Красные. Белые

— Вы свободны, — проговорил соседний чиновник.

Катерина выслушивала каждый подкол и смешок в свою сторону, но по-прежнему не выходила из кабинета.

— Я не выйду отсюда, пока мои бумаги не подпишут, — уверенно заявила она.

— Тогда вас выведут силой, дитя моё молодое. Ступайте с миром и выполняйте обязанности, предписанные вашему полу, — ответили ей.

Девушка промолчала, но осталась стоять на месте.

— Благородный человек не поднимет руку на женщину. У меня женское тело, но сила и сердце — мужские. Я не прошу, я требую! Мой отец болен, и только я, его кровь и родная плоть, могу ему помочь, — сказала Катерина.

— Так вы всё-таки не Михаил Михайлович? — с укором спросил Владимир Ильич.

— Нет. Мой отец — Михаил Афанасьевич, и это его повестка. Я выкрала её, чтобы спасти его. Он хороший чиновник, у него больная нога — он может погибнуть сразу же.

— На войне гибнут все, и для многих женщин это не новость. Почему же они плачут?

— Потому что их мужья уходят на фронт.

— Потому что они их уже похоронили, — в словах чиновника звучали жестокость и надменность, но вместе с тем — осознание реальности.

— Не прогоняйте же меня назад! Белые мы, красные — мы граждане одной страны. Мужчина я или женщина — какая разница? Времена смутные, и нам нужно быть заодно. Вы не пожалеете: я одолею любого мужчину! — проговорила девушка.

Военные пересмотрели своё отношение к ней. В их взглядах появилось хоть какое-то сострадание и жалость.

Но Владимир Ильич не собирался отступать. Он хотел сломить эту девушку — кто победит: он или её женское упорство?

Волковский был очень хорош собой, по-особенному красив — настоящий русский человек, словно медведь, олицетворяющий настоящего солдата. Статный, мускулистый, высокий. А глаза… Глаза были настолько голубыми, что в них можно было увидеть своё отражение — такие чистые, как небо.

— Как же ваш отец допустил такую выходку с вашей стороны? — спросил Волковский, буквально пронзая девушку вопросами. Он не славился добрым нравом: напротив, был строг и даже в какой-то степени жесток, но при этом добр. Характер у него был холодный, а сердце — тёплое, но не горячее. Горделивый и честный — вот какой он был.

Катерине сразу не понравился этот военный чиновник. Не то чтобы она его возненавидела в ту же минуту, но он был ей противен. Девушка очень боялась: руки дрожали, голос подрагивал, на щеках чувствовалась горечь, но она всё же находила слова для ответа.

— Вы язык проглотили? — недовольно спросил Волковский.

— Нет… У меня достаточно смелости, чтобы вам ответить. Мой отец знает об этом, но был против. Я поступила по своей воле, — сказала она.

— Тогда мы вынуждены отправить вас домой, милая барышня. Мы принимаем только с разрешения отцов и мужей, — произнёс сидящий рядом старый чиновник в красивом военном мундире, увешанном наградами.

— С точки зрения закона я уже достигла возраста, когда могу принимать решения самостоятельно, независимо от мужских догм, — ответила Катерина.

Мужчины удивлённо переглянулись.

— Простите, вы работаете с законом? — спросил тот же чиновник.

— Я экстерном окончила юридический факультет столичного университета — специально для того, чтобы пойти на фронт, — уже не так боязливо сказала Катерина.

— Екатерина Михайловна, стало быть, так. Мы с товарищами ценим ваше упорство в защите родины, вашу смелость и храбрость. Но скажите: вы понимаете, что такое война? — спросил Владимир Ильич.

— Это кровь, смерть, слёзы. Я знаю, что именно эти три компонента царят на военных фронтах. Но не переживайте: я готова к любому исходу, даже смертельному, — ответила девушка.

Чиновники переглянулись.

— Выйдите, Екатерина Михайловна. Нам нужно поговорить и принять решение о вашей кандидатуре.

— А вдруг вы меня обманете, Владимир Ильич? Я теперь не слишком вам доверяю, — настороженно сказала Катерина.

