Сталкер Артём по прозвищу Тень

— Мой брат туда ушёл. В Стеклянную пустыню. Два месяца назад. Он тоже был сталкером, как и вы. И не вернулся. Ни слуху, ни весточки, вообще ничего. Может быть... если вы его встретите... или узнаете что-то... — Она дотронулась до своей щеки, проведя пальцем от виска к уголку рта. — У него шрам. Вот здесь. Старый, ещё детский, мы с ним в детстве подрались, я его камнем... Он говорил, что это его счастливый шрам. Может, он ещё жив. Может, вы его найдёте.

Она полезла в карман своей залатанной куртки и вытащила что-то, завёрнутое в грязную тряпицу. Протянула Артёму — рука дрожала, но взгляд был решительным, почти отчаянным, как у человека, который ставит всё на последнюю карту.

— Вот. Это амулет. Он говорил, что он приносит удачу. Я знаю, вы, наверное, не верите в такое. Но я верю. И он верил. Возьмите его. Может, он вам поможет. Может, он приведёт вас к Илье.

Артём медлил. Он стоял и смотрел на этот свёрток в протянутой руке, и внутри него что-то шевелилось — не мысли, не чувства, а скорее тени тех и других. Он не верил в амулеты. Не верил в удачу. Не верил в судьбу и высшие силы. Но в глазах этой девочки было что-то такое, что напоминало ему о давно забытом. О том, как он сам когда-то верил. В отца, который обещал вернуться и не вернулся. В мать, которая улыбалась и говорила, что всё будет хорошо, хотя вокруг рушился мир. В людей, которые казались добрыми, пока не показывали свою истинную сущность. Эта девочка верила, что её брат жив. И эта вера была такой хрупкой и такой сильной одновременно, что он не мог её разрушить. Не мог просто развернуться и уйти.

Он протянул руку и взял свёрток. Развернул тряпицу — внутри оказалась маленькая фигурка, вырезанная из кости: птица с расправленными крыльями. Грубая работа — видно, что резали обычным ножом, без специальных инструментов, — но в ней чувствовалась какая-то энергия, какая-то забота, вложенная в каждый срез. Птица рвалась в небо, которого никогда не видела. Птица, рождённая в грязи и темноте, мечтала о полёте.

— Спасибо, — прошептала Лина. И прежде чем Артём успел что-либо сделать — кивнуть, моргнуть, подать хоть какой-то знак, — она развернулась и быстро, почти бегом, спустилась по лестнице и растворилась в тумане. Только стук шагов по металлическим ступеням ещё несколько секунд эхом разносился по пустым улицам.

Артём остался один. Он повертел фигурку в пальцах — она была тёплой, словно хранила тепло рук, которые её держали. Птица смотрела на него пустыми глазницами, и в её молчании было что-то такое же непостижимое, как и в его собственном. Он спрятал фигурку в нагрудный карман, рядом с сердцем. Легла она удобно, словно всегда там и была.

Ночь опустилась на Котлован быстро — здесь, в низине, окружённой холмами, темнело раньше, чем на равнине. Артём вернулся в свой барак, зажёг огарок свечи, поставил его в консервную банку. Колеблющийся огонёк осветил убогую обстановку, отбросил причудливые тени на ржавые стены. Он сел на матрас и принялся перебирать снаряжение — методично, тщательно, как всегда. Разложил патроны по подсумкам. Проверил «Глок» — ещё раз, хотя знал, что он в идеальном состоянии. Осмотрел противогаз, данный Михеем, — понюхал резину, проверил клапаны, протёр стёкла. Уложил в рюкзак сухпай, флягу со спиртом, бинты, аптечку, дозиметр. Сверху положил запасную одежду — тонкую, но тёплую куртку из верблюжьей шерсти, добытую когда-то давно у мёртвого караванщика. Карту, которую дал Крот, он изучил ещё раз, запомнил маршрут, прикинул время. Идти предстояло дня три-четыре, если без задержек. Но в Стеклянной пустыне задержки были неизбежны.

