Истории дедушки Матвея

— Почему так страшно? — спросила Маринка.

— А потому, — вздохнул дед, — что кто на тот луг зайдёт — не всякий вернётся. А кто вернётся — не всякий живым останется.

И он начал рассказ.

Это давняя история, девоньки. Ещё моя бабка сказывала, что луг тот не простой. Когда-то, в стародавние времена, было там поле битвы. Две рати сошлись, бились насмерть, и кровь рекой лилась. Много народу полегло. И души тех воинов, говорят, не успокоились. Так и остались на том лугу. Невидимые, но чуемые.

А после, когда кости истлели, земля жирная стала, травы буйные пошли. И такая на том лугу красота сделалась — глаз не оторвать. Люди сперва боялись, а потом стали ходить. Девки цветы собирать, парни гулять, дети играть. И ничего вроде.

А потом началось.

— Что началось? — прошептала Алёнка.

— А то, — дед понизил голос. — Стали люди пропадать. Уйдут на луг — и нет их. Ищут-ищут, а найти не могут. А через месяц-другой найдут. На самом лугу, в траве, будто спят. Только холодные уже.

— И много таких было? — спросила Маринка.

— Много, — кивнул дед. — И девки, и парни, и старики даже. Никого луг не жалел.

Он помолчал, затянулся трубкой.

А самые страшные случаи, девоньки, с теми были, кому травинка дорогу показала.

— Травинка? — удивилась Алёнка. — Как это?

— А вот так, — ответил дед. — Говорят, что на том лугу есть особые травинки. Одна на тысячу. Если на неё наступить или мимо пройти, она вдруг начинает клониться. Показывает направление. Будто дорогу указывает.

— Кому показывает?

— А тому, кто её видит, — усмехнулся дед невесело. — И если человек пойдёт туда, куда травинка показывает — пропал. Потому что ведёт она не к выходу, а в самую глубь луга. В самое сердце. Откуда нет возврата.

— А почему она это делает? — спросила Маринка.

— А кто ж её знает, — развёл руками дед. — Может, души тех воинов так играют. Может, сам луг заманивает. Может, просто судьба.

Он помолчал, глядя на темнеющее небо.

— Я вам расскажу, девоньки, про одну девушку. Настю. Она у нас в деревне жила, красавица была, умница. И жених у неё был, Тихон. Любили они друг друга, свадьбу готовили. А за неделю до свадьбы пошла Настя на луг цветов нарвать для венка.

— И что? — выдохнули девчонки.

— И не вернулась, — тихо сказал дед. — Искали её всем миром, три дня ходили по лугу, кричали, аукали — нет Насти. А на четвёртый день нашли. Сидит в траве, в самом центре луга, и улыбается. Глаза открытые, а сама холодная. И рядом с ней травинка одна. Длинная, высокая, стоит, колышется. Будто смеётся.

— И что с Тихоном стало?

— А Тихон после того случая сам не свой ходил. Всё на луг смотрел, всё туда тянуло. Люди его отговаривали, не пускали. А он в одну ночь ушёл. Тайком. И тоже пропал. Нашли через месяц, рядом с тем же местом, что и Настю. Лежит, будто спит и обнимает её. И травинка та над ним качается.

Дед перекрестился.

— С той поры то место и прозвали Лугом отчаяния. Потому что отчаялись те, кто туда ушёл. И те, кто их искал.

— А другие случаи были? — спросила Алёнка.

— Были, — кивнул дед. — Много. Про деда одного рассказывали. Пошёл он на луг травы для скотины накосить. Косит, косит, а сам не замечает, что всё дальше вглубь заходит. А когда опомнился — кругом одна трава, неба не видать, солнце зашло. И тропинки назад нет. Так и пропал. Нашли через неделю, с косой в руках.

— А травинка?

— И травинка была, — кивнул дед. — Рядом с ним. Указывала куда-то в пустоту.

Он помолчал, затянулся трубкой.

— Самый страшный случай, девоньки, с бабой Степанидой был. Она у нас знахаркой слыла, травы собирала, людей лечила. И вот пошла она на луг за какой-то особой травой. Долго её не было, уж думали — пропала. А она вернулась. Вечером, под самую ночь.

— И что? — спросила Маринка.

— А то, что не помнила она ничего, — ответил дед. — Где была, что делала — отрезало. Только травинку в руке сжимала. Ту самую, что дорогу показывает. Разжали ей пальцы — а травинка та шевелится, будто живая. И указывает прямо на Степаниду.