— Я человек чести. Обещаю, что через десять минут вы услышите наше решение. Подождите в коридоре, — сказал господин.

Катерина покорно вышла и стала бродить по коридору в ожидании. Вокруг было много девушек её возраста — у некоторых уже по двое-трое детей. Они провожали мужей: кто — старых, кто — таких же молодых, как и жёны. «Какие же они счастливые…» — подумалось Катерине.

Ровно через десять минут, когда девушка посмотрела на часы, вышел секретарь и вновь позвал её в кабинет.

Военные молчали и лишь протянули подписанный билет о участии в боевых действиях Михаила Афанасьевича Бранковского.

— Отныне вы не Катерина Михайловна для солдат, а мужчина. И вас будут звать так, как указано в документе. Но если мы усомнимся в вашей силе или произойдёт какой-нибудь скандал, вы тут же отправитесь домой. Всё ясно? — жёстко проговорил Волковский.

— Так точно, товарищи генералы. Я сделаю всё, что в моих силах. Буду служить верой и правдой Российской империи, — ответила девушка.

— Российской империи? Мы представляем власть Советов, — твёрдо сказал Волковский.

Катерине сразу стало ясно: перед ней — представители красного движения, выступающие за радикальные перемены и установление власти Советов.

— У каждого своё представление об идеальной власти. Я не настаиваю на участии в белом движении и не пропагандирую эту власть — просто у каждого из нас своё мнение, — сказала она.

— Какой смысл с вами говорить, когда вы видите только балы и светские общества? Ваша жизнь — в розовых очках, в отличие от здесь сидящих, — произнёс Волковский.

— Я не живу в розовых очках, сэр. Если бы я жила по вашим представлениям о моей жизни, то тогда бы на фронт я бы точно не пошла, — твёрдо ответила Катерина.

Волковский пристально посмотрел на неё, словно пытаясь прочесть мысли за этими словами. В его взгляде мелькнуло что-то новое — не насмешка, а, скорее, уважение к её упорству.

— Хорошо, Екатерина Михайловна. Вы доказали свою решимость. Но запомните: на фронте нет места сантиментам. Там выживает тот, кто умеет подчиняться приказам, держать оружие в руках и не терять голову в бою. Вы готовы к этому? — строго спросил он.

— Да, готова, — без колебаний ответила девушка. — Я знаю, что война — это не светские рауты и балы. Я готова учиться, работать и сражаться наравне с остальными.

Генерал кивнул, затем взял перо и что-то дописал в документе.

— Раз так, то отныне вы — рядовой Михаил Михайлович Бранковский. Запомните это имя и держитесь его. Один промах — и вы отправитесь домой. Никаких поблажек.

— Я понимаю, — сказала Катерина, стараясь не выдать волнения. — Спасибо, Владимир Ильич. Я вас не подведу.

— Посмотрим, — коротко ответил Волковский. — Сейчас вам выдадут форму по размеру, снаряжение и направят к старшине для распределения в подразделение. Идите.

Катерина отдала честь, развернулась и вышла из кабинета. В коридоре она на мгновение остановилась, сделала глубокий вдох и выдохнула — только сейчас она почувствовала, как сильно билось сердце всё это время.

По дороге к военной станции девушка перебирала в голове каждое слово, сказанное Волковским. В его жёсткости и требовательности она уловила не просто формальное отношение, а что-то большее — будто он проверял её на прочность, хотел убедиться, что она действительно готова к испытаниям.

«Он не верит до конца, — думала Катерина. — Но я докажу. Я стану хорошим солдатом. Не ради славы, не ради похвалы, а ради отца, ради тех, кто не может пойти на фронт сам».

Она шла по дороге, ведущей к станции, и смотрела вперёд — туда, где начиналась новая глава её жизни. Ветер развевал её короткие волосы, а в глазах горел решительный огонь. Впереди ждали трудности, но Катерина была готова встретить их лицом к лицу.

Когда поезд тронулся, она в последний раз оглянулась на родные места. Усадьба, сад, конюшня — всё это теперь оставалось позади. Впереди была неизвестность, но впервые за долгое время Катерина чувствовала, что поступает правильно.

