Фазы Сна

Молодой художник познал оттенки Красного, когда попал в гущу сражения. Две армии сошлись в рукопашной, стоял ужасный звон, и резали уши крики. Кто-то падал, кто-то поднимался, все вокруг двигалось, а юноша находился прямо посреди всего безумия и боялся пошевелиться. Когда его чуть не сбили с ног, попытался бежать, спасая жизнь, но это оказалось едва выполнимо. Тогда он упал, забился под сухую корягу и ждал.

Лишь несколько часов спустя смог выбраться. Долгое время бродил среди мертвецов, не в силах отвести взгляд от обезображенных смертью лиц, изломанных тел и крови. Кровь смешалась с грязью, травой и пылью, засохла на одежде и коже, стала частью пейзажа. Он увидел разную кровь и наконец различил все ее оттенки.

Спустя время художник познал оттенки Черного, когда судьба привела его на каторгу. Пища закончилась, он решил украсть ее, но был пойман. Юношу отправили добывать уголь. Целых два года он не видел дневного света. Ему приходилось работать до изнеможения, спать на голых камнях. Факелы приносили редко. Чтобы не сойти с ума, он принялся рисовать на каменных серых стенах. Рисовал то, что помнил о мире наверху. И что когда-то давно видел своими глазами: реки, птиц, города, людей. Все это было изображено одним лишь углем с редкими вкраплениями других цветов, когда вместо угля ему в руки попадал мел или известь.

Однако разглядеть их удалось лишь при свете факелов. Каторжане и надсмотрщики ахнули, разинув рты. В тот миг они все были равны перед произведением искусства, мрачным, но величественным в своих далеко не однообразных оттенках. Увидев дело своих рук, исхудавший и тронутый сединой художник не сдержал слез.

Вскоре, он покинул то жуткое место, однако забыть его был уже не в силах.

Много позже море подарило ему Синий. Дорога привела мужчину на край земли, и недолго думая, он решил отправиться дальше. Нанялся матросом на корабль, идущий в кругосветное путешествие. Его не интересовали деньги или иноземные чудеса. Только новые места и впечатления.

Долгие месяцы он смотрел на воду и не видел ничего больше. Когда корабль заходил в порт пополнить припасы, художнику выпадала редкая возможность сойти на берег, прогуляться по незнакомому городу и увидеть свежие лица. В плавании он развлекал команду картинами тропических лесов, животных и, естественно, портретами женщин.

Если долго не наблюдать ничего, кроме синевы моря, то вскоре начинаешь замечать игру ее оттенков и видишь тонкие переливы этой синевы. В реальности море не однообразно — бедна фантазия зрителя. После нескольких лет наедине с морем уже немолодой художник научился передавать цвет волн так, как никто другой.

Но любому путешествию приходит конец, так и художнику настал черед сойти на берег. Капитан корабля упрашивал остаться, сулил деньги и славу за морские пейзажи, предлагал стать картографом или личным портретистом знатного вельможи. И услышал отказ уже совершенно седого художника.

Вновь его вели по миру пыльные дороги…

***

Однажды художник повстречался с легендарной личностью — Великим Мастером Цвета. Это произошло в далеком городе, чье название вряд ли кому знакомо в наших краях. В том городе у Мастера были своя мастерская, галерея и огромный дом. Ему покорялось все: слава, золото, почет.

Странствующий художник к тому времени чаще хмурил брови и слегка прихрамывал.

Толпа зевак заполонила площадь, чтобы оценить очередной шедевр Мастера. Странствующий художник кое-как мог разглядеть картину, но вот разобрать, что изображено… И он терпеливо ждал.

Через какое-то время толпа начала редеть, ведь не всем по душе разглядывать картинки, когда вокруг столько возможностей развлечься. Зритель изменчив: любит песни в кабаках, да не слышит голос холста. Многие мнят себя ценителями, не зная даже имени автора, разводят разговоры об искусстве, по сути, не ведая значения слова.

Наконец, художник смог пробиться к центру площади. Полотно не тронуло его сердца — красивый и пустой пейзаж. Сад, яблони в цвету, голубое небо и павлин. Палитра хороша, но не более того.