Потом, когда все дела были переделаны, он достал из-под подушки книгу. Это был старый, потрёпанный томик в твёрдой обложке, с выцветшим золотым тиснением: «Атлас звёздного неба». Он нашёл её много лет назад, в развалинах публичной библиотеки, в мёртвом городе, названия которого он уже не помнил. Книга лежала под обломками стеллажа, чудом уцелевшая, лишь немного подпалённая по краям. Он взял её тогда просто так, без всякой цели, — может быть, потому что картинки были красивые. А потом, читая её при свете костра, в долгих одиночных рейдах, он открыл для себя целый мир. Оказывается, там, за жёлто-серым пологом облаков, существовали звёзды. Тысячи звёзд, миллиарды, рассыпанные по чёрному бархату космоса. Галактики, туманности, планеты. Бесконечность, в которой Земля была лишь пылинкой. Это потрясло его тогда — не масштабом, не величием, а тем, что где-то там, возможно, есть миры, где нет радиации. Где нет мутантов. Где нет людей вроде Крота и изгоев вроде него самого. И эта мысль стала для него своеобразным якорем — когда становилось совсем невыносимо, он вспоминал о звёздах. О том, что даже если эта планета умерла, вселенная продолжает жить.

Сейчас он не читал книгу. Он просто держал её в руках, ощущая шероховатость обложки, вдыхая запах старой бумаги и плесени. Она была его талисманом, его настоящим амулетом — в отличие от костяной птицы, которую дала Лина. Книга не обещала удачи. Она просто напоминала о том, что есть вещи больше, сильнее, вечнее, чем этот мир. И это помогало.

Свеча догорела и погасла, утонув в лужице расплавленного воска. Темнота стала полной, абсолютной — такой бывает только в бараках Котлована по ночам, когда не светит луна и не горят фонари. Артём лёг на матрас, закрыл глаза, но спать не торопился. Он слушал. Ветер завывал в щелях, стучал оторванным листом железа где-то на крыше, приносил далёкие звуки — лай мутировавших собак, скрип деревьев, чей-то плач или смех. Звуки в Котловане были обманчивы — никогда нельзя было сказать наверняка, плачет ли ребёнок в соседнем бараке или это кричит ночная тварь, подкравшаяся к границе посёлка. Но Артём привык. Он различал эти звуки, как музыкант различает ноты. Это была симфония мира, в котором он жил, — траурная, минорная, но единственная доступная.

Завтра на рассвете он уйдёт. Снова наденет противогаз, забросит за плечо рюкзак, поправит кобуру. Пройдёт по спящим улицам, никем не замеченный, как и положено тени. От него не будут ждать прощальных слов — потому что он никогда их не говорил. От него не будут ждать возвращения — потому что никто, кроме Михея, не верил, что он возвращается. Он просто исчезнет, растворится в жёлтом тумане, и жители Котлована, проснувшись, увидят лишь пустой барак и подумают: «Тень ушёл. Может, навсегда. Может, и хорошо».

Он усмехнулся в темноте — беззвучно, одними губами. Усмехнулся своей судьбе, своей роли живого инструмента, своему одиночеству. А потом закрыл глаза и всё-таки провалился в сон — глубокий, тяжёлый, без сновидений. Последняя ночь перед дорогой. Последняя ночь в Котловане — возможно, последняя вообще.

И где-то на грани сна и яви, перед тем как окончательно отключиться, он подумал о птице в нагрудном кармане, об её костяных крыльях, расправленных для полёта, который никогда не состоится, о девушке по имени Лина, которая верила, что её брат жив, о звёздах, которых он никогда не увидит. И о том, что, возможно, завтра, в Стеклянной пустыне, его ждёт не только смерть, но и ответ. Или хотя бы покой. Этого было достаточно, чтобы заснуть.

Глава 2. Эхо в песке

Границу Стеклянной пустыни он пересёк на рассвете третьего дня пути. До этого были двое суток однообразного, выматывающего перехода через буферную зону — холмистую местность, поросшую жёстким, как проволока, кустарником цвета пепла. Кустарник этот хрустел под ногами, ломался с сухим треском, и идти через него было всё равно что продираться сквозь гигантскую металлическую щётку. Несколько раз Артём натыкался на старые воронки — одни были заполнены мутной, маслянистой водой, от которой поднимался едкий пар, другие обнажали слои грунта, спекшиеся в монолитную массу. Он обходил их стороной, сверяясь с картой и стрелкой дозиметра, которая уже начала подрагивать, отклоняясь от нулевой отметки.