«Отец, я спасу тебя, — мысленно пообещала она. — Даже если весь мир будет против нас, я сделаю всё, чтобы ты остался жив».

Поезд набирал ход, унося девушку навстречу судьбе. Где-то вдали уже виднелись очертания военных лагерей, а над горизонтом поднималось солнце — яркое, беспощадное, но дарующее надежду.

Глава 5

Катерина пришла к указанному месту. Там уже собралось множество мужчин, оставивших своих жён дома. Она обратилась почти к каждому, спрашивая, куда они направляются, — и все без исключения отвечали коротко: «На войну».

Девушка сразу ощутила пренебрежительное отношение со стороны солдат. Они мгновенно понимали, что перед ними женщина: кто-то поначалу принимал Катерину за мужчину, но тут же менял своё мнение.

Из обрывков разговоров Катерина выяснила, что их отправят на Кавказ — туда, где шли самые затяжные бои и где часто происходили столкновения с силами европейского фронта. Ещё несколько услышанных фраз подтвердили её догадку: военным командиром отряда будет именно Волковский.

«Какая жалость…» — мысленно вздохнула Катерина.

Она попыталась найти хоть кого-то для беседы, но никто не стремился завести с ней знакомство. Девушка оставалась в одиночестве.

Спустя полчаса появились господин Волковский и генерал. Волковский, полковник, посвятил всю свою жизнь защите родины и не собирался отступать от этого пути.

Когда он подошёл вместе с генералом, Катерина сразу поймала на себе его взгляд. Во время прощальной речи он то и дело поглядывал на неё, хотя заметно старался отводить глаза. Девушка ощущала неловкость: она чувствовала на себе взгляды окружающих — и мужчин, и женщин, — в которых читалось скорее осуждение, чем восхищение.

Генерал попрощался с провожающими, а затем Волковский отдал приказ солдатам занять свои места. Всего в отряде было 50 человек — и это только на одной станции.

Глава 6

Усадьба Бранковских. Михаила Афанасьевича разбудили крики Авдотьи, но он не спешил просыпаться — сегодня у него был выходной. Мужчина лишь жалобно стонал, умоляя Авдотью прекратить.

— Батюшка, да проснитесь же, милый мой! Беда у нас, беда! — кричала Авдотья, настойчиво будя господина.

Через несколько мгновений Михаил открыл глаза и увидел перед собой заплаканную Авдотью.

— Ну, что случилось, милая ты моя старушоночка? — заботливо спросил пан, поглаживая её по лицу.

— Нет нашей Катерины, сбежала она… — слёзно проговорила Авдотья.

— Как сбежала?! — гневно воскликнул Михаил Афанасьевич. Он направился в комнату дочери и обнаружил лишь записку на столе.

Порывисто распечатав письмо, он принялся его читать:

«Дорогой мой отец, я знаю: вы проснулись, и вас наверняка разбудила наша милая Авдотья. Я представляю сейчас ваш гнев и волнение из-за меня.

Я на войне. Взяв ваш военный костюм, я подписала себе судьбоносный приговор. Я пойду на жертву ради вашей жизни, и мне всё равно, что я моложе вас и что у меня ещё должна была быть впереди вся жизнь. Вы хотели погулять на моей свадьбе, не спросив даже у меня об этом.

К вашему сожалению, я не та барышня, которая хочет всю жизнь быть зависимой от мужчины. Я — независимое существо, желающее только свободы.

Ваша Катерина всегда вас искренне любила и любит — как Авдотью, Стёпку и Демьяна. Вы заслуживаете жизни после тех мучений, что пережили, и я обязуюсь стать вашим навеки ангелом-хранителем.

Я на войне и вернусь по её окончании. Я сама не знаю, куда попаду. Знаю: в первые дни вы будете меня искать, но это ни к чему.

Ваша навеки,

Екатерина Михайловна Бранковская».

Бранковский сжал письмо и в порыве злости швырнул его в пылающий огонь.

— Ты знала, Авдотья, ты всё знала! — обвинил он, подойдя к Авдотье.

— Ну что вы, батюшка… — со страхом произнесла старушка. — Не знаю я, где она. Сердце моё чуяло, что она что-то с собой сделает, а вы мне не верили… — плача, говорила женщина.