И тогда он заявил об этом громко, чтобы все услышали.

Великий Мастер Цвета промолчал. Стоявшие рядом могли бы заметить, если б захотели, как у него покраснели уши. Мастер приказал принести холст. Рядом, на специальной подставке положили белый лист бумаги, а поверх — лепесток розы. Дерзкому страннику с редкими седыми волосами поднесли кисть.

Ему понадобилось всего лишь полчаса, чтобы изобразить единственный лепесток в мельчайших деталях. Вновь собравшаяся толпа затаила дыхание. То было истинное произведение искусства: мельчайшие переходы оттенков одного лишь красного, вкрапление черного цвета, формы, штрихи и мазки. Один лепесток теперь стоил дороже целого сада.

Мастер Цвета потерял сознание. А после всего заперся дома, видимо, чтобы повторить шедевр странствующего художника. Говорят, по сей день не выходит.

Странник, оставив свежую картину прямо там, где она была, отправился дальше.

***

Еще долгие годы бродил он бесцельно, потому что давно позабыл, что искал. Странник видел пустыни и моря, леса и джунгли, птиц и зверей, но ничего не тронуло его душу.

В итоге он пришел в горы. Никто не сказал бы, сколько времени занял подъем. Его сопровождали скалы, а небо молчаливо наблюдало.

И только стоя на самой вершине, всматриваясь вдаль и видя бесконечность неба и всего мира, он почувствовал, насколько стар. Суставы болели, в груди клокотал кашель. Он вдруг понял, что теперь смог бы написать величайшую картину! Вынул потрепанный холст, коснулся его кончиком кисти. И отложил ее в сторону.

Он видел величайший пейзаж — весь мир. Он не желал большего.

Говорят, он стоит там по сей день. Как вечный памятник поиску красоты в истине и истинной красоты.

ОСТАТЬСЯ ЧЕЛОВЕКОМ

2005 год

Я — бомж. Простите, так вышло случайно, я этого не хотел. Хотя когда-то моя жизнь полнилась перспективами, сейчас все надежды упирались в то, чтобы просто переночевать в тепле.

Город заносило снегом. В стороне от вокзала я забился под трубу теплотрассы. Рядом были пустырь и заброшенный завод. В такое место случайно никто не забредет. Под сплетение труб не проникал свет фонарей. Замерзшая грязь впивалась в спину сквозь тонкую куртку. Не воняло. Вполне неплохо.

Когда мне было двадцать, еще в той, прежней жизни, мне казалось, что все должно быть не так. Не на своем месте, никто не понимает… Потом это как-то забылось, конечно. Однако идея осталась, засела где-то на задворках сознания. И даже теперь иногда всплывает, когда ночую в подвале.

Я рос обыкновенным ребенком в маленьком городке, в семье, где любовь выражалась не словами, а жертвенностью. Родители старались дать нам с братом все, что могли. Чаще всего книги вместо новой одежды и бесконечные разговоры о важности образования. Они верили, что мы с ним прорвемся в этой жизни и станем кем-то большим.

В школе мальчишкой я был тихим. Не дрался никогда и не искал приключений. Одноклассники считали меня странным, потому что больше предпочитал книги, чем гонять мяч во дворе. Но то, думаю, было дело вкуса. Как у всех, в старших классах — девушка и первый сексуальный опыт. А еще первая пьянка, первый поцелуй под дождем и незрелая любовь. Естественно, неудачная. И закончилась также быстро, как и началась. Та девчонка ушла к старшекласснику, а я остался с чувством, будто меня прогнали из важной игры, правил которой так и не понял.

Потом был университет. В престижные столичные заведения поступить оказалось, естественно, нереально. Родители не могли платить за жилье, репетиторов и саму возможность обучения. Но образование я все же получил в небольшом ВУЗе одного южного города. Погрузился с головой в учебу: языки, научные работы, статьи. Преподаватели хвалили, говорили — талант. Но что-то внутри ныло. Не покидало ощущение, что я должен быть в другом месте, заниматься иным. Смотрел на сверстников, которые веселились, влюблялись, строили планы, и не мог найти ответ на мучавший вопрос — почему мне так неуютно жить?

