги на счету не делают меня особенной. И они поверили.