Истории дедушки Матвея

Истории дедушки Матвея

Татьяна Карташева

© Татьяна Карташева, 2026

ISBN 978-5-0070-3609-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ИСТОРИИ ДЕДУШКИ МАТВЕЯ

Сборник деревенских легенд, рассказанных долгими вечерами

ОТ АВТОРА

Дорогой читатель,

эта книга родилась из одного очень долгого и тёплого разговора. Из зимних вечеров, из запаха печки, из света лампадки перед иконами. Из страха, который почему-то хочется слушать снова и снова. И из любви — огромной, бесконечной, той, что согревает даже в самую лютую стужу. А ещё в ней живёт один котик. Самый храбрый, самый любимый. Он слушал эти истории, выздоравливал и верил в чудо. И оно случилось. Садись поудобнее, укутайся в плед. За окнами пусть воет ветер или шелестит листва — неважно. Важно, что сейчас мы вместе. И двери в избу деда Матвея открыты для тебя. С теплом и верой в чудеса, Твой рассказчик

ПРОЛОГ

Посвящается всем, кто любит долгими зимними вечерами забираться с ногами на тёплую печку, укутываться в плед и слушать.

Слушать, как за окнами воет метель, как потрескивают дрова, как тихий голос рассказывает истории — страшные, но почему-то такие уютные.

И конечно, котику. Который всегда рядом.

Зимними вечерами, когда за окнами завывает метель, а сумерки сгущаются так рано, что кажется — ночь никогда не кончится, в деревне нашей есть один особенный дом. Стоит он на пригорке, у самого леса, с резными наличниками и старой, покосившейся трубой, из которой всегда вьётся дымок. В этом доме живёт дед Матвей.

У деда Матвея руки в мозолях, борода седая, а глаза — молодые, с хитринкой. Сидит он обычно на лавке у печки, трубку покуривает, а рядом, на полатях, укутавшись в один тулуп на двоих, пристроились внучки его — Алёнка да Маринка. Старшей, Алёнке, двенадцать, она уже всё понимает, но всё равно боится и слушает, затаив дыхание. Младшей, Маринке, десять, она ещё верит в чудеса и потому каждому слову деда внимает без оглядки.

А говорит дед Матвей истории. Страшные, жуткие, от которых мурашки по коже бегут и хочется залезть под одеяло с головой. Но при этом почему-то тянет слушать ещё и ещё.

— Это не я рассказываю, — часто говорит он, поглаживая бороду. — Это жизнь рассказывает. А я так, передатчик. Мне мои деды рассказывали, им их деды, и так до самых древних времён. А вы теперь слушайте да запоминайте. Может, и вам когда рассказывать придётся.

И текут долгими зимними вечерами истории одна за другой. Про тех, кто ходит по берегу озера, про тех, кто живёт в лесу, про тех, кто приходит с того света. И кажется, что за стенами избы, в темноте, всё это и вправду есть. Ходит, бродит, дышит. Ждёт.

А ты, читатель, заходи в избу. Садись рядом с девчонками, слушай. Только тихо, не мешай. Дед Матвей начинает…

Часть первая

Когда снег растаял…

Посвящается весне — обманчивой, тревожной, но такой долгожданной. Тем, кто умеет слышать знаки, даже когда природа просыпается и кажется, что всё страшное осталось в зимней спячке.

И котику. Который учится заново лакать из шприца и не сдаётся.

Весна в наших краях никогда не приходит тихо. Сначала долго капает с крыш, потом шумят ручьи, потом земля парит, и вдруг — в одно утро — всё зацветает. И кажется: ну вот, отжили страхи, отшумели метели, можно вздохнуть спокойно.

— А вы думаете, девоньки, что страшные истории только зимой бывают? — усмехнулся как-то дед Матвей, глядя, как за окнами тает последний снег. — Нет, касатки. Весна, она коварная. Вроде и тепло, и солнышко, а нечисть тоже просыпается. Зимой она спит глубоко, под снегом, а весной — вылезает, отряхивается и начинает свои дела.

Алёнка с Маринкой переглянулись. Обычно дед начинал рассказывать, когда за окнами темнело рано, а тут — солнце ещё светит, сосульки плачут, а он уже про нечисть заговорил.