На ночлег он останавливался в развалинах — сначала это была покосившаяся автозаправка с выбитыми стёклами и скелетом легкового автомобиля, вросшего в асфальт, потом — остатки фермерского дома, от которого остались только фундамент и часть стены с дверным проёмом, ведущим в никуда. Он спал урывками, по два-три часа, привалившись спиной к рюкзаку и положив пистолет на колени. Сон был поверхностным, тревожным — любой шорох, любой порыв ветра выдёргивал его обратно в реальность, заставляя вслушиваться в тишину, которая здесь никогда не была полной.

А на третий день кустарник кончился. Просто оборвался, словно кто-то провёл невидимую черту, за которой не росло ничего. Земля под ногами стала твёрдой, спекшейся, покрытой сетью мелких трещин. И вскоре началось стекло.

Сначала это были просто отдельные вкрапления — маленькие, с ноготь величиной, прозрачные камешки, поблёскивающие в утреннем свете. Артём нагнулся, поднял один, повертел в пальцах. Края были острыми, как бритва, — он порезался бы, если бы не плотные перчатки. Это был обычный кварцевый песок, который когда-то, в результате невообразимого жара, расплавился и застыл, превратившись в аморфную стеклянную крошку. Чем дальше он шёл, тем больше становилось этих вкраплений, тем крупнее они делались, пока наконец не слились в сплошной покров.

И тогда он увидел её по-настоящему.

Стеклянная пустыня расстилалась перед ним до самого горизонта — бескрайняя, переливающаяся, мёртвая. Она не была плоской, как можно было бы ожидать. Жар, породивший её, был такой силы, что земля плавилась и текла, как воск, а потом застывала волнами, гребнями, причудливыми завихрениями. Казалось, будто кто-то огромный смял поверхность планеты, как сминают лист бумаги, а потом окунул её в расплавленное стекло и оставил остывать. Волны эти были разной высоты — от небольших, по щиколотку, до настоящих гребней в человеческий рост и выше, с острыми, как лезвия, краями.

Солнце, поднявшееся над горизонтом, играло на этих стеклянных волнах, преломлялось, разбивалось на тысячи осколков, создавая иллюзию движения. Пустыня дышала, пустыня жила своей собственной, неорганической жизнью. Артём стоял на краю этого великолепия и чувствовал, как внутри него поднимается что-то среднее между восхищением и ужасом. Красота здесь была нечеловеческой, чуждой — такой красивой могла быть только смерть, когда ей надоело притворяться уродливой и она решила показать своё истинное лицо.

Он поправил лямки рюкзака, проверил крепление противогаза на поясе — пока что он не надевал его, воздух на границе был ещё терпим, хотя язык уже ощущал металлический привкус, верный признак повышения фона. Дозиметр на запястье щёлкал мерно, с интервалом примерно в две секунды. Пока приемлемо. Дальше будет хуже.

И он шагнул вперёд.

Звук, с которым его ботинки опустились на стеклянную поверхность, был ни на что не похож. Хруст — слишком слабое слово. Это был именно тот звук, которого он ожидал и которого боялся: звонкое, пронзительное крошево, словно он шёл не по земле, а по горе битой посуды. Каждый шаг рождал целую симфонию треска, скрежета, звона, и звуки эти разносились по пустыне далеко, очень далеко — здесь, на открытом пространстве, где не было ни стен, ни растительности, ни чего-либо ещё, что могло бы поглотить эхо.

Эхо. Вот что было хуже всего. В Стеклянной пустыне у звуков была своя, особая жизнь. Каждый хруст под подошвой множился, отражался от стеклянных волн, возвращался искажённым, наслаивался сам на себя, создавая иллюзию того, что кто-то идёт рядом. Или сзади. Или спереди. Артём несколько раз ловил себя на том, что оборачивается, проверяя, нет ли кого за спиной, хотя разумом понимал: это всего лишь акустический обман. Но инстинкты, отточенные годами выживания, не слушались разума. Они кричали: «Ты не один! Опасность! Обернись!»

