Фазы Сна

Сосед хлопнул парня по плечу, а тот воскликнул:

— Что?! Да, оставили. Сам же, ть, просил. Это тот, который потом голышом еще по деревне бегал, помнишь, Борд? Так вот, эру, он там ровно ночку провел. И все, котел прохудился. — Парень коснулся двумя пальцами виска и присвистнул. — Так что, зря все. У нас тут уже столько народу было, да ничего интересного не нашли. К Мутной Чаше ходили, а толку… Тот пришибленный самый веселый оказался.

Дарнэт будто и не слушал. Он смотрел в черные глаза Борда под густыми бровями, а тот — в ответ. Кажется, главный лесоруб догадывался, что гость приехал не просто ради интересной истории.

— Один я не пойду. Мне нужны ваши топоры, а кто, как не лесные, управятся с ними лучше! Я знаю, что сегодня Чаша пустеет. Как долго там сухо?

— Обычно, не больше двух дней. Бывало и того меньше, но редко. Хватит? — Борд не улыбался, говорил серьезно, ждал предложения.

— Да. — Дарнэт Ор положил перед притихшими лесорубами квадратную тонкую золотую пластину. — Плачу этим. По одной каждому, кто пойдет. И не сбежит! Тебе, уважаемый Борд, две.

Предводитель лесных поднял золотой квадрат, рассмотрел внимательнее. Чистый: ни чеканки, ни сколов. Такой дороже официальной монеты.

Дарнэт был холоден, как ночи здесь, на севере. Чистое золото нельзя отследить по отличительным знакам. Значит, им можно расплатиться с теми, кто не одобряет действия государства и Стражей. Или с чужаками, не чтящими законы, которые способны добыть все, что не продается внутри границ страны.

Гость в открытую показал, что знает о тайнах чернобородого. Это либо глупость, либо спокойный расчет.

Борд опустил пластинку во внутренний карман бушлата.

— Мне таких три. Остальным еще по серебряному.

Дарнэт кивнул, не стал спорить. Он не знал, чем все может обернуться. Пусть это будет плата за возможные неудобства.

***

Не прогорело и трех свечей, как маленький отряд углубился в чащу. Вместе с собой Борд взял двоих. Молодого парня, который рассказал байку про голого ученого, звали Мол. Он был рыжим и болтливым, но Дарн не одергивал того до поры. Вторым был усатый Кен — мужчина серьезный и уверенный, единственный, кто взял с собой оружие помимо рабочего топора.

Ор не боялся, что эти трое могут бросить его с проломленным черепом где-нибудь неподалеку в овраге до самой весны. Плата после выполненного дела — лучшая гарантия. Он заверил, что по возвращении в деревню отправит гонца в столицу, и через день лесные получат свое золото.

— Мол, надень шапку! — Борд говорил негромко и без агрессии, но паренек послушался безоговорочно. — Я мамке твоей обещал, что не застужу. А ты тут…

— Да что я?! Еще не замерз. У Чаши, говорят, в ночь, ть, ее осушения, становится так тепло! И пар из-под земли идет. Дядька рассказывал, что слышал будто трубный глас!

Заметив, что его не затыкают, Мол приободрился, продолжил:

— Короче, дядька перепил, с женой полаялся и пошел бродить по лесу. Ну, весна была, не морозно уже, но свежо ночами. Года два назад, ага. И вот походил-походил в темноте и, видимо, случайностью на тропку к Чаше набрел. А что думать? Все лучше, чем по кустам ломиться. Так и пошел, ть. Новолуние как раз, хоть что-то видать. Хотел к деревне, да сторону попутал. Час, два, а то и три топал. Все матом ругался, хотя местный наш Стражник и не велел сквернословить. Да что, пьяному все одно! И вот вышел дядька на берег Чаши. И стал, задумался. Здраво рассудил, хоть пьян был, что заплутал, и раз он у Чаши, то деревня, стало быть, в другой стороне. А значит…

— Короче, Мол! — прикрикнул Кен.