— Это потому, — продолжал дед, будто услышав их мысли, — что весной границы тают. Как снег. И то, что зимой было надёжно спрятано, может наружу выйти. Или наоборот — человек может туда зайти, куда не следовало.

Он помолчал, раскуривая трубку, хотя на улице было тепло и дым от трубы поднимался прямо в голубеющее небо.

— Вот слушайте. Есть истории, которые именно весной случаются. Когда снег вдруг среди тепла выпадает — не к добру это. Когда реки просыпаются — не только вода в них течёт, но и то, что в воде зимовало. И сны весной особенные снятся — вещие, тревожные.

Девчонки придвинулись ближе, хотя на дворе стоял ясный апрельский день.

— Не бойтесь, — улыбнулся дед. — Весной бояться поздно. Весной надо слушать и запоминать. Потому что если пропустишь знак — весной он громче всего говорит. И он начал рассказывать…

Пришёл снег

В тот день было тепло. По-настоящему тепло, по-весеннему. Снег почти стаял, на пригорках показалась первая зелень, солнце припекало так, что сосульки звонко падали с крыш, разбиваясь на тысячу хрустальных осколков. Алёнка с Маринкой выбежали во двор без валенок, в одних галошах, и носились по лужам, визжа от восторга.

— Весна! Весна пришла! — кричала Маринка, подставляя лицо солнцу.

Дед Матвей сидел на завалинке, щурился на солнышко и улыбался в усы. Хорошо. Тепло. Жить можно.

А к вечеру всё переменилось.

Сначала потянуло холодом. Резко так, будто кто-то открыл огромную дверь в погреб. Потом небо, чистое и голубое, начало затягивать серой мутью. А потом повалил снег.

— Деда! — закричала Алёнка, вбегая в избу. — Деда, снег пошёл! Весной! Снег!

Дед Матвей, который дремал на печи, вдруг резко сел, стукнувшись головой о притолоку. Лицо его побелело.

— Что? — переспросил он хрипло. — Снег, говоришь?

— Да! Большими хлопьями! Всё белое уже!

Дед сполз с печи, накинул тулуп и выскочил на крыльцо. Алёнка с Маринкой выбежали следом.

И правда — снег валил стеной. Крупный, мокрый, он ложился на молодую траву, на набухшие почки деревьев, на первые одуванчики. Через полчаса всё вокруг стало белым-бело, будто и не было никакой весны.

— Красиво как, — прошептала Маринка, ловя снежинки ладошкой.

— Не красиво, — тихо сказал дед. — Страшно.

— Почему страшно? — удивилась Алёнка. — Обычный снег. Весной тоже бывает.

— Бывает, — кивнул дед. — Только не просто так. Не к добру это, девоньки. Ох не к добру.

Он повернулся и пошёл в избу, тяжело ступая по свежему снегу. Девчонки переглянулись и побежали за ним.

В избе дед долго молчал. Сидел у печки, глядел на огонь, и лицо у него было такое, будто он призрака увидел. Наконец Маринка не выдержала:

— Дедуль, ну скажи! Что случилось? Почему снег страшно?

Дед перекрестился на иконы и начал:

— Есть, девоньки, давнее поверье. Когда весна уже пришла, тепло установилось, а тут вдруг снег — значит, природа плачет. Значит, чует она беду. Большую беду. И предупреждает нас.

— Какую беду? — прошептала Алёнка.

— Всякую, — вздохнул дед. — Войну, мор, пожар, смерть чью-то. Много раз так было. Я сам помню.

И он начал рассказывать.

Первый раз я такой снег увидел, когда мне годов десять было. Весна стояла тёплая, дружная, всё цвело. А тут — снег. Валил, как сейчас, стеной. А через неделю война началась. Первая мировая. Моего отца забрали, и он не вернулся.

Второй раз — в тридцать третьем. Тоже весна, тепло, а тут снег. А через месяц в деревне мор начался. Люди умирали как мухи. Полдеревни выкосило.

Третий раз — в сорок первом. Я уж взрослый был. Снег выпал в мае, всё побил, все посадки. А через месяц — война. Опять война. Великая Отечественная.

Дед замолчал, затянулся трубкой. Руки его дрожали.

