Красные. Белые

— Настолько важное, что нужно было кричать?!

— Если бы я не кричал, вы бы меня не услышали. Прошу выслушать безотлагательно. Ветеранов войны вы обязаны выслушать, — настаивал Бранковский.

— Ну, раз уж вы здесь, проходите, — пригласил министр в свой кабинет. Маклаков жестом указал Михаилу Афанасьевичу сесть за стол напротив. — Ну-с… Из-за чего вы, собственно, здесь?

— Моя дочь вместо меня по ошибке попала на войну. Я должен отправиться вместо неё.

— Что значит «по ошибке попала»? — недоумённо спросил министр.

— Она отправилась на фронт вместо меня. Пожалев моё слабое здоровье, она выкрала у меня военный билет и уехала сегодня ночью.

— Благородно, благородно… А что же вы от меня, собственно, хотите? — уточнил Маклаков.

— Я надеялся, что вы мне посодействуете — напишете генералам… Я должен был отправиться на Кавказ, и, по-видимому, туда уехала моя дочь.

— Для этого вам нужно было обращаться в военное министерство, — утвердительно сказал Маклаков.

— Оно не на месте — меня перенаправили к вам.

— Кто перенаправил?

— Секретари, — неуверенно произнёс Бранковский.

— Значит, им нет до этого никакого дела, и помогать они вам не станут. А вы, собственно, что думали? Что они бросятся на помощь? Не такая у нас власть.

— Поймите меня… — начал умоляюще Михаил. — Вы же тоже отец. Должен же кто-то меня понять. Я человек простой… Или позвольте мне самому уехать на войну.

— Жаль, но у меня нет дочери, чтобы так печься, как делаете это вы. Я отец мальчика. И я был бы доволен, если бы мой сын поступил так же, как ваша дочь. А вы не задумались о том, почему она сбежала? — с ухмылкой спросил Маклаков.

— А вы думаете, чего хотят волевые барышни? — хмуро ответил Бранковский.

— Видимо, вам не повезло.

— Мне очень повезло с дочерью. Она настоящая, в отличие от нынешних светских барышень.

— Ну, мне с ней не жить, детей не крестить. Что же касается вас, то, увы… Можно было бы… но…

— Что? — нетерпеливо переспросил Михаил Афанасьевич.

— Границы перекрыты, и никто не смеет их открывать без разрешения императора, — утвердительно произнёс министр, закуривая сигарету.

— Тогда направьте меня к императору. Он человек верующий — он мне чем-нибудь поможет.

— Императору ни до кого нет дела. К нему приходят только с хорошими новостями, и больше ни с чем. А когда гневят его величество, он стоит у окошка да посматривает в него. И кто всё решает? Совет министров, больше никто. Так что поезжайте домой, выпейте горячего чаю и гордитесь своей дочерью. Не переживайте так — вы думаете, она будет воевать? Её отправят в какой-нибудь кухонный полигон или медсестрой — и всё. Выживет, не берите в толк.

— Как мне не брать в толк, когда моя дочь на войне — со смертью, а не в ресторане, чтобы харчи готовить?! Вы хоть понимаете, что говорите? — с гневом проговорил Бранковский. Он порывисто встал, лицо его покраснело от ярости. — Искренне сочувствую вашим детям, потому что им не повезло с таким отцом, как вы, — твёрдо добавил он.

— А чья же вина, что она сбежала?! Если бы не вы и ваша политика в жизни, я уверен, она осталась бы дома. Как у нас там принято, у русских? Женить в 16, рожать в 17 — и сразу по 8 детей. На это вы намекаете?! — резко бросил Маклаков.

Бранковский промолчал и с гневом вышел, громко хлопнув дверью. Удар был настолько сильным, что несколько папок с бумагами упали на пол.

Когда Михаил Афанасьевич вышел из помещения, его сразу встретил Степан. Он засыпал его вопросами, но Бранковский молчал, не отвечая ни на один.

— Пропало. Всё пропало, друг мой. Теперь остаётся нам уповать на милость Бога, — наконец произнёс он.

— Что он сказал? — спросил Степан.

— А что он мог сказать? Индюк в сюртуке. Нет возможности, так он сказал.

— Да они все так говорят. Я думаю, она вернётся — не продержится среди мужиков. Сбежит — и ладно, — попытался утешить Степан.

— Да вот продержится… А как она потом оттуда выберется? Никому не известно. Границы закрыты, всё закрыто, императору дела нет — всем правят министры, — мрачно ответил Михаил Афанасьевич.

— Ну так, вдруг границы откроют?

