Между строк и событий

В лесу всегда что-то надо было то зелень, то дикоросы, то орехи, которые раньше в лесу никто не собирал, а теперь всё шло в пищу.

Однажды, вернувшись из леса, Лида услышала разговор Вани с денщиком офицера, который жил в их хате.

— Зачем мне нужна эта война? — говорил немец Ване. — У меня в Германии своя ферма, дома остались жена и дети. Как же сейчас они там.

— Вы откуда русский знаете?

— У нас на ферме работали интернационалисты, они меня и научили. Я тебя тоже научу «Интернационал» на немецком петь.

Благодаря этому старому солдату Ваню не угнали в Германию. А ещё иногда он приносил семье Лиды еду. «Помои русским свиньям», — обычно говорил он полицаям, если кто из них его видел с ведром. На дне ведра в мешке лежал то хлеб, то крупа, а то и банка тушёнки.

Продуктами мать делилась с семьёй Вальки и деда Миколы.

Родители и старший брат Вальки были на фронте. Перед самой оккупацией у них остановилась дальняя родственница, она бежала от самой границы вместе с четырьмя детьми, да одному из детей в дороге стало плохо, вот и настигли их фашисты в Эсмани.

Совсем плохо и голодно было им, что могли из вещей, обменяли на продукты, даже лишней пары тёплых носок не осталось. Припасы деда Миколы, с такой оравой, быстро подъели.

Ещё зимой Лида стала носить Вальке еду, сначала тайно от матери и брата. Да где такое утаишь, если в хате каждая крошка на счету. Мать конечно это заметила, но не стала Лиду бранить. Она сама начала посылать семье деда продукты: то варёную картоплю, то кашу, а то и хлеба из того самого ведра. Дед Микола отказывался и даже бранил Лиду и Вальку, да как же тогда прокормить голодных детей.

Не все фашисты были такие как этот солдат, что жил с офицером в хате Лиды. Были среди фашистов настоящие «звери», эти легко могли избить и даже убить человека на улице и особенно лютовали, после нападения партизан. Не так посмотрел — расстрел, просто идешь по улице с подозрительным предметом — выстрел.

Маленькой Лиде казалось тогда, что хуже этих фашистов были только полицаи, они как черви вылезли наружу с начала войны. Из западных областей Украины вместе с фашистами в село пришли бандеровцы и бывшие бандиты, которым Советская власть была костью в горле. Эта «новая власть» с повязками на рукаве, рыскала по хатам и забирала всё, они издевались над жителями села и запросто могли сжечь хату со всеми домочадцами.

Лето 1942 года на Украине было жарким не от того, что палило солнце, а от того что земля горела под ногами мирных жителей, но она горела и под ногами фашистов.

Всё чаще жители в селе обсуждали новости, что где-то партизаны подорвали железнодорожные пути или устроили засаду на дороге, фашисты и полицаи боялись по одному ходить в лес.

В их село уже несколько раз приезжал важный офицер из Глухова в чёрной страшной форме и полицаи особенно старались выслужиться перед ним.

Останавливался он всегда в хате Лиды, и подолгу общался с жившим у них офицером.

Мать с детьми в это время выгоняли из хаты, и они жили в бане, в которую лишь иногда заходил старый немец.

Прошел год, как в село пришли фашисты. Долгий год оккупации, горя, лишений.

На улице было холодно, зима пришла злая, ветреная, словно хотела выдуть из жителей тепло, накопленное за лето, а вместе с ним остатки жизни. Лида, одетая в старую фуфайку, закутанная в ветхую шаль шла из леса. Она собрала немного хвороста.

— Стой, ты откуда? — остановил её полицай и схватил за плечо.

— Из леса дяденька, — испугалась девочка.

— Что ты там робила?

— За хворостом ходила. Дяденька, мне домой надо, мамка ждёт, — жалобно стала просить Лида.

— За яким таким хворостом? А брат твой где? — полицай не отпускал девочку — У вас в хате господин офицер живёт, а у вас дров нет?

— На растопку и для бани, — заплакала Лида, — Ваня с утра ушёл с дяденькой немцем.

— Да ты к партизанам ходила! — начал трясти Лиду полицай.

— Нет, дяденька, нет, мамка за хворостом отправила.