— А после войны ещё раз был. В пятьдесят шестом. Тоже снег, тоже весной. А через три дня наша Харитона громом убило. Прямо в поле. Шёл мужик, и тут гроза среди ясного неба, и молния. Насмерть.

— И всегда? — спросила Маринка. — Всегда после снега беда?

— Всегда, — кивнул дед. — Не сразу, но всегда. Потому что снег этот не простой. Это слёзы природы. Она чует, что случится, и плачет. А мы, люди, её слёзы видим, да не всегда понимаем.

Он помолчал, глядя на огонь.

— Я вам расскажу, девоньки, одну историю. Про нашу соседку, бабу Глашу. Царствие ей небесное.

И он поведал эту историю.

Было это лет сорок назад. Жила в нашей деревне баба Глаша, старенькая уже. И был у неё сын единственный, Николай. Он в городе работал, приезжал редко. А баба Глаша его очень ждала, каждое воскресенье на дорогу выходила, глядела, не идёт ли.

И вот как-то весной, в мае, выпал снег. Как сейчас, стеной. Баба Глаша вышла на крыльцо, посмотрела на снег и заплакала. Соседки к ней: «Ты чего, Глаша? Снега не видела?» А она говорит: «Это не просто снег. Это к беде. Чую я, с Колькой моим что-то случится».

И точно. Через три дня пришла телеграмма: Николай погиб на работе. Упал с высоты. Разбился насмерть.

— И она знала? — прошептала Алёнка.

— Знала, — кивнул дед. — Сердце материнское чует. И снег тот чуял.

Потому и выпал.

Он вздохнул, перекрестился.

— С той поры я на такой снег всегда молюсь. Чтобы пронёс беду мимо. Чтобы не к нам, не к нашим.

За окнами всё валил и валил снег. В избе стало темно, хоть глаз выколи. Дед зажёг лучину, подбросил дров в печку.

— Дедуль, — спросила Маринка тихо, — а сейчас? Сегодня? Тоже к беде?

— Не знаю, дочка, — честно ответил дед. — Может, к беде. Может, просто природа капризничает. Но лучше быть начеку.

Он помолчал, потом добавил:

— Я вот что думаю. Может, это не к большой беде, а к маленькой. К кому-то из наших. Может, кто-то заболеет, или поссорится, или потеряет что. Надо быть добрее сегодня. И осторожнее.

Он поглядел на внучек, погладил их по головам.

— Вы сегодня никуда не ходите. Сидите дома. И молитесь. Мало ли что.

Девчонки послушно залезли на полати, укрылись тулупом. Дед ещё долго сидел у окна, глядел на падающий снег и шептал молитву.

А ночью Алёнка проснулась оттого, что кто-то плакал. Тихо так, жалобно. Она прислушалась — нет, не в избе. Снаружи. Будто сама земля плачет под снегом.

— Деда, — позвала она шёпотом. — Ты слышишь?

— Слышу, — ответил дед из темноты. — Это она. Природа плачет. Не к добру.

Они долго лежали, слушая этот тихий, щемящий плач. А под утро снег кончился. Выглянуло солнце, и через час от белого покрывала не осталось и следа. Только лужи побольше стали да ручьи погромче журчали.

А к вечеру пришла весть: у Витьки Семенова, того самого, что про всё на свете знал, мать померла. Внезапно, ночью. Сердце остановилось. И никто не знал, что она болела, а она, оказывается, давно уже маялась, да никому не говорила.

— Вот оно, — сказал дед, перекрестившись. — Для кого снег выпал. Для неё. Предупредил, а помочь не смог.

Алёнка с Маринкой переглянулись, и обеим стало так жалко Витьку, что слёзы навернулись. Ходил он теперь по деревне сам не свой, молчал и ни с кем не разговаривал. И про истории свои страшные забыл. Надолго ли.

— Дедуль, — спросила Маринка через несколько дней, — а если снег ещё выпадет? Весной?

— Выпадет, — вздохнул дед. — Обязательно выпадет. Не в этом году, так в следующем. Или через десять лет. Природа, она не забывает плакать. И предупреждать.

— А что делать? Как спастись?

— А никак, — развёл руками дед. — Если суждено, то случится. Только молитва да доброта. Может, отмолим, может, пронесёт. Но лучше быть готовым.