— Ну, стараюсь! Ладно. Вдруг дядька звук услышал! Тако-ой… Ну, будто сама земля вздохнула. И вздрогнуло, ть, все вокруг. А затем еще раз прям натурально, будто великан губами на свечу дует. Уфу-у-у-у! Только громко-громко! И туманом все заволокло. Прямо вот из-под земли отовсюду он лез. И все выше и выше поднимался. А потом грянул звук! Как трубы самого Лорда! Громо… гром-глас-но, во! И со всех сторон звук тот шел. Ну, дядька то пьяный, ть, не слишком испугался. Не побежал. А еще почуял, что насквозь промок весь. Не от тумана, просто вспотел так сильно. Жарко стало — не можно дышать! Ну, он еще постоял, и заметил, что вода уходит! И прямо сразу вся, не как в прорубь, а именно как… как…

— Как будто высыхала на глазах? — подсказал Дарнэт Ор.

— Во! Прямо вся! И еще он увидел там, на северном берегу, пещеру. Вся корнями спрятана, но как-то разглядел, что темнее земля, чем рядом вокруг. Стало быть, пещера. Ну, и еще… Вродь-бы как глаза. Красные такие угольки. Издали мелкие, да только вот показалось, что они, ть, ближе и ближе к нему! Вот тогда он побежал. Летел через бурелом, по самой темноте. Ровно на рассвете к деревне вышел. Грязный весь. Наверное…

— Что еще? — прервал Дарнэт.

— Что еще? — глупо переспросил Мол.

— Что еще важного дядька твой видал? — Борду надоело. — Одно дело бабские сплетни, другое — слова того, кто сам все видел.

— Так ты же знаешь.

— Мне расскажи, — Дарн начинал сомневаться в выборе спутника главного лесоруба.

— А-а-а! Ну-у… Земля дрожала. Один, — начал парень загибать пальцы. — Звук страшный, как будто с неба. Два. Туман жаркий. Три. И глаза. Четыре!

Мол с гордостью показал оставшийся палец. И тут же добавил:

— Только с глазами я ему не верю. Брехня. Ну что за чудище будет под водой, ть, в пещере сидеть и раз в год на воздух лезть?

— Все. Я понял. Теперь можешь молчать.

Борд взглядом ясно дал понять Молу, чтобы послушался. Паренек только зубами клацнул.

Они шли еще какое-то время. Под ногами мужчин поначалу вилась неширокая протоптанная просека, а затем она сменилась узкой тропинкой. Местные двигались уверенно. А деревья словно желали сплести свои ветви крепко-накрепко, закрывая небо. Чем дальше, тем плотней становился живой коридор стволов по бокам.

Темнело медленно. Солнце садилось по правую руку, и последние лучи цеплялись за землю, словно непослушные дети, не желая отправляться спать.

Как-то неожиданно Дарнэт оказался на пологом берегу озера — вот он продирается вслед за Кеном через кустарник, шаг, и перед ним открывается водная гладь. Ветра не было, и вода, отражающая редкие облака, была похожа на огромное идеальное зеркало.

Дарн расстегнул ворот бушлата, снял шапку, глубоко задышал. Лесорубы не расслаблялись.

— Ну, эру, что дальше?

— Проберемся туда, к северному берегу. Затаимся. И будем ждать. Пока небесные трубы и туман, и прочее, — Ор неопределенно махнул рукой.

Мол попробовал ледяную воду и сразу вернулся. Кен прошелся по кустам вокруг. Борд же остался около приезжего. Он долго не решался начать разговор. Наконец, сказал:

— Эру. Вижу, ты знаешь о Мутной Чаше побольше нашего. До тебя все, кто прибывал, выглядели не так. Ну, не внешне. Было ясно, что им просто любопытно. А ты приехал за чем-то конкретным. Трогать тебя не рискну. Честно говорю, — он положил руку на сердце. — Только одно спрошу. Есть тут чего бояться? Не зря же ты нас в помощь взял. Себя не жалко. Но за них я головой отвечаю.

Дарнэт Ор обернулся, заглянул мужчине в глаза снизу вверх. Он был совершенно спокоен.

— Я много знаю, — Ор помедлил, посмотрел по сторонам. — Ты прав. Надеюсь, что опасного здесь не осталось. По крайней мере, не должно. Пока мы снаружи — не бойся. Но нам нужно попасть в ту пещеру. А после… Я не знаю, что там.

Кен вдруг окликнул вожака из перелеска. Напоследок тот сказал еще:

— А кто же ты сам? Чиновник? Или этот, как его, охотник за сокровищами? Точно не ученый.