Михаил Афанасьевич позвал Степана и велел ему запрягать лошадей — ехать к Червину. Демьяну он поручил обойти соседние усадьбы: вдруг кто-то что-то видел или слышал о его дочери. Заплаканной Авдотье он дал платок, чтобы она вытерла слёзы, и наказал ждать вестей и поискать какие-нибудь улики об отъезде Катерины.

Михаил Афанасьевич быстро переоделся, даже не позавтракав, и в спешке уехал в Петербург, забыв надеть пиджак.

Столица ещё спала после тяжёлой рабочей недели. Меньше чем через полчаса он уже был у дома Червина — они гнали так быстро, что даже поезд не смог бы обогнать их повозку.

Велев Степану ждать его здесь, Михаил Афанасьевич направился к поместью Червина. Резко войдя в дом, он сбил с толку управляющего и лакея.

— Будите вашего господина, немедленно! — порывисто приказал Михаил Афанасьевич.

— Но, ваша светлость… Как же я буду их будить? Успокойтесь, пройдите в гостиную — там и подождёте, — сказал управляющий.

— Нет! У меня нет времени ждать — приключилась серьёзная беда!

Услышав крики, Зинаида Филипповна уже не спала — она была с ребёнком. Женщина услышала шум и отдала Лёвушку в руки служанки, приказав разбудить Константина Григорьевича. Затем она направилась в холл и попалась на глаза Бранковскому.

— Господин управляющий, прикажите накрыть завтрак на три персоны. А вы, господин лакей, идите за ним и помогите, — распорядилась Зинаида Филипповна.

— Я-то вам точно ни к чему, Зинаида Филипповна. Прошу вас, разбудите вашего мужа, — при виде женщины Михаил Афанасьевич несколько успокоился, но всё же сдерживал свой гнев.

— Не переживайте, ваши вопли, скорее всего, его и разбудили. Что случилось? — спросила она.

— Моя дочь сбежала на войну, — ответил Бранковский.

Зинаида была в шоке.

— Подождите… Что значит «сбежала»? Не может этого быть! На какой фронт? Вам что-нибудь известно?

— Только то, что она сбежала этой ночью на фронт.

— Как это? Это невозможно! Как она вас опередила? — спросила женщина.

К разговору плавно присоединился Червин, спускавшийся по лестнице в холл.

— Она выкрала у меня мой билет и, к тому же, мундир. Я вчера должен был уехать из Петербурга на поезде туда, но она опередила меня. Мне нужно попасть к ней, — объяснил Михаил Афанасьевич.

— Какая, однако, смелая Екатерина Михайловна! — проговорил Червин, поправляя рубашку.

— Не время для шуток! Я должен найти её, срочно! — выкрикнул Михаил Афанасьевич в лицо Червину.

— Поздно уже тебе рыпаться, Миша. Если она выкрала всё, что можно, тебя уже не примут на поезд — да и границы закрыты по велению императора. Набор мобилизованных окончен, — отозвался Червин.

— Это ошибка! Ты же можешь что-нибудь сделать! Поговори с министрами, с императором — может, всё-таки удастся исправить ошибки моей дочери! — взмолился Бранковский.

— Это уже твои ошибки, милый мой друг. Следить за дочкой надо было. Что уж тут поделать… Ничего, собственно говоря. Теперь ничего никому не докажешь — без её документов. Кстати, они у неё? — спросил Червин.

— Да…

— Умная, однако, у тебя дочь. В кого, правда? Вот уж я не знаю, — усмехнулся Константин Григорьевич.

— Хватит хамить, Константин! А вы не нервничайте, Михаил Афанасьевич, — вмешалась Зинаида Филипповна. — Разве невозможно что-то изменить?

— Увы… Я, конечно, постараюсь что-нибудь сделать, но тебе, Михаил, придётся самому добиваться прошения у власти. И то… Это прошение, несмотря на весь ужас, творимый в стране, будет успешным, если и примут, то только через месяцев пять. А если пойти на поклон к императору — то месяца три, не меньше. Пойми: власти всё равно на это. У них проблем в сто раз больше, чем с твоей дочерью, — заключил Червин.