Он помолчал, глядя на весеннее небо.

— Я вам что скажу, девоньки. Живите так, будто каждый день последний. Любите друг друга, не ссорьтесь, помогайте ближним. И тогда никакой снег не страшен. Потому что если вы вместе, если вы добрые, то и беда обойдёт стороной. Или не обойдёт, но вы её вместе переживёте.

Он перекрестил внучек и пошёл во двор — смотреть, не побило ли снегом посадки. А девчонки долго ещё сидели на крыльце, глядели на солнышко и думали о том, как хрупка жизнь и как важно ценить каждое мгновение.

И о том, что весенний снег — это не просто каприз погоды. Это напоминание. О том, что мы не вечны. О том, что надо успеть сказать главное. О том, что надо любить.

Пока не поздно.

Выше облаков

В тот вечер было тихо. Необычно тихо для марта, когда ветры гуляют по полям, срывая последний снег, когда капель звенит, а по ночам ещё примораживает. А тут — тишина. Ни ветерка, ни звука. Даже собаки не лаяли, даже печь в избе потрескивала как-то приглушённо, будто боялась нарушить покой.

— Дедуль, — позвала Алёнка с полатей, — а почему сегодня так тихо? Даже жутковато.

Дед Матвей, сидевший у окна, обернулся. Лицо у него было задумчивое, глаза смотрели куда-то вдаль, за тёмный лес, за околицу, туда, где в сумерках угадывался силуэт горы.

— Тишина, девоньки, — сказал он негромко. — Это перед большим. Перед важным. Может, гора зовёт.

— Гора? — переспросила Маринка, приподнимаясь на локте. — Которая Облакоходом зовётся?

— Она самая, — кивнул дед. — Сегодня, видать, её ночь. Ночь, когда можно подняться выше облаков.

Девчонки переглянулись. Про гору эту они слышали, конечно. Кто ж в деревне про неё не слышал? Возвышается она за лесом, невысокая вроде бы, а вершина всегда в облаках. Даже в ясный день, когда небо чистое, на вершине туман стоит. И название у неё древнее — Облакоход. Ходящая в облаках.

— А что там, на вершине? — спросила Алёнка.

— Ничего, — ответил дед. — Туман. И тишина. Такая тишина, какой нигде больше не бывает. Полная. Мёртвая.

Он помолчал, затянулся трубкой.

— А ещё, — добавил он тихо, — говорят, что если подняться на ту гору в полной тишине, ни слова не проронив, ни звука не издав, то на самой вершине, в тумане, можно увидеть их.

— Кого? — выдохнули девчонки хором.

— Тех, кто ушёл, — просто сказал дед. — Родных. Близких. Тех, кого уже нет с нами. Они приходят попрощаться. Или позвать.

И он начал рассказ.

Это древнее поверье, девоньки. Ещё моя прабабка сказывала, что в старину люди специально ходили на Облакоход, чтобы увидеть умерших. Не всех подряд, а только тех, кого сильно любили, по ком сердце болело. Поднимались на гору в тишине, терпели, не говорили ни слова, каким бы трудным ни был путь. И на вершине, в тумане, они появлялись.

— И что? — спросила Маринка. — Они разговаривали?

— Нет, — покачал головой дед. — Не разговаривали. Они просто стояли и смотрели. А человек смотрел на них. И через этот взгляд всё передавалось: и любовь, и прощение, и прощание. А потом они исчезали. И человек спускался вниз. И жил дальше. Легче.

— А почему легче? — спросила Алёнка.

— А потому что видел, что они есть, — ответил дед. — Что не кончается всё, что душа остаётся. Что свидание ещё возможно.

Он замолчал, глядя на огонь.

— Только не все спускались, — добавил он тихо. — Некоторые оставались.

— Как это — оставались? — испугалась Маринка.

— А вот так, — вздохнул дед. — Слишком сильно хотели остаться с ними. Слишком тянуло. Или тишину не выдерживали, начинали говорить, просить, умолять. И тогда… тогда гора забирала.

— Забирала?

— Да. Человек пропадал. Исчезал. Потом его искали, но находили только одежду. Или ничего не находили. А в деревне потом говорили: «На Облакоходе остался. К своим ушёл».