Дарн вздохнул, показалось даже, что немного смутился.

— Ну, я хочу быть ученым. Перед тобой хранитель Библиотеки. Младший хранитель! — он постарался произнести это с вызовом, подчеркивая статус, однако получилось подчеркнуть лишь юный возраст. Хранителю не было еще и тридцати.

Борд только покачал головой и оставил гостя одного.

Прошло совсем немного времени, и задумчивость Дарна прервал хруст ветвей. На берег выскочил тот самый кхел из обеденного дома — лицо горит, глаза на выкате, шапку обронил по пути. Вслед за ним не торопясь появились Борд с Кеном. Вожак держал руку на топорище за поясом, а его спутник обнажил недлинный клинок.

Заметив человека из столицы, седой раб упал перед ним на колени, взмолился:

— Не губи, кан хороший!

Младший хранитель приметил, как стар и ничтожен стоящий на коленях мужчина. Он обрек себя на смерть, преступив закон, запрещающий кхелам покидать пределы селения. Но зачем?

Дарн поднял руку, останавливая Кена за полшага до казни.

— Пусть говорит.

Старик ударил лбом утоптанный снег.

— Кан! Послушай! Не нужно оно тебе! Что ищешь — забудь. Нельзя тревожить тени, э, как же… Шадей Лонгорус! Тени прошлого. Еще мои предки передавали легенды из уст в уста. От прадеда к правнуку. Пока северяне, — быстрый взгляд на лесорубов, — пока они не срубили головы моих сородичей, ни один из нас не осмеливался тревожить Шадей Лонгорус!

Кхел взглянул слезящимися глазами в лицо Ора, не надеясь на спасение. А Дарн удивленно застыл, пытаясь подобрать слова. Наконец, выдавил:

— Это ради чего же, Смурной, ты пошел на смерть?

— Просто… — Кхел заплакал. — Просто отродясь никто не называл меня эру, кан хороший. Лучше уж так, чем… чем грязным кхелом сгинуть.

Кен вновь занес руку для удара, но тут уже Борд придержал его за плечо.

— Эру Ор, уж не хочешь ли ты выкупить его печать?

Дарнэт колебался. Затем вдруг протянул руку.

— Цена печати всем известна — кровь. Прошу лишь об одном, уважаемый Борд. Отложим сделку до утра?

Мужчина покачал головой:

— Чудной ты человек, эру.

Хранитель книг не стал говорить, что лесоруб оказался далеко не первым, кто так его называл.

***

Едва стемнело, посыпался легкий снег. Крупные хлопья неторопливо кружились и прятали следы людей и животных. Дарн невольно залюбовался. Уловил в себе тревогу — пальцы дрожали не от холода.

И еще вдруг подумал:

«Озеро должно было замерзнуть. А никто даже не говорит об этакой странности…»

Тут началось. Сперва легкий толчок, будто далекий великан явился из ниоткуда и сделал первый шаг, так что дрогнула земля. Затем раздались гудение, свист, грохот!

Дарнэт пошатнулся, и небо вдруг поцеловало его прямо в макушку, и он сразу ощутил себя на коленях. Зажимал уши изо всех сил.

Откуда-то из мутного кувыркающегося снега пополам с молочным туманом протянулась огромная ладонь и схватила его за плечо. Потянула так, что едва не упал. Если что и кричали, Дарн того не слышал.

Вскоре он уже упирался плечом в ствол дерева, вжимал голову в плечи. Его ткнули в бок раз, другой. Сорвали шапку. И только от навалившегося мороза, куснувшего нос и уши, столичный гость вдруг встрепенулся, мотнул головой, приходя в себя.

Они сгрудились вокруг толстого дерева, придерживая друг друга. Борд держал Дарнэта за пояс. Пусть сильного ветра и не было, но все вдруг испугались потеряться в непроглядной круговерти.

Совсем скоро хранитель книг окончательно успокоился и внутренне обругал себя за излишнюю пугливость. Непогода при этом также начала постепенно угасать.

Отнюдь не воинственный, книжник бодро двинулся обратно к берегу, к поклаже, одновременно призывая остальных за собой.

— Борд, скорее!

Рядом возник рыжий Мол, кивком спросив, что нужно делать. Дарн протянул парню небольшую стеклянную бутыль из своей сумки.