— И что дальше?

— А дальше Степанида через месяц померла, — вздохнул дед. — Ни с того ни с сего. Здоровая была, крепкая, а померла. И перед смертью всё на луг смотрела и шептала: «Зовёт, зовёт, зовёт…»

За окнами вдруг сверкнула молния, и через мгновение громыхнуло так, что стены задрожали. Девчонки взвизгнули, прижались к деду.

— Не бойтесь, — сказал он. — Это гроза. А луг сейчас дождь поливает. Травы напоит, цветы вырастит. И травинки те свои заговоры шепчут.

— А они живые? — спросила Алёнка. — Травинки?

— Живые, — пожал плечами дед. — Это души тех, кто на лугу остался. Ждут, когда кто-то новый придёт, чтобы показать дорогу. Дорогу в никуда.

Он погладил внучек по головам.

— Я вам что скажу, девоньки. Если когда на луг пойдёте — никогда не ходите одни. И всегда запоминайте дорогу назад. А если увидите травинку, что на вас указывает — не смотрите на неё. Отворачивайтесь и уходите. Бегом уходите. Потому что она вас уже выбрала.

— Выбрала? — испугалась Маринка.

— Да, — кивнул дед. — Каждая такая травинка — это чья-то душа. И она ищет, кого бы позвать. Кто пойдёт за ней — тот ей и станет.

— Кем станет?

— Травинкой, — просто сказал дед. — Будет на лугу расти, ветром качаться, новых путников заманивать. Пока кто-то не придёт и не освободит.

— А как освободить?

— А никак, — развёл руками дед. — Не знаю я такого способа. Может, и нет его. Может, они там навеки.

Гроза разыгралась не на шутку. Молнии сверкали одна за другой, гром гремел так, что закладывало уши. В избе стало темно, хоть глаз выколи, только лампадка перед иконами мерцала тусклым огоньком.

— Дедуль, — прошептала Алёнка, — а сейчас, в грозу, на лугу страшно?

— Страшно, — ответил дед. — Сейчас они там ходят. Все, кто не вернулся. Ходят по лугу, ищут дорогу домой. А дороги нет. Только травинки качаются, указывают в пустоту.

— И мы их не видим?

— Не видим, — кивнул дед. — А они нас видят. И помнят. И ждут, когда кто-то из своих придёт. Чтобы показать дорогу. Ту самую, откуда нет возврата.

Он перекрестился и добавил:

— Вы это запомните, девоньки. Луг тот красивый, да обманчивый. Как жизнь. Кажется, что всё хорошо, что цветы, что травы, что счастье. А на самом деле — отчаяние. И если не знать, куда идёшь, можно заблудиться навеки.

— А ты был на том лугу? — спросила Маринка.

— Был, — нехотя признался дед. — Один раз. Молодой был, глупый. Пошёл с парнями за грибами, да заплутал. Вышел на луг. Красота такая, что дух захватывает. Иду, смотрю по сторонам, а сам не замечаю, что всё дальше и дальше захожу.

— И что?

— А то, — усмехнулся дед, — что вдруг вижу: травинка передо мной клонится. Прямо на меня указывает. Я на неё посмотрел — и будто голос услышал. Тонкий такой, жалобный: «Иди сюда, иди, тут хорошо, тут покой…» И ноги сами понесли.

— А как же ты спасся?

— А собака, — улыбнулся дед. — Собака наша, Жучка. Она за мной увязалась, хоть я и не брал. И вдруг как залает, как заскулит, как начнёт меня за штаны тянуть обратно! Я опомнился, гляжу — а вокруг уже сумерки, и трава стеной стоит, и неба не видать. Если бы не Жучка, так бы и остался там.

— А Жучка?

— А Жучка потом три дня болела, — вздохнул дед. — Видно, тоже силу ту на себя приняла. Но выжила. И меня вытащила. — С той поры я тот луг обхожу за версту. И вам наказываю.

Гроза постепенно стихала. Молнии сверкали всё реже, гром уходил за горизонт. За окнами зашумел дождь — спокойный, ровный, убаюкивающий.

— Спите, девоньки, — велел дед. — Утро вечера мудренее.

Девчонки залезли на полати, укрылись тулупом. Аленка долго не могла уснуть — всё думала о луге, о травинках, о том, как легко заблудиться в красоте. И о том, что самое страшное — это когда красота зовёт, а дороги назад нет.