Он шёл уже около трёх часов, когда понял, что пора сделать привал. Не потому что устал — он мог идти и дольше, — а потому что нужно было переосмыслить маршрут. Карта Крота была неточной, она давала лишь общие ориентиры, а реальная пустыня оказалась сложнее. Волны стекла создавали лабиринт, в котором легко было заблудиться. К тому же многие из них были коварны: сверху казались монолитными, а на деле под ними были пустоты, промоины, и, наступив на такую, можно было провалиться в яму, утыканную острыми, как копья, осколками.

Он нашёл относительно ровную площадку — стеклянное плато, приподнятое над окружающей местностью метра на два, — и забрался на него. Отсюда открывался хороший обзор. Сел, не снимая рюкзака, только ослабив лямки, достал флягу с водой. Вода была тёплой, с металлическим привкусом, но это не имело значения. Он пил медленно, маленькими глотками, экономя каждую каплю. Кто знает, сколько ещё идти. Кто знает, найдётся ли здесь вода вообще.

Дозиметр на запястье щёлкал чаще — уже раза три в секунду. Фон поднимался. Артём чувствовал это не только по прибору, но и по знакомому ощущению внутри — гул, который всегда жил в нём, стал громче. Он словно резонировал с излучением, отзывался на него, как камертон на звук той же частоты. Это не было больно — пока. Боль придёт позже, как всегда. Сейчас это было просто напоминание: ты на заражённой территории, ты в опасности, ты не должен здесь находиться. Но он здесь находился. И пойдёт дальше.

Он уже собирался встать и продолжить путь, когда услышал это.

Сначала ему показалось, что снова эхо. Какой-то тонкий, едва различимый писк на границе слышимости. Но этот звук отличался от всех прочих. Он не был случайным, не был порождён ветром или оседающим стеклом. В нём чувствовался ритм. Рисунок. Почти мелодия.

Артём замер. Все его чувства обострились до предела, как это бывало в моменты смертельной опасности. Зрение, слух, обоняние — всё работало на полную мощность, сканируя окружающее пространство. Он медленно, очень медленно повернул голову, пытаясь определить источник звука.

Звук доносился откуда-то слева, из-за высокого стеклянного гребня, который напоминал застывшую волну цунами. Он был неровным, прерывистым — то затихал почти до нуля, то усиливался, становился пронзительнее. И к нему присоединились другие. Ещё один писк, чуть ниже тоном. Потом третий, четвёртый. Они сплетались в странную, диссонирующую гармонию, от которой почему-то начинали ныть зубы и вибрировать где-то в глубине черепа.

Артём знал этот эффект. Он сталкивался с ним раньше, не здесь — в других местах. Инфразвук. Или ультразвук. Или их комбинация. Что-то такое, что человеческое ухо не воспринимает напрямую, но что воздействует на нервную систему, вызывая тревогу, головную боль, панику. Шептуны. Так их называли сталкеры, которые бывали в этих краях. Мутировавшие грызуны, когда-то — обычные суслики, в изобилии водившиеся в этих степях. Теперь — хищники, охотившиеся стаями и способные парализовать жертву своим криком.

Он не видел их, но знал, что они где-то рядом. И знал, что они уже заметили его. Шептуны были слепы — их глаза атрофировались за ненадобностью в этом сверкающем аду, где солнечный свет, отражённый от стекла, выжигал сетчатку. Но слух их был невероятно острым. Они слышали шаги своей добычи за сотни метров, слышали стук сердца, ток крови по венам. И сейчас они пели — пели свою парализующую песню, которая должна была превратить его в беспомощную, застывшую статую, не способную ни убежать, ни сопротивляться.

Артём не стал ждать, пока песня достигнет полной силы. Он действовал быстро, но без суеты — каждое движение было выверенным, точным, как у хирурга во время операции. Снял рюкзак, положил на стекло. Расстегнул боковой карман, достал то, что искал: моток тонкой стальной проволоки, которую он всегда носил с собой именно для таких случаев, и несколько пустых гильз. Ещё — маленький, плотно запечатанный пакетик с чёрным порохом, который он использовал для переснаряжения патронов.

Писк становился громче. Он уже не был на границе слышимости — он проникал в голову, резонировал в носовых пазухах, заставлял вибрировать барабанные перепонки. Артём чувствовал, как мышцы шеи начинают деревенеть, как замедляется реакция. Шептуны приближались.

Он высыпал порох на стекло тонкой дорожкой. Закрепил проволоку между двумя гильзами, вбитыми в трещины стекла, как колышки. Натянул так, чтобы она вибрировала при малейшем прикосновении. Достал из кармана маленький кремень и огниво. И стал ждать.