Полицай не унимался, он сильнее схватил Лиду за руку, и потащил её за собой. Вязанка хвороста упала и рассыпалась,

В комендатуре в это время снова был офицер из Глухова. Услышав шум на улице, он вышел на крыльцо, Лида подумала, что он прикажет отпустить её, и она побежит домой.

— Что происходит? — окликнул он полицая, — Кого ты привёл?

— Вот партизанку поймал, — ответил полицай. — Она в лес ходила.

— Партизана! — офицер засмеялся, и Лиде казалось, что он лопнет от смеха. — Да твоему партизану годов десять!

Офицер не лопнул, а, продолжая играть тростью, зло посмотрел на полицая и девочку, закутанную в какие-то лохмотья, резко развернулся и ушёл назад в комендатуру.

Полицай, как змея, зашипел на Лиду.

— Я всё равно получу за тебя вознаграждение и докажу офицеру, что ты с партизанами связана!

Лида не понимала, какое вознаграждение хотел получить полицай, да и что могла понимать испуганная девочка. Она решила, что нужно молчать, полицаю надоест, и он её отпустит. Лида дрожала от холода и страха.

— Что холодно? Раздевайся! — заорал полицай.

— Что же он делает? — услышала Лида. Никого не было рядом, редкие прохожие плотнее кутаясь в свою немудреную одежду, быстро пробегали мимо страшного места, словно не замечали, что происходит во дворе комендатуры. Да и чем они могли помочь девочке, оказавшейся в руках отморозка.

Полицай сам начал стаскивать с испуганной девочки одежду. Лида ревела, а полицай уже буквально сдирал с неё платье.

На крыльце топтались другие полицаи, они наблюдали за происходящим и весело смеялись.

Раздев испуганную девочку, оставил на ней только тонкую ночную рубаху, он вытолкал испуганного ребенка на улицу и куда-то погнал её.

«Мама, мамочка», — прошептала Лида, и как сноп повалилась на обочину дороги. Полицай попытался поднять девочку, а потом начал пинать её.

Лида уже не чувствовала боли, она была далеко от разъяренного полицая, от комендатуры, от этой, когда-то родной улицы. Дивный цветущий яблоневый сад окружал девочку, вокруг пели яркие птицы.

— Вставай, что лежишь?! — Полицай ещё сильнее, начал пинать замерзающую девочку. Мимо проехала чёрная машина, и он сразу потерял к девочке интерес, — Подохнешь сама! — он зло плюнул, закутавшись плотнее в тулуп, быстро пошёл в комендатуру.

«Офицер из Глухова уехал и мужики, — думал полицай, — уже достали бутыль с самогоном, выпьют и ему не оставят».

Лида очнулась в полумраке, она подумала: «Я, наверное, умерла, как Любаша! Но почему нет яркого света, про который все говорили?»

Лида ещё немного полежала и решила, что это просто страшный сон, девочка обрадовалась, что полицай ей приснился, сейчас она откроет глаза и побежит помогать маме.

Лида медленно открыла глаза, пошевелила рукой и даже ущипнула себя. «Больно, значит, я не сплю, но почему ноги совсем не чувствую?»

— Мама, мама, Лида очнулась!

— Ой! Слава тебе, Господи! Что же они, с тобой сробили, девонька моя, — стала причитать мать.

— Мама, где я? — спросила Лида.

— У ридной хате, мы с Ваней тебя с улицы принесли, он топчан сделал. На печку тебя не положить, упадешь ещё.

— Топчан сделал? Это сколько же я сплю?

— Лидонька моя, доню ридная. Уже третий день с того дни, как мы тебя нашли и принесли в хату.

— Значит полицай не сон, — Лида заплакала.

— Який же сон? Ридная моя, — мать с сестрой, тоже заплакали. — Мы тебя и живой не чаяли видеть.

— Мамочка, я им ничего про записки не сказала, — стала шептать Лида. — Можно я ещё немного полежу, и тогда встану? Вот тильки ноги меня не слухают совсем, наверное, отлежала.

— Отдохни доню, отдохни.

— А братик где? — спросила Лида.

— Ваня в Студёное пошёл к бабушке Пане. Да ты её помнишь, на похоронах у Любы была.

— Зачем, я же не умерла? У меня и не болит ничего, тильки ноги не чувствую…

— Як зачем? Она же знахарка, она всю округу лечит, все её знают. Может бабушка Паня, поможет, мне тебя ридная на ноги поставить. Вот тильки как она к нам доберётся, стара она совсем стала? Ничего Господь не оставит нас сирых.