— Да как ты смеешь?! — крикнул Михаил на Червина. Он подошёл к нему, но жена Червина заслонила супруга. — Ты лишь и умеешь прятаться за чужими спинами — уже и за женой прячешься! Ничего ты не стоишь… Вся эта власть ненастоящая, как и ты. Всего вам хорошего, господа Червины! — с этими словами Бранковский ушёл, охваченный гневом и недопониманием. Он не знал, что ему делать дальше.

— Куда едем, Михаил Афанасьевич? — настороженно спросил Степан, заметив гнев своего начальника.

— К императору едем! — твёрдо ответил мужчина.

— Как к императору?! Да опомнитесь, батюшка, садитесь. Поедем домой. У него и так дел по горло, а вы тут… — возразил Степан.

— Ну конечно… Только в окошко смотрит, как девка распутная, женихов дожидается! — бросил Бранковский.

— Да бред всё это, — отозвался Степан.

— Бред говоришь? Ну тогда седлай коня — поедем в полицию, — твёрдо произнёс Бранковский, усевшись рядом со Степаном. — Ну, чего ты так уставился на меня? Поехали! — проговорил он с жёсткостью.

Карета тронулась.

Характеру Бранковского можно было позавидовать: он был твёрд и решителен, волевой и ответственный, умел принимать быстрые и непосредственные решения. Но порой эти решения оказывались не слишком благоразумными. Обычно Михаил Афанасьевич принимал их либо в состоянии опьянения, либо под влиянием сильных эмоций.

Глава 7

Катерина уселась на своё место. В купе с ней оказался пожилой мужчина — ориентировочно старше её отца лет на семь. Он был улыбчив и любезен с ней. Несмотря на ужасное настроение, девушка старалась отвечать ему взаимностью.

После того как мужчина выложил из чемодана все свои вещи, он уселся напротив Катерины.

— Ну что ж, давай познакомимся, солдат, — проговорил он. — Меня, собственно, зовут Захар Назарьевич, я из Москвы. А вы?

— Меня зовут Михаил Афанасьевич Бранковский, я из Петербурга, — ответила девушка, не глядя в глаза собеседнику.

Мужчина рассмеялся. Катерина посмотрела на него с удивлением — серьёзно и недоумённо.

— Думаете, у мужчин такие нежные пальцы, как у вас? Такой милый голосок? Я столько повидал женщин, что уж отличить сумею — даже в мундире.

— Вы правы. Я представилась под именем своего отца. Я — Екатерина Михайловна Бранковская, из Петербурга.

— М-м… Чего же ваш отец дозволил вам пойти на войну?

— Он не знает. Он — герой японской войны, вернулся оттуда с ранением в ноге. У него серьёзные проблемы с ногой, врачи говорят, что это непоправимо. Моё сердце сказало мне позаботиться об отце — и я это сделала.

— Это по-настоящему смелый поступок. Таким вы оправдали себя как рыцарь, настоящий солдат. Кстати, вы заметили, что в этом предложении я не упомянул о поле? — пытливо спросил мужчина.

— Вы, наверное, просто человек, у которого есть совесть или хотя бы стеснение. Те, кто стоял на станции, смотрели на меня не как на союзника, а как на врага.

— Для женщин и мужчин непривычно видеть женщину на войне — они просто не знают истории. Женщин-воительниц было не так уж мало в истории человечества, — проговорил мужчина, стараясь подбодрить Катерину.

— Верно… Вы, наверное, знаток истории?

— Вы очень проницательны, мадемуазель. Я — профессор истории в Московском государственном университете.

— О… Я раньше хотела поступать в Московский университет на исторический факультет. Мне тогда было 17, но отец не дозволил. Возможно, я была бы вашей студенткой.

— Чего же ваш батюшка был против?

— Сказал, что с этой специальностью мне никуда не пробиться. Но, поверьте, я не оставила интереса к истории — и на юридическом факультете, который я успешно окончила досрочно, тоже изучала её.

— Ох, как замечательно! За всю жизнь у меня появился такой умный друг, как вы. С вами наверняка можно поговорить не только об истории, но и о чём угодно.

Катерина довольно кивнула.