Перед сном она прошептала молитву — за себя, за Маринку, за деда, за всех, кто когда-то заблудился на том лугу и остался там навеки.

И ей показалось, что сквозь шум дождя она слышит тихий, печальный шепот тысяч травинок, качающихся на ветру.

— Мы ждём, — шептали они. — Мы ждём. Мы ждём…

Часть вторая

Купальские огни…

Посвящается самой короткой ночи в году. Тем, кто не боится жечь костры на берегу, плести венки и искать цветок папоротника. И тем, кто знает: в эту ночь ничего не даётся даром.

И котику. Который, может быть, в эту ночь видел во сне волшебные огни.

Лето в наших краях короткое, но жаркое. Дни длинные, а ночи… ночи летом самые короткие. Особенно одна ночь — с шестого на седьмое июля, когда Иван Купала гуляет.

— Вот это ночка, девоньки, — говорил дед Матвей, глядя на закат, который в эту пору длился бесконечно долго. — Самая страшная и самая волшебная. Всё, что в другое время спрятано, в эту ночь наружу лезет. И травы разговаривают, и вода с огнём мирятся, и нечисть гуляет — любо-дорого.

Аленка с Маринкой уже знали: если дед заводит разговор про Купалу, значит, будут истории особенные. Не такие, как зимой, когда за окнами метель и холодно. Летние истории — они другие. В них и жара, и духота, и такая красота, что дух захватывает, а потом вдруг — обернётся эта красота чем-то таким, что волосы дыбом.

— В эту ночь, — продолжал дед, — можно найти цветок папоротника. Только никто не находил. А кто находил — тот не рассказывал. Потому что цена у такого цветка — жизнь. Или душа. Или что ещё дороже.

Он раздувал самовар, хотя на улице стояла духота, и чай пить совсем не хотелось. Но дед знал: в любую погоду горячий чай с травами — это и лекарство, и защита.

— Ну, слушайте, — сказал он, разливая чай по кружкам. — Про свечи, что в эту ночь зажигают, и про камни, что желания исполняют. Только запомните: в Купальскую ночь ничего просто так не даётся. За всё платить надо.

И луна за окном поднималась огромная, жёлтая, и костры на реке уже зажигали, и девки венки плели, и где-то в лесу — дед знал — уже начинали свои игры те, кого люди не видят, но кто видит всех.

Купальская свеча

Тот вечер был особенным. За окнами сгущались сумерки, пахло молодой травой и речной свежестью, а в избе дед Матвей затеял странные приготовления — достал с полки старую, почерневшую от времени свечу, поставил её на стол и долго смотрел, не зажигая.

— Дедуль, — первой не выдержала Алёнка, — что это за свеча? Такая старая, страшная.

— Не страшная, девонька, — ответил дед задумчиво. — А памятливая. Эта свеча, может, старше меня будет. И хранит она в себе много чего. Особенно сегодня.

— А что сегодня? — насторожилась Маринка.

— Сегодня ночь на Ивана Купалу, — тихо сказал дед. — Самая короткая ночь в году. Самая волшебная. И самая опасная.

Он помолчал, погладил свечу узловатыми пальцами и начал рассказ.

Про Купальскую ночь, девоньки, вы, поди, слышали. Когда травы особой силой наливаются, когда огонь и вода враждуют и мирятся, когда нечисть гуляет да людей пугает. Но есть в эту ночь одна тайна, о которой мало кто знает. Тайна купальской свечи.

— А что за свеча? — спросила Алёнка.

— А вот слушайте, — дед понизил голос. — Было это давно, ещё до революции. Жил в нашей деревне мужик, Еремеем звали. Одинокий, неженатый, вроде и не старый ещё, а всё один да один. Работал на огороде, в лес за грибами ходил, а по вечерам сидел на завалинке, глядел на закат и вздыхал.

— А почему он один был? — спросила Маринка.

— А потому что любил одну девушку, ещё смолоду, — ответил дед. — Любил сильно, да не сложилось. Она за другого вышла, потом померла в родах. А Еремей так и остался бобылём. Всё её вспоминал, всё ждал, может, во сне придёт.

И вот однажды, перед самой Купальской ночью, пошёл Еремей в лес за хворостом. Ходил, ходил, забрёл в самую чащу, куда никогда раньше не заходил. И видит — под старой сосной, в корнях, что-то блестит. Пригляделся — свеча. Восковая, длинная, тонкая, и не пожелтела даже, будто её только что сделали.