После обеда из Студеного приехали Ваня и бабушка Паня.

Привёз их на лошади хуторской мужик, он даже в хату не зашёл, сразу поехал обратно, чтобы засветло, вернуться домой.

Бабушка долго щупала и ворочала Лиду, своими костлявыми, но сильными руками. Она что-то ворчала себе под нос.

— Вот что, Кать, у вас навоз есть?

— Навоз? — удивлённо переспросила её мать.

— Да, навоз, — бабушка Паня, поднялась с топчана, на котором лежала Лида. — Навоз нужен.

— Есть. Скотину всю забрали, а он кому теперь нужен. Нынче в огороде ничего не сажали, так что весь за сараем лежит.

— Скажи парубку своему, пусть завтра таскает его весь обратно в сарай, надо девку греть, а то боюсь, не поднять мне её будет.

Мать больше не расспрашивала бабушку, а утром с Ваней начали таскать навоз обратно в сарай, и даже Надя им помогала. Они уже почти весь навоз перетаскали и сложили большую кучу в сарае, из хаты вышла бабушка Паня и сказала:

— Хватит таскать, утопчите его плотнее и полейте тёплой водой. Будем в нём девку греть.

Затопили баню и нагрели воду, полили навоз, а вечером, когда всё сделали, Ваня вынес Лиду из хаты.

Женщины сделали в навозной куче большую дыру, раздели Лиду и посадили её в приготовленную яму. Девочку вокруг плотно обложили навозом, как обычно сажают молодые деревья в лесу.

— Ничего Катя не бойся, девка у тебя молодая, сильная, сердце крепкое, — приговаривала бабушка Паня. — Ну, что ты Катя слёзы льёшь? Смотри Лилька твоя молодец, ни единого слова не проронила, а ей сейчас чай вовсе не сладко.

Лида действительно всё время молчала. По праву сказать, она всё ещё боялась бабушки Пани, но очень быстро она привыкла и к ней, и к запаху навоза. И вот пошли своей чередой дни болезни и лечения. Некоторые из них тянулись словно, густая смола, а иные, наоборот, спешили как горный ручей.

Новый 1943 год Лида встретила сидя в навозной куче. Сначала девочка ничего не чувствовала, потом ей стало казаться, что ноги словно кто-то колет иголками, или на них напали злющие рыжие муравьи. Спустя несколько дней ноги стали гореть как в огне.

Бабушка Паня не отходила от Лиды ни на шаг, она кормила её, мыла в бане, натирала мазью, которая вкусно пахла травами и мёдом. Мама и Ваня были у неё в помощниках, как поварята у шеф-повара. Принести, подать, убрать, помочь донести до бани и обратно.

После очередной бани и растираний маслами, бабушка Паня вывела Лиду за руку.

— На всё воля Божия и всё в руках Его. По милости Своей не оставит Он нас убогих и сирых в молитвах наших. Я тебе, Катя, говорила, поставим мы Лиду на ноги, доня твоя молодец, как стойкий оловянный солдатик всё вынесла и мороз, и жару.

Мать, Ваня и Надя стояли и изумлённо смотрели на измотанную болезнью Лиду, она стояла, ухватившись за свою спасительницу, и улыбалась.

— А вы её хоронить думали, — сказала бабушка Паня. — Да мы у Лиды ещё на свадьбе спляшем!

— Яка свадьба? Война, будь она не ладная…

— Война, Катя, закончится, мы обязательно прогоним фашиста проклятого с нашей земли, а жизнь продолжается. Нам всем надо жить, назло врагам, надо жить.

Весной Лида, на сеновале увидела странный деревянный ящик, он был сделан из не струганных досок.

— Это, что за ящик? Откуда он взялся? — спросила она Надю, которая за эти годы стала не по-детски рассудительной.

— Это Ваня сделал.

— Для чего, ему такой странный ящик?

— Так это для тебя… Мама!.. — Надя позвала мать на помощь.

— Для меня!? — Лида снова и снова допытывала сестру. Надя не дождалась мать и нехотя ответила сестре.

— Это твой гроб, Лида, — девочка всхлипнула, — когда зимой на улице тебя нашли, думали, что ты помрёшь, как Люба. Вот Ваня вместе с топчаном и смастерил его, а сжечь забыл.

