Сталкер Артём по прозвищу Тень

И посреди этого многоголосого шума, этой спёртой, насыщенной испарениями духоты, этого человеческого водоворота, где сталкивались судьбы, амбиции, страхи и надежды, сидела она — неподвижная, молчаливая, погружённая в собственные мысли, как в глубокий, тёмный омут. Лира. Она заняла место в самом дальнем, в самом тёмном углу, спиной к капитальной бетонной стене — привычка, выработанная годами жизни в пустоши, привычка, ставшая второй натурой, таким же базовым инстинктом, как дыхание. Никогда не садиться спиной к открытому пространству. Всегда контролировать вход. Всегда знать, кто приближается. Перед ней на шершавой, исцарапанной ножами столешнице стояла кружка с травяным отваром — буроватой, горьковатой жидкостью, которая здесь заменяла чай, — но Лира почти не притрагивалась к ней, лишь изредка поднося к губам и делая крошечный глоток. Руки её, всё ещё замотанные полосами относительно чистой ткани, заменявшей бинты, неподвижно лежали на столе. Раны под этими импровизированными повязками саднили и пульсировали тупой, ноющей болью, особенно те, что были глубокими, — те, что она, стиснув зубы до хруста в челюстях, залила остатками медицинского спирта, случайно найденного среди рассыпанных, разграбленных товаров её разорённого каравана. Боль от этой процедуры была такой, что перед глазами вспыхивали и рассыпались разноцветные искры, а сознание на мгновение мутилось, словно воздух над раскалённым асфальтом. Но она терпела. Она многое, невыразимо многое терпела в последние дни — дни, которые слились для неё в один бесконечный, мучительный переход.

Путь от мёртвой обсерватории до Сухого Лога занял у неё почти четверо полных суток — четверо суток одиночества, страха и изнурительного, выматывающего физического напряжения. Она шла пешком, ведомая лишь приблизительными ориентирами, которые назвал тот странный человек — Тень, — держась самого края пустыни, где спекшаяся, оплавленная земля переходила в более привычную, хотя и не менее опасную равнину. Она обходила стеклянные волны — те самые застывшие гребни, что издалека напоминали море, схваченное морозом в одно мгновение, — тратя на обходы драгоценные часы. Ночевала она в развалинах — жалких, продуваемых всеми ветрами остовах зданий, где каждый шорох, каждый скрип оседающих конструкций заставлял сердце сжиматься в ледяной комок. Один раз ей пришлось прятаться — забиться в узкую щель между рухнувшими бетонными плитами, молясь всем богам, чтобы её не учуяли, — от стаи мутировавших крыс, тварей размером с некрупную собаку, с голыми, покрытыми язвами хвостами и горящими в темноте красными глазами; к счастью, стаю влекла какая-то другая добыча, и они пронеслись мимо её укрытия шуршащей, попискивающей волной, даже не замедлив хода. В другой раз она едва не провалилась в яму, умело замаскированную сухой травой и ветками, — старую, осыпавшуюся воронку неизвестного происхождения, на тёмном дне которой что-то мерцало, пульсировало, переливалось неестественным, гнилостно-зелёным светом. Инстинкт, тот самый, что заставлял её садиться спиной к стене, крикнул ей: «Не смотри, не приближайся, не выясняй, что это такое». И она подчинилась этому внутреннему голосу без колебаний — просто обошла проклятое место по широкой дуге и пошла дальше, считая шаги, чтобы занять мозг хоть какой-то деятельностью и не позволить ему соскользнуть в бездну отчаяния.

И всё это время — все эти бесконечные часы под равнодушным небом, под палящим солнцем, под холодным светом звёзд — она думала о нём. О человеке, который материализовался из ниоткуда, спас её от неминуемой, мучительной смерти и ушёл, даже не обернувшись, словно сделал нечто совершенно обыденное, рутинное, не стоящее благодарности. Его образ стоял у неё перед глазами с поразительной, фотографической чёткостью: измождённое, изрезанное морщинами лицо, которое, казалось, помнило все страдания мира; глубоко запавшие глаза, в чёрной глубине которых она не смогла прочесть ни страха, ни злобы, ни радости — ничего, кроме вселенской, неизбывной усталости и странного, пугающего, почти нечеловеческого спокойствия; его голос — хриплый, глухой, надтреснутый, звучащий так, словно он давно разучился разговаривать и теперь заново, с мучительным трудом вспоминал каждое слово, каждую фонему; его движения — экономные, выверенные до микрона, лишённые какой-либо суеты, движения машины, идеально настроенной на выполнение одной-единственной функции: выживать. И то, как он стрелял — это она вспоминала чаще всего, прокручивая сцену в памяти снова и снова. Два выстрела — два трупа, две тяжёлые туши, рухнувшие на спекшуюся землю. Ни одного лишнего движения. Ни одной лишней, потраченной впустую пули. Каждая пуля нашла свою цель с абсолютной, математической точностью. Кто он такой? Этот вопрос пульсировал в её сознании, как заноза в воспалившейся ране, пока она брела через пустошь, пока пряталась от тварей, пока считала шаги, чтобы не сойти с ума от одиночества и горя. Кто он? Мутант, притворяющийся человеком? Призрак, порождённый радиацией и больной фантазией? Или, быть может, ангел, ниспосланный каким-то забытым божеством? Она не находила ответа, и эта неопределённость мучила её едва ли не больше, чем физическая боль.