Ждать пришлось недолго. Первый шептун показался из-за стеклянного гребня — маленький, не больше кошки, с голой, розоватой кожей, просвечивающей так, что были видны внутренние органы. Глаз у него не было — только впадины, затянутые плёнкой. Но пасть... пасть была огромной, непропорционально большой для такого тела, усеянной мелкими, как иглы, зубами. И эта пасть издавала тот самый звук, который парализовал жертву.

За первым последовали другие. Артём насчитал восемь, потом двенадцать, потом сбился. Они выходили из укрытий медленно, неуверенно — они чуяли добычу, но не могли её «увидеть» своим ультразвуковым зрением, потому что добыча замерла и превратилась в неподвижный объект. Шептуны ориентировались на движение и тепло. И Артём дал им и то, и другое.

Он чиркнул огнивом. Искра упала на пороховую дорожку. Та вспыхнула мгновенно, с громким шипением и облаком едкого дыма. Вспышка — яркая, как маленькое солнце, — осветила стеклянные волны. И почти сразу же сработала ловушка: проволока, нагретая огнём, завибрировала, ударилась о гильзы, и те зазвенели — пронзительно, громко, на той самой частоте, которую шептуны использовали для охоты.

Эффект превзошёл ожидания.

Восприятие шептунов, настроенное на ультразвук, оказалось их уязвимостью. Усиленный резонансом стекла, звон гильз ударил по ним, как кувалда. Стая взорвалась хаосом. Грызуны заметались, сталкиваясь друг с другом, кусая воздух, теряя ориентацию. Их собственный писк превратился в визг боли и паники. Некоторые пытались бежать, но врезались в стеклянные стены, резали об них свою нежную кожу, оставляя на прозрачной поверхности тёмные, дымящиеся следы.

Артём не стрелял. Он стоял и смотрел, как его враги уничтожают сами себя. Выстрелы здесь, в этой звонкой пустыне, были бы слышны на многие километры. А кто ещё мог услышать их — этого он не знал и проверять не хотел. Поэтому он просто ждал, пока последний шептун, обезумевший, истекающий кровью, не рухнул на стекло и не затих.

Тишина наступила так же внезапно, как начался шум. Только ветер посвистывал в стеклянных лабиринтах да эхо последних звуков медленно умирало где-то вдали. Артём выждал ещё минуту, две. Потом подошёл к ближайшему трупу, присел на корточки, рассмотрел. Шептун был омерзителен и одновременно жалок. Создание, рождённое новым миром, — хищник, идеально приспособленный для убийства, но уязвимый перед собственным оружием. Это было в каком-то смысле символично. Или иронично. Он так и не научился различать эти понятия.

Собрав свои вещи — проволоку, гильзы, остатки пороха, — он закинул рюкзак на плечо и продолжил путь. Трупы шептунов он оставил там, где они лежали. Пустыня сама позаботится о них — солнце выжжет, ветер высушит, время превратит в пыль. Всё в этом мире рано или поздно становилось пылью.

Солнце поднялось выше, и пустыня изменилась. Утренние золотистые тона сменились ослепительно-белыми, режущими глаз даже сквозь прищуренные веки. Свет отражался от стекла, преломлялся, создавал мириады бликов, которые плясали в воздухе, как рой светлячков. Артём достал из рюкзака самодельные очки — две полоски тёмного пластика, скреплённые проволокой, — и надел их. Стало немного легче, но всё равно через час-другой такой ходьбы начинала болеть голова.

Он шёл, стараясь держаться теневой стороны высоких гребней, где солнечные лучи не были такими прямыми. Компас в этих местах работал плохо — электромагнитные поля пустыни искажали его показания, стрелка то крутилась как бешеная, то замирала в неестественном положении. Приходилось ориентироваться по карте и по солнцу — грубо, приблизительно, но для опытного сталкера этого было достаточно.

Он думал об обсерватории. О бункере под ней. О том, что там может быть. Документы, о которых говорил Крот, — исследования по очистке от радиации. Если они действительно существуют, если технология работает... Это изменило бы всё. Не для всех — Артём не питал иллюзий насчёт того, что Крот поделится находкой с остальным миром. Но для него самого это могло бы стать спасением. Или хотя бы отсрочкой приговора, который он носил в себе.