— Откуда она там взялась? — удивилась Аленка.

— А никто не знает, — пожал плечами дед. — Может, кто потерял давным-давно. Может, сама выросла из земли. Всякое в лесу бывает.

Еремей свечу подобрал, повертел, понюхал — воском пахнет, старым, мёдом да травами. Решил: пригодится. Положил в карман и пошёл домой.

А на следующий день как раз Купальская ночь наступила. Сидит Еремей вечером на крыльце, темнеет уже, костры вон за рекой зажигают, девки хороводы водят, парни через огонь прыгают. А ему не до веселья — тоска гложет. Вспомнил он свою любовь, зажмурился, а когда открыл глаза — свеча та самая в руке оказалась. Сама, видать, из кармана вылезла.

— А он что? — спросила Маринка.

— А он подумал: дай зажгу, — усмехнулся дед. — Всё равно ночь волшебная, может, чудо какое случится. Взял кресало, высек огонь, зажёг свечу.

И тут, девоньки, такое началось…

Дед замолчал, затянулся трубкой. Девчонки затаили дыхание.

— Свеча та, — продолжал он, — загорелась не жёлтым огнём, а синим. Синим-синим, как васильки во ржи. И пламя не дрожит, не колышется, а стоит ровно, будто нарисованное. А от этого пламени свет пошёл такой, что всё вокруг озарилось — и двор, и огород, и лес вдалеке.

И вдруг видит Еремей: идут к нему люди. Много людей, вереницей, от самого леса. Идут не спеша, тихо, и лица у них… лица знакомые.

— Кто это был? — прошептала Аленка.

— А это, девонька, те, кого уже нет, — ответил дед. — Умершие. Все, кого Еремей знал: родители его, соседи старые, друзья детства. И она тоже. Любовь его, Марья. Идёт в белом платье, как в тот день, когда её хоронили, и улыбается.

Еремей сперва испугался, хотел свечу задуть, да рука не поднимается. А они подходят ближе, ближе, и Марья говорит: «Не бойся, Еремеюшка. Это свеча купальская, она раз в году зажигается. И кто её зажжёт, тот может с мёртвыми поговорить. На одну только ночь».

И стали они говорить. Всю ночь напролёт. Еремей спрашивал, Марья отвечала. Про то, как ей там, на том свете, про то, что она его помнит и ждёт. Про то, что когда-нибудь они встретятся, но не сейчас, не скоро.

А под утро, когда первые петухи запели, свеча догорела и погасла сама собой. И все видения исчезли.

Только Марья на прощание рукой махнула и сказала: «Береги свечу, Еремеюшка. На следующий год опять зажжёшь. Но помни: три раза только можно. А на четвёртый… на четвёртый она тебя к себе заберёт».

— И что, он зажигал ещё? — спросила Маринка.

— Зажигал, — кивнул дед. — Два раза. На следующий год и через год. И каждый раз Марья приходила, говорила с ним, утешала. А на третий раз сказала: «Больше не жги, Еремеюшка. Один год остался. Если на четвёртый зажжёшь — не отпущу. Со мной останешься навеки».

Еремей послушался. Спрятал свечу в сундук и больше не зажигал. А через много лет, перед смертью, отдал её мне. Сказал: «Матвей, сохрани. Может, кому пригодится. Только предупреди: три раза всего. На четвёртый — заберёт».

— И что, ты хранишь? — спросила Алёнка, косясь на свечу.

— Храню, — усмехнулся дед. — Тридцать лет уже храню. И ни разу не зажигал. Боюсь.

— А чего боишься? — удивилась Маринка.

— А того, что увижу, — просто ответил дед. — Тех, кого нет. И не захочу обратно возвращаться. А мне ещё вас растить, внучек.

Он погладил свечу, потом убрал её обратно на полку, в самый тёмный угол.

— А есть ещё одна история, — добавил он тихо, и голос его дрогнул. — Про того, кто не послушался. Вы уж не пугайтесь сильно, но я вам расскажу как было.

— Расскажи! — взмолились девчонки, хотя у обеих уже холодок пробежал по спине.

И дед рассказал.

Жил у нас в деревне парень, Игнатом звали. Молодой, горячий, в приметы не верил, над старухами посмеивался. Узнал он про свечу купальскую, выпросил у меня на один раз. Дай, говорит, дядя Матвей, я с бабкой своей поговорю, она недавно померла, очень соскучился.