Дед перекрестился и продолжал:

— Самый страшный случай, девоньки, с нашей соседкой был, с Анной. Лет пятьдесят назад, поди. У неё жених погиб, за неделю до свадьбы. Лошадь понесла, он выпал из телеги и разбился. Анна с той поры сама не своя ходила. Ни есть, ни пить, ни с людьми говорить. А потом собралась и пошла на Облакоход.

— Пошла? — прошептала Алёнка.

— Пошла, — кивнул дед. — Наказала всем не ходить за ней, не искать. Сказала: «Или увижу его, или останусь с ним». Поднялась на гору. И пропала. Три дня её не было. Уж думали, всё, погибла. А на четвёртый день спустилась. Сама не своя.

— Что с ней было? — спросила Маринка.

— А она потом рассказывала, — ответил дед. — Поднялась она на вершину, в туман. Долго стояла, ждала. А потом из тумана вышел он. Её Степан. Молодой, красивый, как живой. Протянул к ней руки и сказал: «Аннушка, пойдём со мной. Там хорошо, там тепло, там мы будем вместе навеки».

И она пошла. Уже шаг сделала, уже руку протянула. А внизу, у подножия горы, петух запел. Вдруг, ни с того ни с сего. Среди дня петух запел. Анна вздрогнула, оглянулась — и видение пропало. Только туман и тишина.

Спустилась она вниз, еле живая. И с той поры зарок дала: никогда больше на гору не ходить. Потому что поняла: если бы не петух, осталась бы там. Навеки.

— А она потом как жила? — спросила Алёнка.

— Долго жила, — усмехнулся дед. — Замуж вышла, детей нарожала, внуков дождалась. А перед смертью, говорят, улыбнулась и сказала: «Встречу. Теперь уж точно встречу».

— А ты сам, деда? — спросила Маринка. — Ты ходил?

Дед долго молчал, глядя в темноту за окном. Потом ответил:

— Ходил, девоньки. Давно, ещё до войны. Мать моя померла, я молодой был, двадцать лет. Так тосковал, что невмоготу стало. И пошёл.

— И что? — выдохнули девчонки.

— Поднялся, — тихо сказал дед. — В тумане. Долго стоял, продрог до костей, но стоял. И она пришла. Мама. Как живая, как будто и не болела, не умирала. Улыбнулась мне и рукой помахала. А потом исчезла.

Он смахнул слезу, навернувшуюся на глаза.

— Я тогда легче стал. Понял, что она там, что ей хорошо. Что не насовсем расстались. И до сих пор так думаю.

— А не страшно было? — спросила Маринка.

— Страшно, — кивнул дед. — Особенно когда вниз спускался. Казалось, что вот-вот позовут обратно. Что она вернётся и скажет: «Останься». Но я молчал и шёл. Потому что знал: мне ещё жить надо.

Он помолчал, затянулся трубкой.

— А один раз, — добавил он, — я слышал, как гора поёт. Давно, ещё парнем. Ночью, ветра не было, а она пела. Тихо так, жалобно. Будто все души, что там остались, голоса подали.

— И что это было?

— А это, видать, к войне, — вздохнул дед. — Через месяц война началась. Гора чуяла.

За окнами стало совсем темно. Луна взошла над лесом, осветила дальний склон Облакохода. Гора стояла тихая, величественная, окутанная вечным туманом.

— Дедуль, — прошептала Алёнка, — а сейчас там кто-то есть? На горе?

— Кто ж его знает, — ответил дед. — Может, есть. Может, наши там, деревенские. Кто не вернулся. Стоят в тумане, ждут.

— Чего ждут?

— Когда свои придут, — просто сказал дед. — Когда увидят их. Когда попрощаются. Или останутся.

Он перекрестился и добавил:

— Я вам что скажу, девоньки. Если когда сильно захотите увидеть тех, кого нет — не ходите. Или ходите, но знайте меру. Потому что гора, она не отпускает. Особенно тех, кто сильно тоскует.

— А как же ты? — спросила Маринка. — Тебя отпустила.

— А я не тосковал, — усмехнулся дед. — Я прощаться ходил. А это разные вещи. Тосковать — значит тянуть к себе, назад, в землю. А прощаться — значит отпускать. Гора это чувствует.