Местами стоило поступить по-другому. Сделать выбор. Хотя о чем теперь жалеть? И не жалею. Все это просто воспоминания. Воспоминания — это все, что у меня есть.

Пытался заполнить пустоту внутри, а как же. По началу помогали книги, но в какой-то момент их стало недостаточно. Именно в студенческие годы проявилась тяга к алкоголю. Общежитие, разные лица, праздники — какой студент не пьет? Мама, вот, всегда любила выпить до беременности и после. Гены, наследственная предрасположенность, судьба… Называйте, как хотите. Тогда я верил, что сильнее этого.

В итоге остался работать на кафедре, корпел над диссертацией. Будем честны, деятель науки у нас получает гроши, но на еду и вино хватало. Мне казалось, что пью немного. Со временем, на удивление, все больше людей заметили мою проблему. Я отмахивался, считал, они несут чушь, а у меня — все под контролем. И все это разрушилось за один год.

Родители умерли. Отец — от сердечного приступа прямо на рабочем месте. Он вкалывал даже на пенсии. Через полгода не стало мамы — водка сделала свое дело. Каждый день она заглушала боль матери и в какой-то момент решила забрать накопившийся долг. Потом похороны, дождь. После этого брат уехал, не сказав, куда. А я остался один в квартире, которая стала вдруг совсем чужой.

Следующие полгода помнил урывками: лица, голоса, бутылки, подворотни, запах рвоты и пота, грязь, холодная вода и тусклая лампочка. О работе и речи не шло. Страшное время. Я бродил пьяный по городу, собирал бутылки, спал, где придется.

Брат вернулся много позже. Посмотрел на меня и на то, что когда-то было нашей квартирой. Наорал, ударил. Уверен, он видел призрака, не человека. Но не знаю, из страха, любви или жалости, но он дал мне еще один шанс. И я старался изо всех сил: выправился, не пил, устроился на рынок. Однако голодный «монстр» внутри меня, которого удавалось сдерживать какое-то время, напористо рвался на свободу. Опять — алкоголь. Это был конец нормального человека. Я понял, что становлюсь обузой, и ушел сам. Думал, так будет лучше для всех. Наверное, это было проявление любви через жертвенность, той самой, которой меня учили с детства. Не знаю, искал ли брат меня. Надеюсь, что нет. Он имел нормальную жизнь, жену и работу и строил планы.

Сейчас, едва видя звезды, лежа в темноте под теплотрассой, думаю, как странно устроена жизнь. Родители мечтали, чтобы я стал кем-то, но стал — никем. Они хотели, чтобы обрел счастье, но я устал его искать. Иногда по ночам мелькает мысль, что не все потеряно, что все изменится. Утро же каждый раз напоминает: потеряно. Давно и безвозвратно.

Да, жизнь простого русского бомжа не сахар. Мы ведь не люди — так, безликие тени на фоне яркой городской жизни. Деньги можно раздобыть, да только на что их тратить? Хуже всего зимой. Правда, это никого не волнует, даже нас самих. Я видел, как замерзали знакомые. Часто это происходило осознанно: выпить посильнее и уснуть покрепче, навсегда, чтобы избавиться от ощущения бесконечной усталости.

Теперь я перестал верить, что может быть иначе. Привык находиться на краю жизни с полным осознанием, что дальше — тишина и пустота. Идти некуда. Остается смотреть в бездну и ждать, пока она посмотрит в ответ.

Припомнился вдруг недавний знакомец. Да, именно он первый заговорил про бездну. Увидел его у вокзала: сидел у стены, опустив голову. Наверное, собирался торчать так до конца света.

— Если долго смотришь в бездну… — услышал я.

Хорошее начало. И книга интересна для дискуссий. Так хорошо было бы просидеть всю ночь, попивая коньяк, цитируя Ницше и разводя полемику на философские темы. Пока менты не нашли и не отобрали документы, деньги, коньяк и пару зубов. Уж я-то знаю. У нас на вокзале все просто.