— Смотри, вода ушла. Сможешь забросить подальше?

— Эру, ть, да я в поселке…

— Плевать. Открой крышку, бросай как можно дальше к центру озера. И сразу падай!

Молодой лесоруб повиновался без слов, на удивление. Дарнэт сразу лег в снег, обернувшись на остальных.

— Что дальше?

— Ну, если и есть тут какие демоны, то мы подождем, пока они выйдут, чтобы посмотреть на наш огонек. А затем как можно скорее двинемся к пещере.

Лесоруб только покачал головой.

Берег по правую руку от них постепенно поднимался, нависая орлиным клювом над низиной. Сверху росли несколько деревьев, и корни их действительно торчали из почвы и образовывали будто бы плотную стену.

Мужчины притихли. Борд сопел слева, Мол молился справа. Дарн беззвучно считал от десятка до единицы.

«Один», — закончил он.

И тут же посреди сухого водоема, там, куда рыжий запустил склянку, медленно вспух огненно-красный пузырь. Казалось, он неторопливо рос посреди абсолютной черноты. Шар обернулся ярким огненным фонтаном! Он ударил отвесно вверх и выбросил в небо яркий фейерверк.

Они оторопели. В доли мгновения, пока вспышка осветила все вокруг, каждый с замиранием сердца видел, как блеснуло на свету нечто. Оно осторожно подбиралось к растущему клубку огня, и осветилось в движении: гибкое змеиное тело, членистые паучьи ноги, сполохи на чешуе.

Фейерверк в небе взорвался цветком зари и выбросил в разные стороны сгустки пламени, словно пушечные ядра. Отчетливо видимые, пять таких «ядер» разлетелись на сотни саженей во все стороны и бухнулись каждый где-то вдали. Тварь устремилась за одним из них.

Дарн досчитал про себя до семи и начал подниматься, увлекая Борда.

— Быстро! К пещере!

Чернобородый повиновался, однако Мола, без остановки молившегося, пришлось силой поднимать на ноги. Получив твердый пинок, парень немного пришел в себя и зашевелился бодрее.

Друг за другом мужчины на ощупь двинулись в сторону грота, инстинктивно пригибаясь, боясь быть замеченными невероятным существом, что исчезло в темноте.

Как-то неожиданно Дарн оказался впереди. Лесорубы оставались деревенскими мужиками, какими бы уверенными в себе не казались при свете дня. Хорошо, что деньги были для них важнее предрассудков.

Хранитель вздрогнул, когда рука вдруг провалилась в пустоту. Вход! Не раздумывая, шагнул в еще более непроглядную темень.

— За мной! — зашипел, боясь, что лесорубы решат оставить его одного.

Однако тут же с облегчением ощутил за спиной движение, услышал их и уверился, что серьезный Кен обнажил клинок, хоть и не мог ни черта разглядеть внутри грота.

— Закройте глаза, — скомандовал Дарн.

Через мгновение в его руке вспыхнул огонек — небольшой, словно от свечи.

Отсветы и тени тут же заметались по стенам. Изнутри это оказалась не пещера. Все вокруг больше походило на странное помещение: стены выглядели слишком уж прямыми и ровными, неестественными. А пол, пусть и засыпан землей с камнями, но — Дарн не сомневался — где-то под самым глубоким слоем также был идеально ровным.

— Сколько у нас времени, эру?

— Примерно половина свечи, Борд. Боюсь загадывать. Давайте, быстро смотрим и уходим.

Из помещения в разные стороны вели два прохода. Отовсюду с потолка свисали корни деревьев и кустов, словно бы спрятавшихся от зимы поглубже.

Дарн достал три металлических трубочки, обмакнул их концы в очередную склянку с темной жидкостью и запалил от своей «свечки», затем раздал спутникам. Все, кроме Мола, тут же разбрелись по темным закоулкам, а сам хранитель двинулся вглубь левого прохода.

Разобрать что-либо было сложно. Хранитель знал из различных источников, что этому «склепу» больше тысячи лет. Однако все, что он мог разглядеть, оказывалось либо кучей камней, либо малопонятным бесформенным… чем-то. Очевидно, это искусственное помещение с металлическими стенами. Но какова была цель такого сооружения?