— А с чего вы решили, что я мадемуазель, а не мадам?

— Вижу, вы понимаете различия между этими терминами. Для наших русских женщин всё равно, как их назовут, — лишь бы было приятно. А вот Франция… Там — роскошь. Но балуются там женщины похуже, чем у нас мужчины.

— И правда… Я с вами соглашусь. Так, стало быть, вы изначально не ответили на мой вопрос.

— Прошу прощения за свою невежливость. Тут нетрудно догадаться. Ну вот представьте: отпустил бы вас муж, незамужней, на войну?

— Скорее всего, многие девушки на это и ссылались бы, но я бы просто сбежала.

— Даже если бы у вас был ребёнок?

— Ну что вы… Нет, конечно. Ребёнок — это святость, посланная свыше.

— Не сомневаюсь. И не сомневаюсь, что ваш отец переживает за свою «святость». Он, наверное, объедет всю Россию в ваших поисках.

— Он может ради меня и к императору пойти, если, конечно, разозлится… Не подумала я как-то об этом. Я оставила ему записку о своём намерении, о том, что мне надоела вся эта самобытность… Этот домострой, навязываемый мне обществом. Видите ли, я должна быть послушной женой, светской дамой, чтобы разговаривать о мужьях, изменах и дорогих безделушках, подаренных мужем или любовником.

— Должен вам признаться, я поражён, — с удивлением произнёс мужчина.

— Поражены? Надеюсь, в хорошем смысле.

— Даже больше — вы великолепны. Я вами восхищён. Признаться, я ценитель свободы и долгое время не женился.

— Значит, вы женаты?

— Был. Моя жена умерла 15 лет назад.

— Соболезную, — сказала девушка с чувством вины.

— Ничего страшного, вашей вины нет. Я сам отвечаю за всё, что происходит в моей жизни.

Мужчина замолчал. Катерина захотела как-то сгладить острые углы в его душе.

— Не говорите, если не хотите. А если хотите — выговаривайтесь. Поверьте, мне будет только приятно, если вы откроетесь мне. Я чувствую, что вы — единственный друг в этой толпе мужчин.

Мужчина рассмеялся:

— Ну кто же знает эту судьбу? Вдруг здесь справите свою свадьбу? Какие тут генералы… Ох, какие хорошие!

— Говорите, как какая-то девица. Как Бог даст, так и будет.

— Да почему же сразу девица? Вы видели Волковского?

— Да, и что?

— Я видел, как он на вас смотрел. Готовьтесь: он явно вас запомнил и во всех происшествиях будет вспоминать в первую очередь вас.

— Вы будто намекаете, что он положил на меня свой грозный глаз?

— Да, — уверенно произнёс Захар.

— Я просто немного ему нахамила. Пусть знает, что земля крутится не только вокруг него и режима советской власти.

Мужчина озадаченно посмотрел на Катерину.

— А я ни тех, ни других не поддерживаю, хоть мой род и происходит из потомственных дворян. Какая власть будет — такая и будет. Я согласен на всё, лишь бы работать где-нибудь и получать деньги.

— Не боитесь, что ваше имение будущая власть отнимет в пользу государства?

— Там уже другое. Я вообще не люблю думать о будущих проблемах — да и не факт, что они будут. Все проблемы должны решаться по мере их поступления, и не более того.

Глава 8

Бранковский прибыл в министерскую канцелярию — к самому министру внутренних дел, Николаю Алексеевичу Маклакову. Он ждал приёма, но, когда ему сообщили, что министр сейчас никого не принимает, не сдержался и начал громко возмущаться. Попытки успокоить его не помогали — голос Михаила Афанасьевича звучал всё громче.

— Прошу вас успокоиться — это в ваших же интересах, — проговорил секретарь.

— Пока Маклаков меня не примет, я не успокоюсь! — твёрдо ответил Бранковский.

Его громкий голос донёсся и до самого Маклакова. Через несколько минут Николай Алексеевич вышел к посетителю — грозный и крайне недовольный.

— Что здесь происходит?! — возмутился министр.

— Николай Алексеевич, к вам просится мужчина. Не говорит, по какому делу, но утверждает, что оно очень важное, — объяснил секретарь.