— Эй, девочка! — грубый, пропитанный самогоном голос вырвал её из вязкой трясины задумчивости. Она вздрогнула, моргнула и подняла глаза. Перед ней, возвышаясь над столом подобно старому, кряжистому дереву, стоял один из торговцев — пожилой мужчина с седой, окладистой бородой, одетый в добротный, видавший виды кожаный жилет поверх свитера грубой, домашней вязки, который когда-то, вероятно, был серым, но теперь приобрёл неопределённый, буровато-землистый оттенок. В руке он держал пузатую глиняную кружку, от которой исходил резкий, сивушный дух самогона. Глаза его, бледно-голубые, выцветшие, смотрели на Лиру с цепким, оценивающим любопытством. — Ты из Южного каравана, верно? Я видел твою повозку, когда вы выезжали из Предгорья. Старая такая, с синим тентом. Где остальные? Где мужики-то?

Лира молчала. Она не хотела говорить. Ей казалось, что слова, которые ей придётся произнести, будут иметь вес — неподъёмный, свинцовый вес реальности, который, будучи высказанным вслух, сделает произошедшее окончательным, необратимым. До тех пор, пока она не рассказала никому, смерть отца, дяди, их спутников оставалась чем-то эфемерным, дурным сном, от которого можно проснуться. Слова застревали в горле, как рыбьи кости, и каждое причиняло боль. Но старик смотрел на неё выжидающе, не собираясь уходить, да и другие посетители бара — люди с грубыми, обветренными лицами, искалеченными пустошью и тяжёлой жизнью, — начали оборачиваться в её сторону, прислушиваться, затихать. Люди в пустоши любили истории. Любили жадно, ненасытно, особенно страшные, особенно кровавые, особенно чужие. Чужая беда, как ни цинично это звучит, была для них способом отвлечься от собственных страхов, способом убедить себя в том, что их собственная жизнь не так уж плоха, способом ощутить мимолётное, стыдное, но такое тёплое чувство облегчения: «Слава богам, это случилось не со мной».

— Их больше нет, — сказала она наконец. Голос её прозвучал глухо, но на удивление твёрдо, без дрожи, без истерических ноток.

В баре стало заметно тише. Не то чтобы наступила абсолютная, гробовая тишина — картёжники в углу всё так же перешёптывались и хлопали картами по столу, бармен всё так же монотонно гремел стаканами, а в дальнем конце кто-то закашлялся надсадно и долго, — но разговоры за соседними столами стали более приглушёнными, напряжёнными, словно люди инстинктивно снизили громкость, чтобы не пропустить ни слова.

— Как это — нет? — спросил кто-то из глубины зала, из густого, пропитанного дымом полумрака, и голос этот прозвучал требовательно, почти раздражённо. — Ты что говоришь-то такое?

— Псы, — сказала Лира, и слово это упало в тишину, как камень в болото. — Мутировавшие псы. Они напали ночью, на стоянке. Это было... мы не успели среагировать. Они появились из темноты, сразу со всех сторон. Мы не успели даже оружие схватить...

Она замолчала, потому что перед глазами снова вспыхнули те кошмарные, хаотичные образы: лязг зубов, захлёбывающийся лай, крики боли, искажённое ужасом лицо отца в неверном свете костра. Пальцы её непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, и один из порезов на тыльной стороне руки, самый глубокий, открылся — сквозь серую, запылённую ткань бинта начало медленно проступать тёмное, влажное пятно. Она даже не заметила этого, не почувствовала новой боли — слишком много боли она чувствовала сейчас внутри.

— Все погибли, — продолжила она, справившись с голосом. — Отец. Мой дядя. Ещё трое наших спутников. Все, кто был в караване. Я одна... я каким-то чудом запуталась в старой проволоке, в колючей проволоке, которая там валялась. Там была какая-то старая ловушка. Я зацепилась, не могла выбраться, висела над землёй. И это меня спасло. Псы не могли меня достать. Они прыгали, пытались допрыгнуть, но не могли. А потом... потом они просто ждали. Я видела их глаза в темноте. Они ждали, когда я свалюсь. Или когда проволока порвётся.