— …Она начинает смотреть в тебя, — закончил я и вышел в круг света от фонаря.

— Именно! — мужчина поднял голову. — Тоже читал эту чушь?

Он глотнул из бутылки.

— Да. В университете.

— О, ну мы академий не кончали! — сказал он и залился смехом.

— Знаете, здесь скоро патруль будет проходить. Они у нас не очень вежливы. Давайте лучше я покажу место потише?

— Патруль? — Мужчина был немного пьян, но суть разговора пока не терял. — Почему бы и да?

Он казался очень усталым. Тяжело поднялся и сделал глоток. Мне предлагать не стал. Мы отошли от главного городского вокзала на пару кварталов, свернули и вышли к путепроводу через шоссе. У спуска — на параллельную улицу — я приостановился, подождал его, а затем сошел на несколько ступеней, чтобы не видно было ни сверху, ни снизу. Гул машин стал тише.

Мужчина присел рядом, глотнул еще, подумав, протянул мне:

— Пробовал когда-нибудь?

— Такой — нет.

Я осторожно принял бутылку. Алкоголь разошелся по телу. Хороший коньяк, дорогой. Да и куплен, видимо, не на вокзале.

Каждый думал о своем. Я — о том, почему такой человек (при деньгах, с образованием, судя по всему) сидит и пьет ночью в компании с бездомным и угощает его, то есть меня, пятизвездочным коньяком. А он, видимо, о жизни. Скорее всего, о своей. Уж точно не о моей, хех.

— Почему ты живешь на вокзале, дед? — неожиданно спросил он, поворачиваясь. В его голосе не было насмешки.

— Я немногим старше тебя. Мне сорок четыре. — Пожал плечами. — Просто жизнь не сахар, вот и выгляжу не очень.

Где-то вдали прогрохотал поезд. Затем мужчина начал говорить, и я понял, что этот человек действительно устал. В свои тридцать девять он был духовно высушен и пуст, потому что успел повидать такое, отчего многие ломались гораздо раньше. Его голос звучал ровно, но в глазах читалась знакомая мне боль, которую тот давно научился прятать.

— Знаешь, мужик, — он сделал паузу, глядя куда-то вдаль, — я никак не могу понять, кто я? Иногда кажется, что я уже умер. Просто тело пока ходит, говорит, пьет эту бурду… А душа где-то далеко. В последние несколько лет чаще думаю об этом. Всю жизнь было как-то не до того, чтобы думать.

Он опять замолчал, а я не знал, что ответить. Время будто остановилось. Только мы двое и бутылка коньяка. И тут он начал рассказывать историю своей жизни, которую мне совсем не хотелось прерывать. Всем иногда нужно выплеснуть самого себя, расплескать душу, чтобы другие растерли ее подошвами по асфальту.

Я вообразил его на театральных подмостках. Абсолютный мрак, столб света выхватывает его фигуру, а вокруг — пустота.

«Лихие девяностые», как их любят называть… Я их пережил мальчишкой, считай, всего-то двадцать лет. Не было у меня нормального детства. Будто мир перевернулся мигом. Еще вчера ты был пионером, а сегодня — выживай, как хочешь. Хотя и школу закончил, и лицей потом. Помню, мы с пацанами воровали яблоки у старика одного. Сад у него был огромный, богатый. Лезть боялись, но все же залезли. Пока совали по карманам, он нас и поймал. Ох, влетело мне тогда от мамки. Отца не было и в помине…

Да, бывали делишки криминальные, но все в пределах. В общем, как у всех. Даже в Чечне побывал, чтоб в «Кресты» не попасть. Там быстро учишься отличать главное от пустого. А главное — просто оставаться человеком. Но ничего, справился, как видишь. Да это и неинтересно, собственно.