А ещё он думал о том, что Крот сказал напоследок: «Там есть что-то ещё». И Михей говорил почти то же самое: «То, что мы там видели, не описать и не забыть». Что они имели в виду? Аномалии? Мутантов? Или что-то иное, чему нет названия в человеческом языке? Скоро он узнает. Эта мысль не пугала его, но и не радовала. Она просто была — как есть всё в его жизни.

К середине дня жара стала невыносимой. Стекло раскалилось так, что через подошвы ботинок чувствовался жар. Воздух дрожал над поверхностью, искажая перспективу, создавая миражи — озёра воды, которые исчезали при приближении, города с башнями и шпилями, висящие в небе вверх ногами. Артём знал, что это обман, но всё равно каждый раз, когда очередной мираж появлялся на горизонте, внутри что-то вздрагивало — остатки инстинктов, доставшихся от далёких предков, которые верили, что видят оазис, и шли к нему навстречу смерти.

Он сделал ещё один привал в тени особенно крупного гребня. Гребень этот был не просто стеклянной волной — внутри него что-то было. Артём подошёл ближе, всмотрелся сквозь мутную, пузырчатую толщу. Сначала не понял, что видит. Потом понял — и похолодел, хотя воздух вокруг был раскалён.

Внутри стекла был человек.

Точнее, то, что от него осталось. Скелет, впечатанный в расплавленный кварц, как муха в янтарь. Кости были целыми, но расположены неестественно — позвоночник изогнут под невозможным углом, рёбра разведены в стороны, словно их разорвало изнутри. Череп запрокинут, нижняя челюсть отсутствовала. Одежды не было — она сгорела в момент катастрофы. Только кости. И рука, вытянутая вверх, с растопыренными пальцами, как будто человек в последний момент пытался выбраться, выплыть из волны жидкого стекла, но не успел.

Артём стоял и смотрел на этот жуткий памятник. Кто был этот человек? Сталкер, как и он сам, пришедший сюда за добычей? Военный, служивший на базе, когда произошла катастрофа? Или просто случайная жертва, оказавшаяся не в том месте не в то время? Узнать было невозможно. Стекло сохранило тело, но стёрло личность, превратило человека в экспонат, в часть пейзажа, в предупреждение тем, кто придёт после.

И они пришли. Артём коснулся стекла ладонью — оно было горячим, почти обжигающим. Он не знал, зачем это делает. Может быть, хотел отдать дань уважения мёртвому. А может быть, хотел запомнить этот образ, зафиксировать в памяти как напоминание: вот что может случиться с тобой, если ты зайдёшь слишком далеко. Только его тело не сохранится в стекле. Его тело просто перестанет существовать — распадётся на атомы, растворится в радиации, которую он так долго в себе носил.

Он оторвал ладонь от стекла и пошёл дальше. Ближе к вечеру он нашёл место для ночлега. Это была расселина между двумя стеклянными гребнями — глубокая, уходящая вниз метров на пять, с относительно ровным дном. Наверху ветер гулял, завывая в стеклянных лабиринтах, а здесь, внизу, было почти тихо. Только далёкое эхо доносило какие-то звуки — то ли скрип оседающего стекла, то ли голоса ночных тварей, которые выходили на охоту.

Артём развёл маленький, экономный костёр из сухого топлива — таблеток гексамина, которые он носил с собой. Огонь был не столько для тепла — ночи в пустыне, как ни странно, были тёплыми, нагретое за день стекло отдавало тепло до самого рассвета, — сколько для света и для приготовления еды. Он вскрыл банку тушёнки, разогрел её на огне, съел половину. Вторую половину оставил на утро. Аппетита не было — жара и напряжение дня вытеснили чувство голода, но он заставлял себя есть. Телу нужно топливо, даже если разум отказывается это признавать.

После еды он занялся оружием. Разобрал «Глок», протёр, смазал, собрал. Это был ритуал, который он повторял каждый вечер, где бы ни находился, — ритуал, успокаивающий своей монотонностью. Маслянистый запах оружейной смазки, холод стали в руках, щелчки механизма — всё это возвращало его в реальность, заземляло, не давало мыслям уйти слишком далеко.