Этот ящик напомнил Лиде, топчан на котором она очнулась зимой за печкой. Лида снова вспомнила полицая, который гнал её раздетую по улице.

— Вы что там робите? — спросила мать и, увидев гроб, всё поняла. — Лида, ты уже совсем взрослая у меня, сама доню всё понимаешь. Знаешь, люди говорят, что кто при жизни свою домовину увидит, живёт потом долго и счастливо.

В этот же день Ваня разбил гроб, что мастерил для сестры и сжёг его в бане.

1943 год принёс освобождение Украине. Перед самой Эсманью шли ожесточённые бои, наши войска пытались прорваться на мост, а потом когда подошли наши танки, всё было кончено.

Наши танки вошли в родное село Лиды, а встретил их этот гад полицай. Фашисты, сбежав, оставили их блюсти порядок в селе. Бабы услышав, что бой стих тоже вышли из своих убежищ. Последнее время все жители села пряталась, кто в погребе, кто в подполье, а кто и в овощных ямах на огороде, в которых во время оккупации прятали наших раненых солдат.

Бабы, измученные страхом, кто с тяпкой, а кто с цепом, схватили полицая, который пытался спрятаться за сараями, и повели его по селу. Они припомнили ему всё и детей посаженных им на кол, и жену парторга, и Лиду…

Наши солдаты попытались остановить самосуд, но решили не связываться с разъярёнными бабами, а те забили фашистского прихвостня до смерти и бросили тело в овраг за селом.

Мать Лиды с другими женщинами, после того как фронт ушёл дальше на запад, помогали хоронить солдат, погибших на мосту. Мост перед селом был завален нашими бойцами и фашистами.

— Вот так всегда, торопятся командиры награды получать, ребят наших родных не жалеют, вон сколько на одном мосту положили. А сколько их у них на дороге было этих мостов, кто считал? — ворчала одна из баб.

— Ты что, Галю, такое гутаришь? — спросила мать Лиды.

— А то и гутарю, что кому ордена да медали, а кому и крест на чужой стороне! Ох, бабоньки, где наши с Вами мужики, да дети, может они лежат уже в чужой земле родные, ведь сколько времени весточки нет?

— Не говори так Галя, живые они! — отрезала мать Лиды.

— Тебе Катя хорошо говорить, хоть сына сберегла рядом с собой! А мои три сыночка с мужем все на войне, может, и лежат родные, уже на каком мосту!

— Что ты, такое говоришь? У нас дочку, чуть до смерти не замучили и Ваня самим Ковпаком в селе оставлен для связи с партизанами. А ведь он так просился на фронт.

— Твой Ваня, на побегушках у старого фашиста был, он его и от Германии спас.

— Да, ты сама Галя не знаешь, что несёшь. Не могу я тебе всего рассказать и сына моего попусту обидела.

— Прости, ты меня Катя, ох прости. Как увидела наших солдатиков, что здесь на мосту лежат, так и своих сыночков вспомнила…

После этого разговора мать отправила Лиду в Студёное за листами из старых школьных тетрадей, чтобы написать на фронт письма мужу и Ване, который ушёл вместе с нашими солдатами дальше, к тому времени ему уже исполнилось восемнадцать.

Лида обратно вернулась, только поздно вечером, Надя уже спала, а мать ждала возвращения дочери.

— Мама, есть что поесть? — спросила она. — Я весь день ничего не ела, там в Студёном такое было!

— Так я твою картоплю и лепёшку беженке с детьми отдала, — сказала мать. — А тебя разве тётка в Студёном не накормила?

— Ни. — Лида уже хотела заплакать, ну как же так её обед мать отдала чужим людям, но подумав о том, что там были голодные дети, смахнула с лица уже набежавшую слезу и начала рассказывать, что произошло в Студёном.

— Через их хутор фашисты гнали женщин с малыми детьми, — начала она свой рассказ.

— Откуда они?

— Да я не знаю, только тётка Параша говорила, будь-то из лагеря они, — ответила Лида и продолжила свой рассказ. — Так вот в хуторе фашисты отобрали у женщин детей и сбросили их в колодец.

— Як же так, чем детки виноваты?

— Наши когда пришли в Студёное сначала и понять не могли, почему кони шарахаются от колодца.

— Разве никто из жителей не бачив, что ироды проклятые сробили?