— Я его предупреждал, — продолжал дед. — Говорил: три раза только, Игнат. Запомни: три. А он смеётся: «Я один разок, и хватит». Взял свечу, ушёл.

А наутро приходит — лица на нём нет. Губы синие, руки трясутся, и глаза… будто он увидел что-то, чего человеку видеть нельзя. Я его спрашиваю: «Что, Игнат? Что было-то?» А он только головой мотает и шепчет: «Она приходила, дядя Матвей… Как живая… И так смотрела, так смотрела…» И свечу мне отдал, а сам чуть не бегом со двора.

— А потом что было?

— А потом, — дед затянулся трубкой, и огонёк её в темноте показался красным, как глаз, — через год, день в день, опять пришёл. Только теперь он уже не смеялся. Исхудал весь, под глазами круги чёрные, и взгляд такой, будто его кто за горло держит. «Дядя Матвей, — говорит, а голос глухой, не его, — дайте ещё разок. Я не могу так больше. Она во сне приходит. Каждую ночь зовёт. Я слышу её шаги за спиной, когда один в избе сижу. Дайте, Христом Богом молю».

Я ему: «Не дам, Игнат. Это второй раз будет. Останется один — и хватит. Бросай ты это дело». А он как закричит: «Не могу я бросить! Вы не понимаете! Она… она мне показывает, как там… как там хорошо. Тихо, спокойно, и она рядом. Я без неё теперь как в могиле». Дал я ему свечу, дурак старый. Ушёл он.

Вернулся наутро — а на нём живого места нет. Бледный, как полотно, и глаза ввалились. И молчит. Только когда я у него свечу забирал, он вдруг вцепился в неё и прошептал: «Она велела в третий раз прийти. Сказала: придёшь — и мы вместе будем. Навсегда». Я у него свечу силой вырвал и говорю: «Третий раз — ещё можно, Игнат. Но четвёртый — смерть. Запомни. Приходи через год, попрощаешься. Но на четвёртый, слышишь, не смей!» Он только кивнул, как пьяный, и ушёл, шатаясь.

А на следующий год, в Купальскую ночь, когда за окнами всё затихло, даже собаки не лаяли, слышу — стучат. Тихо так, будто не человек, а ветка в окно бьёт. Открываю — Игнат. Только я его еле узнал. Стоит на пороге — прозрачный весь, будто тень. И глаза светятся. Не радостью, а каким-то синим светом, как у той свечи. И улыбается жутко, спокойно так, будто уже не здесь.

«Дядя Матвей, — говорит, а голос у него стал тихий-тихий, как ветер на погосте. — Дайте свечу. Третий раз. Я только попрощаться. И всё. Обещаю».

У меня сердце зашлось от страха, но дал. Он ушёл в ночь, и мне показалось, что вокруг него темнота сгустилась, и шаги его звучали не по земле, а будто по воде — глухо, без эха. А наутро он вернул свечу. Сам принёс, положил на крыльцо, потому что в избу зайти не смог — его в дверях словно не пускало что-то. И сказал, глядя мимо меня, в пустоту: «Всё, дядя Матвей. Я её отпустил. Она сказала — жди теперь. Год жди».

— И что, пришёл? — спросила Маринка одними губами.

— Пришёл, — дед перекрестился. — Ровно через год. В самую глухую полночь. Я не спал, чуял. Вдруг слышу — не стук, а будто кто-то ладонью по двери провёл, как прощаясь. Я встал, открыл — а на пороге Игнат. Только это был уже не Игнат. Лицо спокойное, но чужое, будто восковая кукла. И от него холодом веяло, как из погреба. И пахло от него… сырой землёй и старым воском.

«Дядя Матвей, — говорит, и голос его прозвучал сразу отовсюду, будто не он один говорил, а ещё кто-то из-за его плеча. — Дайте свечу. Четвёртый раз. Я за ней пришёл».

Я заплакал, но отдал. Потому что понял: не отдам — он и без свечи уйдёт, только хуже будет. Может, дверь выломает. А может, и меня с собой позовёт. Игнат взял свечу, поклонился, и тут я заметил, что у него на шее следы, будто пальцы чьи-то синие. А он улыбнулся и говорит: «Она меня уже обнимала. Теперь навсегда».