Лучше история, как я делал бизнес первый, а потом пытался пережить последствия. Да, покушение вещь херовая. Особенно, если киллер — твой телохранитель, а заказчик — бывший друг, да. Почему бывший? Так покойник уже ни с кем не дружит! В больнице потом валялся. Жена тогда каждый день приходила, чуть ли не ночевала у постели… Сидит, молчит, только руку мою держит. А в глазах страх: боится, что не выберусь. Кое-как пережил я это дело, короче. Пара дырок всего, зажило. Но внутри что-то сломалось.

Новый бизнес. Нулевые — начало новой жизни. Так я тогда думал.

С одним старым приятелем организовали маленькую фирму по продаже техники. Нет, никакого криминала, все честно. Мне казалось: ладно, в незаконных делах друзья от больших бабок предают и валят своих. А когда прибыль не особо — на жизнь хватает и хорошо… Зачем так? А нет, как говорится. Средства только меняются, а цели всегда одни. Пару лет мы потихоньку ползли в гору. Рынок техники развивался, конкурентов хватало. Но мне было все равно. Нормального автомобиля и Крыма, или Сочи, летом мне вполне достаточно. А вот Ленке, жене, нет. И Ваську, приятелю, тоже. Кстати, в наше новое время не часто называют детей «Васей», не замечал? Или, например, Федей, как меня. Я, кстати, Федор Михайлович. Вот, думаю, наше время просто ушло, да. Не осталось почти наших простых советских ребят. Хотя, глядя на нас, видимо, и к лучшему.

К чему все вел… Как они вдвоем ту аферу провернули, я понял, что не осталось у меня теперь ни жены, ни приятеля. Эх, и умно же получилось! Да, немного денег на счету они мне оставили, чтоб с голоду не помер, ха. А так, наша счастливая парочка улетает скоро за границу. Хороший куш, чего и говорить.

Как только они мне это объявили, я уже и не хотел ничего. Понял вдруг, что так и надо. Судьба, ага, правильно говоришь. Они уже через пару дней подпишут с кем-то там бумаги нужные, и я превращусь в бездомного… А, извини. Ну, из песни слов не выкинешь. Только не горю желанием мстить, знаешь… Вот какая цель у меня была, а? Зачем появился в этом долбанном мире с такими людьми? Не говорю, что сам такой хороший, а они, сволочи, меня использовали. Совсем нет. Я тоже хорош. Вот только, ну, не может же быть, чтобы я просто так прошел такой путь! Стану бомжем без гроша, без друзей, без собственного достоинства, наконец! А кому от этого хорошо? Ведь не этим двум, точно. Уверен, не будет у них все так уж гладко. Деньги душу разъедают…

Да, извини за такие слова. Знаю, что ничего, что ты привык, что думаешь также. Только мне совсем не легче. Еще в школе мечталось: вырасту, стану большим и сильным. Обязательно помогу детям-сиротам, которые в детских домах. А не успел. Да и не думаю, что в ближайшие годы вспомнил бы. И свой не появился. Не успели с Ленкой. И к лучшему, видимо. Думаю, не стала б она тогда такую кашу заваривать. Хотя Бог ее знает, что у стервы на уме.

Знаешь, иногда кажется, что вся моя жизнь — это одна большая ошибка. Или может урок, который прогулял да так и не выучил. Но ни о чем не жалею. Потому что без всего этого я не был бы здесь. Не сидел бы сейчас с тобой, не пил бы этот коньяк, не говорил бы то, что никогда никому не говорил. Может, в этом есть какой-то смысл?»

Он закончил слишком быстро. Резко оборвал монолог. Погасли со щелчком софиты, встали с мест зрители. Театр опустел.

— Вот так вот, — добавил Федор и окончательно развеял магию момента.

Я не мог ничем помочь такому человеку, безусловно, сильному и волевому. У меня была совершенно иная и более простая жизнь. И разницу в опыте не компенсировать ничем. Умирающий в пустыне может посчитать смерть в море более привлекательной.

Но я все же решил поделиться с ним своей историей. Не из вежливости, а потому что его судьба была практически зеркалом моей. Заменить имена, декорации, некоторые факты — и готово. Наш путь до этой самой точки, где мы пьем из одной бутылки, оказался одинаков. Я рассказал ему про то, что тяготило, про мать, про брата, про несбывшиеся мечты и алкоголизм.