Он прошел по кругу, замер, вздохнул. Осмотрел корни от пола до потолка на противоположной стене. Затем достал нож, раздвинул вьющиеся корневища, поскреб. Услышал характерный звук, когда сталь натыкается на ржу.

«Железные стены!»

Но больше подобный опыт никаких результатов не дал, потому Дарн принялся обходить помещение в очередной раз. Он попросту не мог заставить себя уйти без какого-либо весомого доказательства. Конечно, само это помещение означает, что «склеп» рукотворный и неимоверно древний. Без малого древнейший. А та тварь снаружи — неживая — доказывает, что за всем стоит разум. Не важно, человеческий или нет, но очевидно, что развитый.

Позади, от входа, раздался крик. Сердце ухнуло в желудок. Дарн обернулся, силясь разглядеть хоть что-то.

— Оно-о-о!

Не разобрал, кто кричал. Со всех сторон ударил пронзительный звук. Он казался осязаемым, потому что вонзался в уши, резал голову, протыкал мозг. Мелькнула последняя ясная мысль, что наступает конец.

Дальше все было урывками. Картинка в голове мигала солнечными зайчиками на поверхности бурной реки. От этого глаза его болели, словно кто-то вырывал их с мясом и тут же вставлял обратно в глазницы. И повторял так каждые пару мгновений, снова и снова.

Много позже он припоминал будто бы голос со всех сторон. Мертвый и обезличенный, принадлежавший явно Божеству, без пола и личности, и эмоций.

Язык того Божества, смывающий хрупкие барьеры смыслов, гремел, неслыханный доселе никем за тысячелетия. Смертным не положено было его слышать.

У дальней стены Тварь ощетинилась сверкающими остриями, вырастающими прямо из гибкой спины. Из каждого такого острия во все стороны летели искры, вспыхивая на огромных сверкающих чешуйках. Демонов, подобных этому, не мог родить мир.

Сквозь рев безликого Божества и металлического чудовища двигалась фигура с мечом. Но вдруг замерла и смазалась, растеклась иллюстрацией в книге, написанной дешевой тушью. Человеческому не постигнуть Божественного, и слабая плоть обязана исчезнуть.

Нечто вцепилось в ногу хранителя и волокло его по коридору, а он отчаянно пытался зацепиться за любой выступ. В какой-то момент рука утонула в грязи. Увязла глубже, и он нащупал что-то твердое и гладкое. Замер. Почувствовал боль от удара в спину.

Гладь треснула под его ладонью, разодрав ее в кровь. Инстинктивно Дарн схватил непонятный плоский предмет. Затем голова словно взорвалась от нахлынувшей боли.

***

Кажется, он приходил в себя несколько раз. Разум никак не хотел цепляться за мир, и потому Дарн вновь терял сознание. Кажется, его несли. Или тащили? Хорошо он запомнил лишь звезды из-за того, что они резали глаза. Очень сильно болела рука.

Рядом был еще кто-то. Слышались бормотание и пыхтение. Голос всего один, грубый и неприятный:

— Не думал, что меня спасет кхел, тьфу!

А потом зло:

— Голову ему держи, пень, блюет, не видишь?!

И еще нервно:

— Пацана придержи. Кажется, портки намочил.

После спокойно и холодно:

— Жди и помалкивай, кхел, пока хранитель не очнется. Тогда и будешь свободен.

А в самом конце тихо-тихо, с тоской:

— Эх, Мол, что ж я мамке твоей скажу?

***

Борд принял плату молча. Три золотых за себя, два таких же и пару серебряных за Мола и погибшего Кена. По крайней мере, они оба, лесоруб и хранитель, думали, что мужчина погиб. Чернобородый с проседью Борд нахмурился, и Дарнэт также без единого слова отдал еще три золотых.

Старый кхел грузил сумки в телегу. Молодой возница, прибывший прямиком из Столицы, покрикивал на него, но бывший раб и не думал отвечать. Смурной четко выполнял команды, даже не подозревая, что теперь может ответить грубияну, как свободный человек. Печать раба была выкуплена кровью.

Борд уже собрался идти, как вдруг в воротах возникла тень. Она имела лицо Мола, а его некогда пламенно-рыжие волосы стали снежно-белыми. Он был в одной рубахе и штанах, без сапог, а за ним уже бежала, что-то причитая, матушка. Парнишка беззвучно шевелил губами, панически смотрел то на небо, то по сторонам.