И ушёл. В темноту. И шагов его не было слышно, будто земля их глотала. Только свеча в его руке зажглась сама собой — синим, мёртвым светом — и поплыла над тропинкой к лесу.

Больше его никто не видел. Искали — не нашли. Только через месяц, на том самом месте, где он свечу зажигал, нашли его шапку. И рядом — огарок свечи. Четвёртый. И на огарке том — следы зубов. Будто он его грыз перед смертью. Или не он.

— А он сам? — прошептала Маринка.

— А он, видать, там остался, — сказал дед. — С ней. С бабкой своей. Или с кем она его позвала. Кто ж теперь разберёт.

В избе повисла тяжёлая тишина. За окнами уже совсем стемнело, и где-то вдалеке, за рекой, замелькали огоньки купальских костров. Дед подошёл к окну, долго смотрел на них.

— Сегодня ночь, — сказал он тихо. — Купальская. Самая короткая. Самая волшебная. И самая опасная.

— Дедуль, — спросила Алёнка, — а свеча та… она у тебя?

— У меня, — кивнул дед. — Лежит на полке, ждёт.

— А ты её больше никому не дашь?

— Никому, — твёрдо сказал дед. — Хватит. Двух дураков научил, третьего не будет. Пусть лежит, пока не истлеет.

Он отошёл от окна, сел на лавку, притянул внучек к себе.

— А вы, девоньки, запомните накрепко, — сказал он строго. — Никогда не играйте с Купальской ночью. Не гадайте на суженого, если не готовы его увидеть. Не ищите цветок папоротника — не найдёте, только заблудитесь. И свечей старых не зажигайте. Никогда. Потому что не знаете, кого позовёте.

— А кого можно позвать? — спросила Маринка.

— А кого позовёте, тот и придёт, — усмехнулся дед. — Может, любовь. Может, смерть. Может, того, кого давно нет. И не всякий обратно уйдёт.

Он перекрестил внучек и велел спать.

Девчонки залезли на полати, долго ворочались, прислушиваясь к звукам за окнами. Там, за рекой, пели песни, смеялись, прыгали через костры. А здесь, в избе, было тихо, только лампадка мерцала да дед Матвей сидел у окна, глядя на огни и о чём-то думал.

Алёнка уже засыпала, когда ей показалось, что на полке, в самом тёмном углу, что-то засветилось. Тускло, синевато, будто свеча зажглась сама собой. Она хотела крикнуть деда, но сон сморил её раньше.

А утром, когда она проснулась, свеча лежала на том же месте. Тёмная, холодная, безжизненная. И только маленькая капелька воска на донышке блестела, будто вчерашняя слеза.

Или показалось.

Камень счастья

В тот вечер дед Матвей заметил, что внучки его чем-то взбудоражены. Переглядываются, перешёптываются, а в глазах — огоньки любопытства, которые дед хорошо знал.

— Ну, чего вы там, сороки? — спросил он, раскуривая трубку. — Выкладывайте, что за новости.

Алёнка с Маринкой переглянулись, и старшая решилась:

— Дедуль, а правда, что в лесу есть камень, который счастье даёт? Кто до него дотронется в правильный день, тому всю жизнь удача будет?

Дед Матвей поперхнулся дымом, закашлялся и уставился на внучек так, будто они спросили, где клад разбойников зарыт.

— И откуда вы про это знаете? — спросил он строго.

— Мальчишки рассказывали, — пискнула Маринка. — Будто есть такой камень, в самой чаще, и если в ночь на Ивана Купалу к нему прийти и руку приложить, то весь век счастливым будешь.

— А ещё говорили, — добавила Алёнка, — что многие ходили, да не все вернулись. А кто вернулся, те потом жалели.

Дед долго молчал, глядя на огонь. Потом вздохнул тяжело и начал:

— Эх, девоньки, девоньки. И откуда мальчишки только всё знают? Ладно, слушайте. Только потом не говорите, что не предупреждал.

И он поведал историю про Камень счастья.

Есть в нашем лесу, в самой глухой чаще, один валун. Большущий, с избу размером, темно-серый, мхом поросший. Стоит он там испокон веку, никто не знает, откуда взялся. Одни говорят, упал с неба, другие — из-под земли вылез, третьи — что это языческое капище древнее.

И верят люди, что камень тот не простой. Есть у него сила. Великая сила. Но только в одну ночь в году — в ночь на Ивана Купалу, когда травы цветут по-особенному и нечисть гуляет.