— Да ни, они, как и мы прятались, случайно кто-то бачив, что женщин гнали и всё.

— Ой, Господи милостив! Як же ты, попустив такое? Что же это робится на белом свете, — мать ещё долго причитала и всхлипывала, ворочаясь на кровати, а Лида уже давно спала.

В 1945 году при форсировании Одера Ивана тяжело ранило в голову, он долго лежал в госпиталях и Лида с матерью даже ездили к нему в госпиталь. Там он познакомил их с военврачом Катей, которая вытащила его с того света.

В этом же году умерла бабушка Паня, не дожив до Дня Победы меньше месяца. Бабушку привезли отпевать в Ивановскую церковь в Эсмань. Лида стояла с матерью в душном от чада свечей и ладана Храме и под успокаивающее и не понятное ей пение батюшки вспоминала, как поначалу боялась бабушки Пани, как она ей не понравилась, но потом болезнь Лиды сблизила их, они стали родными и близкими.

После многочисленных госпиталей вернулся домой брат, он приехал с женой Катей. После ранения у него стояла пластина в голове.

В школе после войны не хватало учителей, и Иван пошёл работать учителем математики, как ему и предсказывал отец.

Лида больше в школу не вернулась, она работала вместе с матерью в колхозе и на уговоры брата, продолжить учебу не соглашалась.

Отец домой вернулся уже в пятидесятых годах, когда Лида была совсем взрослая, а у Вани подрастал свой сын. Однажды ночью, проснувшись, Лида услышала разговор родителей на кухне.

— Так вот, — говорила мать отцу, — скотину и птицу всю фриц побрав, а что не нашёл, так полицаи забрали, ох и звери же они были. У нас в хате жил, какой-то важный офицер, благодаря этому офицеру и его денщику Ваню не угнали в Германию.

— Ты этого ещё кому-нибудь не скажи, я в сельсовете сейчас работаю, мало ли люди узнают, — перебил её отец.

— А как было выживать, Демьян, при фашистах? Вон и дочь нашу чуть не «угробил» полицай, он ведь её на морозе по улице в одном исподнем таскал.

— За что?

— Она в лес партизанам, носила записки от Кати. Ване тогда совсем, опасно стало, вот я девку-то и отправила.

— От какой такой Кати?

— Так ты слухай, Демьян, мы во время войны, тоже воевали, как могли партизанам и нашим раненым солдатам помогали. У нас под печкой в хате жила Катя, её все знали как «Катю-дурочку», постоянно она ходила по селу, как Золушка вся чумазая в саже. Так вот эта Катя была с нашими войсками связана, связная она была или разведчица.

— А ты откуда это знаешь?

— Однажды она меня попросила записку в лес отнести для Копы, да он с тобой работал в сельсовете, а во время войны партизанил здесь. Я сама куда пойду, за взрослыми-то полицаи следили, да и немцев не обманешь, вот и отправляла сначала Ваню, а потом Лиду, когда что-то очень важное было для партизан. Вот и в этот день в лес с запиской пошла Лида, а полицай поймав Лиду когда она из леса возвращалась. Она мала деточка ничего ему не сказала, як она выжила до сих пор ума не приложу. Так что у нас Демьян, здесь была своя война, а детей мы с тобой хороших вырастили — подвела итог мать.

— А Катя куда делась?

— Так, як фашист с села побёг, она вслед за ними и ушла.

— Лучше молчать про всё это надо, а то знаешь, как оно бывает.

— Как бувает?

— Так ты что глупая, вы жили на оккупированной территории, и никто сейчас не будет разбираться, кто прав был тогда, а кто виноват, все виноваты и всё. Ладно, меня хоть в сельсовет обратно взяли на работу и даже председателем обещают назначить.

— Да як, же так Демьян, а Катя? Сам Ковпак у нас в хате говорил, что всех детей кто партизанам помогал, наградят особыми наградами. Кого тогда награждать, коль не Лиду или Ваню, за что они всё это терпели?

— Ну и где сейчас твоя Катя? Наверное, Ковпак уже и не помнит, не только про вас, но и про то, что был в Эсмани. Сколько всего было за время войны, и даже дядька Копа погиб, кто подтвердит твои слова? Так что лучше молчать, а жизнь сама разберётся кому награды, а кому ещё чего.