— И сейчас тоже бухаешь по-черному? — почти утвердительно сказал Федор.

— Почти нет, — поколебавшись, честно ответил я. — Зимой, случается, рюмочку могу пропустить. Знаешь, проще согреться. А так…

— Бросил, значит. — Он засмеялся, но смех вышел безрадостным. — Ну хоть так.

Бутылка потихоньку пустела. Мы смотрели на изредка проезжающие внизу машины. Их фары резали темноту, как вспышки чужих жизней, мимолетных и далеких. Вновь каждый думал о своем.

Скоро рассвет. В груди появилась странная пустота. Не горечь, не обида, а просто осознание, что совсем скоро наступит точно такое же «сегодня».

— Ладно. — Федор поднялся, выкинул в грязь пустую тару. — Спасибо тебе. Пойду уже. Светает.

Я тоже поднялся. Повалил снег.

— Не за что. Надеюсь, у тебя все наладится. И знаешь, каждый человек обязательно для чего-то рождается. А у тебя все впереди.

Он обернулся, в его глазах мелькнула не надежда, а слабая ее тень. Сказал: «Хочется верить». Я же запахнул ветхую куртку и пошел назад к вокзалу.

Зима — это ничего. Переживу. Уж я-то знаю.

После стольких лет нищенского существования, после морозных ночей в подвалах, подворотнях, укутавшись в какую-то ветошь, когда боишься заснуть и ждешь утра, чтобы не замерзнуть… После всякого, о чем и вспоминать бывает стыдно, я устал во что-то верить. Зачем, когда знаешь, что все движется по бесконечной спирали. Появляется апатия по отношению к самому себе.

Ты просто знаешь, что и весна придет, и тепло будет. Главное — дотерпеть. На холоде не чувствуешь пальцев, но скоро они обязательно оттают. Холода — это не страшно, потому что они проходят.

Тем утром я подобрал грязного трясущегося котенка рядом с магазином. Продавщица, дородная тетка, вышедшая покурить, пнула его прочь от дверей. Казалось бы: женщина, должна жизнь уважать, даже маленькую.

Успел взять на руки малыша, а тетка так злобно рыкнула, что и мне не по себе стало.

— Че вылупился? Иди давай! — она глянула на меня так, будто я украл у нее нечто важное.

Вообще у меня не было определенной цели, куда идти. В самые лютые морозы уборщицы магазинов, случается, пускают погреться. А так обычно мы сидим под стенами или за автобусными остановками. Хотя многие прямо с утра находят деньги и потом лежат за остановками, а не сидят.

А весной хорошо, да. Можно безбоязненно греться на асфальте, не боясь помереть через неделю от воспаления. Весна у нас всегда теплая. И люди более яркие вещи носят, и улыбаются чаще. Даже такие тетки…

Но этой зимой снега намело столько, что даже на привокзальную площадь трудно попасть автомобилям. Еще и пропускной режим ужесточили. Только нас, пеших по определению, это не касается. Ну, из-под дверей выгоняют, это да. А так, когда сидим по углам, тогда не трогают.

Я искал хоть какой-то уголок от ветра. Котенок в моей старенькой куртке — не пуховик, а тертая-перетертая кожанка — мелко трясся.

Мы примостились за аптекой, что стояла отдельно от прочих магазинов и закусочных. Между ними как раз оставалось метра полтора свободного места, и не так сильно дуло. Я примостился на потрепанную сумку: специально ношу ее, чтобы сидеть. Это маленький остров стабильности в моем мире. В сумке пара носков, чай, спички и газета — все, что нужно, чтобы пережить еще одну ночь.

Так мимо прополз целый день. Вечерело. Зажигались понемногу огни. Вокзал никогда не спал, а значит не спали и его обитатели, чтобы не пропустить посетителей. Где-то за углом раздавался смех, звенели бутылки. Жизнь шла своим чередом, а я сидел, грел котенка и думал, что может в этом и есть смысл? Просто быть здесь, просто дать кому-то тепло, которого так мало вокруг?