Он погладил внучек по головам.

— И ещё, — добавил он тихо. — Когда пойдёте, молчите. Ни слова. Ни звука. Даже если покажется, что зовут, что машут, что плачут. Молчите. Потому что слово — это мост. Перейдёте — не вернётесь.

В избе повисла тишина. Даже печь перестала потрескивать, будто прислушиваясь. И в этой тишине, откуда-то издалека, с горы, донёсся звук. Тонкий, протяжный, будто много голосов слилось в один.

— Слышите? — прошептал дед. — Поют. Это они. Души.

Девчонки замерли, вслушиваясь. Им казалось, что в этом пении они различают знакомые ноты, родные голоса. Бабушкин, прадедушкин, тех, кого никогда не видели, но кто живёт в их крови.

— Они нас видят? — спросила Алёнка.

— Видят, — ответил дед. — И ждут. Каждую ночь ждут. Но спускаться не будут. Нельзя. Только на горе, только в тумане, только в тишине.

Он встал, подошёл к окну, долго смотрел на гору.

— Когда-нибудь и мы там будем, — сказал он тихо. — Все будем. Там, выше облаков. И будем ждать своих. И петь им.

Он обернулся к внучкам, улыбнулся.

— А пока — живите. Радуйтесь. Любите. И помните: те, кто ушли, они не исчезли. Они просто стали облаками. И смотрят на нас сверху.

— И мы их увидим? — спросила Маринка.

— Увидите, — кивнул дед. — Когда придёт время. Но не торопите его. Жизнь — это дар. Самый главный дар.

Он погасил лучину, и изба погрузилась во тьму. Только лампадка перед иконами мерцала да за окнами сияла гора, окутанная вечным туманом, полная тихих голосов и светлых душ.

Алёнка долго не могла уснуть. Смотрела на гору и думала о тех, кого никогда не видела, но кто живёт в её сердце. О прабабушках, прадедушках, о тех, кто строил эту деревню, кто пахал эту землю, кто любил и страдал, рождался и умирал.

И ей казалось, что она слышит их голоса. Тихие, ласковые, они пели ей колыбельную, обещая, что всё будет хорошо. Что они рядом. Что они ждут.

Но не торопят.

Потому что жизнь — это дар.

А встреча — впереди.

Выше облаков.

Вечерняя песня

Весна в тот год выдалась поздняя и холодная. Снег сошёл только к маю, а земля так и не прогрелась — всё дули северные ветры, да по ночам случались заморозки. Чёрное болото, что раскинулось за деревней, у леса, набухло водой, но не цвело, не зеленело — стояло тёмное, гладкое, как зеркало, и тишина над ним стояла мёртвая.

— Не к добру это, — говорили старухи. — Болото молчит — быть беде.

И верно. В ту весну и начались эти истории с песнями.

Дед Матвей в тот вечер был особенно задумчив. Сидел на лавке, глядел в окно, где уже сгущались сумерки, и о чем-то думал тяжёлую думу. Котик дремал на печке, свернувшись клубочком. Алёнка с Маринкой возились на полатях, перешёптывались, но к деду приставать не решались — знали, что если дед молчит, значит, не время.

Наконец Маринка не выдержала:

— Дедуль, а почему Чёрное болото Чёрным зовут? Оно правда чёрное?

Дед очнулся от своих мыслей, повернулся к внучкам, усмехнулся в усы:

— Чёрное, касатка, чёрное. Вода там тёмная, как дёготь, и дна не видать. А кто на дно упадёт — того и не найдут никогда. Засосёт трясина, и поминай как звали.

— А страшно там? — спросила Алёнка.

— Страшно, — просто ответил дед. — Особенно вечерами. Особенно когда песни оттуда слышны.

Девчонки переглянулись. Алёнка насторожилась:

— Песни? Какие песни, деда?

Дед помолчал, поправил лучину, подбросил дров в печку. Огонь весело затрещал, осветив морщинистое лицо, глубокие складки у рта, седые брови.

— Про это, девоньки, не всякий расскажет, — начал он негромко. — Потому что боязно. А я расскажу. Вы уж слушайте, да запоминайте. Может, жизнь спасёт.