Борд дошел до ворот, приобнял племянника, искоса обернулся на столичного гостя и повел безумца прочь.

Когда селение осталось далеко позади, а колеса затряслись по ведущей в Столицу Главной Дороге, расчищенной от снега, только тогда Дарн расслабился. Он не смог удержаться, дотерпеть до родного кабинета, где были все необходимые материалы. Дрожащими пальцами хранитель достал из сумки сокровище, добытое двумя жизнями.

Книга.

Он уловил запах, который оказался, к его удивлению, почти таким же, как и у его любимых рукописей.

Хранитель понимал, перевести бесценное издание он никак не сможет. Но на всем пути до самого большого города на континенте Дарн водил кончиками пальцев по обложке. Вид и форму букв он запомнил наизусть. Однако, что они значили, не ведал ни один человек во всем мире, потому что те, кто говорил когда-то на этом языке, исчезли многие тысячи лет назад.

На обложке неизвестным ему способом были вытеснено слово: «БИБЛИЯ».

ОТТЕНКИ

Музыка была повсюду. «Ave Maria». Мелодия лилась и лилась, заполняла собой всю маленькую мастерскую. У одной стены сгрудились исписанные холсты, немного, около дюжины. Еще несколько незаконченных работ пылились в углу. С потолка свисала одна-единственная лампочка. У большого замызганного окна — почти во всю стену — стоял мольберт. Пара мазков. Пятно в уголке.

Молодой художник уставился на едва начатую работу. Свет падал на холст свободно, и цвета были хорошо различимы, переходы оттенков — безупречны.

Он любил писать под музыку, когда звук вплетается в узоры, выводимые кистью, когда ноты смешиваются с красками и рождают в единстве нечто законченное и цельное. Но мелодия умерла. Юноша резко отшвырнул кисть и опрокинул в ярости мольберт. Не то! Вслед холсту отправился приемник, стоявший на подоконнике. Художник прошелся от стены к стене, вернулся к окну и опустился на колени, сжав голову руками. Закричал громко, зло. Хотел было заплакать, да не смог. Взгляд метался по мастерской, пока не уперся в небо.

Он учился так долго, потратил столько сил, не спал многие ночи, оттачивая мастерство. Учителя хвалили, пророчили яркое будущее. А в итоге он сидит здесь, ненужный, забытый. Один.

Позже вечером художник пошел в ближайший бар, где пил дрянной ром и давился дешевой музыкой, которая ничего в нем не пробуждала. Он просто сидел там весь вечер напролет, не заводя разговоров и не обращая внимания на окружающих. А те, в свою очередь, смотрели на него, как на пустое место. Юноша топил в алкоголе не горечь, не обиду, а себя. Размышлял, когда же все пошло не так.

Прежде он писал пейзажи: под кистью оживали луга и излучины рек, играя совершенно естественными цветами. Деревья на полотнах не были нарисованы — они жили! Каждый отдельный листочек и веточка дрожали под невидимым ветром. На его натюрмортах фрукты выглядели столь свежими, что впору было подавать их на стол вместо настоящих. Учителя восхищались. Завистники всякий раз молчали перед холстом и уходили прочь, так и не сказав ни слова.

К нему приходили натурщицы, в которых нельзя было не влюбиться в жизни и не восхищаться на полотне. Их лица сияли! Казалось, прикоснись — ощутишь нежность кожи и мягкость изгибов тела. Верная кисть передавала не просто цвета, но запахи, звуки.

Его боготворили… И забыли. Не звучали больше восторженные аплодисменты, закрылись выставки, а натурщицы не желали остаться после того, как портрет закончен. И не было больше картин.

***

Никто не заметил, как однажды художник исчез. Его позабыли давным-давно и ценители, и поклонники. В мире совершенно ничего не изменилось, когда ранним утром он покинул мастерскую, даже не заперев дверей. Его могли заметить лишь дворники, но и те не обратили особого внимания.

Юноша отправился искать самого себя. Надеялся, что там, в невообразимых далях и чужих городах, сможет обрести нечто, что тронет его душу и даст возможность вновь писать. И так преодолел годы, истоптал обувь и сделал бессчетное количество шагов по пыльным дорогам. Видел многое, что навсегда осталось в памяти. Научился видеть настоящие цвета этого мира.