— Не думаю. Только к окончанию войны.

— Может, стоит ей написать письмо и передать его через почтальона? Неплохая идея, — проговорил Степан, поглаживая бороду.

— Не знаю я, Стёпка… Не знаю, что делать. Должен быть выход, что-то должно получиться… Но, кажется, нет смысла пытаться. Ничего не выйдет. Поедем домой — там и будем решать. Но знаю точно: никто мне помогать не станет.

— Даже Червин? Он же вам всем обязан, чем только можно.

— Он фальшь. Всего лишь человек, который прогнулся перед светским обществом. Не осталось сейчас настоящих людей. Генералы блядуют, женщины не лучше, — горько заключил Бранковский.

Они направились к карете и уехали обратно — домой.

Глава 9

Время подходило к ночи, но в поезде было светло. Катерина решила выйти прогуляться: ей надоела болтовня с профессором, да и он сам, похоже, устал и предпочёл умиротворённый отдых.

Катерина прошла по разным вагонам. Заглянула в ресторан, но ужинать не стала — предпочла выпить кофе, чтобы хоть немного успокоить нервы. Затем она решила обойти весь поезд. В предпоследнем вагоне она наткнулась на генерала Волковского: он покуривал сигарету в зоне для курящих.

— Вам что, не спится? — спросил мужчина. Он был одет по-домашнему — в простой рубашке и брюках.

— Решила прогуляться, не люблю сидеть на месте, — ответила Катерина. Она хотела пройти мимо, но Волковский остановил её озадаченным вопросом:

— Вы сторонница белого движения?

— К чему вам это знать? — настороженно спросила девушка.

— Я хочу вас предупредить. Здесь есть сторонники обоих движений, а вы… Вы к тому же девушка и совсем молодая. Большинство мужчин здесь — сторонники красного движения. В том числе и я.

— Вы думаете, я не смогу постоять за себя?

— Я уверен, вы найдёте что сказать, но что сделаете, когда на вас нападут? Я уверен, что вы не владеете ни мечом, ни даже своим телом в достаточной мере.

— Зачем вы мне это говорите? Разве вы не желаете смерти белым?

— Я всего лишь сторонник движения. Убивать ради достижения своих целей я не обязан. Вам нужно научиться драться. Вы на войне — и воевать придётся наравне с мужчинами.

— И что вы мне предлагаете? — неуверенно спросила девушка.

— Я буду вам помогать. Первое время постараюсь защитить от других мужчин, но дальше — вы сами.

Катерина прыснула от смеха:

— Действительно? Вы серьёзно хотите научить меня драться? Это звучит довольно мило… с вашей грозной стороны. Ваша фамилия словно олицетворяет вас как личность.

— Это не милость. Здесь каждый — брат другому. На поле боя мы все едины.

— Вы так грамотно говорите… Вы по образованию философ?

— Нет, я просто мыслю, как они. Ничего более. Я с самого рождения был записан в полк. Там я и умру, — твёрдо произнёс мужчина.

— В полку?

— На войне. Не иронизируйте, если не хотите попасть под трибунал за неуважение к солдатам.

— Не переживайте, генерал, я не сломлюсь и перед этим.

— Вот и прекрасно, — прошептал генерал.

Катерина попрощалась с ним и протянула руку для рукопожатия, но он не ответил на жест.

Ночь для Катерины выдалась тяжёлой. Она ворочалась и никак не могла уснуть — и вовсе не из-за храпа соседа (тот, кстати, вовсе не храпел). Её охватывало какое-то предчувствие, тревога. Девушка думала об отце — гадала, какие чувства он испытывает сейчас или испытывал утром, когда не обнаружил дочери. Она вспоминала Авдотью, Степана, Демьяна и даже покойную матушку. Жар окутывал её, и в конце концов она задремала. Во сне ей приснился Волковский.

Наступило утро. Катерина проснулась от какого-то непонятного ощущения. Что с ней было? Она не понимала. Вся вспотевшая, она быстро переоделась, пока её немолодой попутчик завтракал в ресторане поезда. Девушка натянула военный мундир и хотела что-то сделать с волосами — может, соорудить какую-нибудь простую причёску, — но забыла. Забыла, что теперь её стрижка почти мальчишеская (хотя и чуть длиннее).

Спустя некоторое время вернулся профессор.

— О, Екатерина! Вы уже проснулись. Как приятно видеть вас в добром здравии, — он внимательно посмотрел на девушку и заметил её мокрое, покрасневшее лицо. — С вами всё в порядке? Вид у вас неважный.