Жизнь в селе, после войны, потихоньку налаживалась, но вот только не торопилась она с наградами, поэтому в селе про оккупацию старались не только не говорить, но поскорее забыть это время, как страшный сон.

На семью Лиды, после ночного разговора матери и отца, кто-то посмотрел косым взглядом или позавидовал чему, поэтому счастье не хотело возвращаться в их хату.

Однажды придя с работы, вечером Лида снова увидела на кухне мать в слезах. Она слышала в селе разговоры о том, что отец после назначения на должность председателя сельсовета, загулял с Галькой Купатой, она работала в сельсовете секретарём.

Лида выскочила из хаты, так и не раздевшись, и побежала в сельсовет. «Ну, я вам задам, гады!» — думала она.

Подбежав к зданию сельсовета, Лида увидела в одном из окон свет, она подняла камень с дороги и бросила в окно, на порог выбежал отец в расстегнутой рубахе, за ним стояла Галя.

— Что же ты нас, батька, позоришь! — кричала Лида. — Да лучше бы тебя на войне убили! И ты, Галька, не зыркай на меня, за отца я тебе эти глаза выцарапаю!

— Да я тебя на зону! — заорал отец на Лиду. — На власть покушаться! Не посмотрю, что ты моя дочь, Галина Власьевна, вызывайте милицию!

— Да звоните! Звоните! — кричала Лида. — Я ведь тоже молчать не стану, расскажу как себя Советская власть, на работе ведёт! Ты выбежал даже ширинку забыл застегнуть, не только рубаху!

— Стерва, ты Лидка! Ох, и стерва выросла!

— За что же это ты меня так, Демьян Васильевич, величаешь?! Может Галька — подстилка твоя — стерва, ты спроси у неё, зачем к ней полицай частенько в гости захаживал? Может это она сдала ему жителей села и жену парторга, ведь полицай не местный был, из бывших бандеровцев!

— Замолчи! Иди с глаз долой и чтобы я больше тебя в своей хате не бачив!

— И не побачишь, уезжаю я с ребятами на шахту работать!

Лида действительно ездила в райком комсомола, где ей вместе с Валькой и другими ребятами дали путёвки на работу на шахты в Ворошиловоградской области. Отцу дела не было, что делает и чем занимается Лида, поэтому эта новость буквально «ошарашила» его.

Отец в это день домой так и не вернулся, а утром Лида собрала нехитрые пожитки в деревянный чемодан.

— Это как же, доню?

— Мама, я уже давно так решила, — ответила Лида. — А вчера отец, из-за своей шлюхи, пригрозил в тюрьму меня отправить. Да и из хаты велел выметаться!

— Да як же?

— Явится домой, сама у него спроси. Я так жить не буду!

Мать вздохнула, закрыла лицо платком, ушла в другую комнату, там спала Надя.

Лида уже выходила из хаты, мать остановила её, она вынесла небольшой свёрток и протянула его дочери.

— Это что?

— Икона, я её завернула в шаль бабушки Пани, тебе на память.

— Зачем она?

— Как же, доню, без веры на свете жить, возьми. — Мать вытерла слёзы. — Вот ещё моё благословение, здесь молитва Пресвятой Богородицы, пусть хранит тебя Дева Милостивая и моё благословение.

— Да что же ты, мама, будь-то со мной, навсегда прощаешься? — вскрикнула Лида. — Я обязательно вернусь домой!

— Вернёшься… — мать вздохнула. — Вернёшься, но не бачить мне тебя, доню, на этом свете. Прости ты меня за всё и что с записками тебя в лес отправляла, и что сейчас защитить от отца не могу.

— Мама, что ты, мамочка? За что мне тебя прощать, родная, а хочешь, я дома останусь?

— Нет, раз решила, дочка, поезжай, это я всю жизнь в этой хате прожила, да так видно хозяйкой так и не стала.

— Что тут происходит? — из комнаты вышла заспанная Надя.

— Лида поехала на шахты робить.

— Лидка, ты могла, уйди и не проститься со мной?

— Что прощаться? Ты сама приезжай к нам, когда школу закончишь.

— Да ни, я потом дальше учиться буду.

Лида положила свёрток с иконой в чемодан, простилась с сестрой, обняла мать и вышла из хаты. По дороге она зашла к брату в школу.

— Прощай, Ваня, — сказала она. — Может, и не свидимся больше.