Ну, ты, Бодя и козёл!

И тут — стук. Сначала вежливый, почти застенчивый. Потом — настойчивый, требовательный.

— Иди на***, — буркнул я, не отрывая губ от её шеи.

Стук моментально превратился в глухие, яростные удары, от которых задрожала вся дверь.

— Открывай, с***, сейчас дверь с петель снесу!

— Муж… — прошептала Маринка, и всё её тело обмякло, стало ватным от страха.

— Похоже… — мрачно констатировал я, чувствуя, как всё моё мужское достоинство и желание мгновенно испаряются.

Варианты? Пятый этаж — не вариант. Прыжок в ночь равносилен самоубийству, а я, как-никак, офицер. Мне ещё Родину защищать, да и с пацанами завтра пиво пить.

Открывать? Я осмотрел себя. Стою посреди комнаты в одних лишь боксерах, ощущая себя абсолютным дебилом на фоне дешёвых обоев с унылыми цветочками. Маринка же, словно перепуганная птица, металась из угла в угол, пытаясь укрыться простынёй.

Дверь с душераздирающим треском поддалась, и в номер ворвался не монстр, а просто мужик. Не гигант, но крепко сбитый, с шеей быка и глазами, налитыми кровью. Грязная, утробная ругань полилась водопадом. Я почувствовал, как что-то твёрдое и тяжёлое, похожее на кувалду, врезается мне в скулу. Хороший, поставленный удар, мелькнула у меня даже какая-то дурацкая профессиональная оценка сквозь звон в ушах. Устоял, но отступил. Рука сама потянулась для ответного удара… но я опустил её. А с какой, собственно, стати? Мужик был по-своему прав. Он, не церемонясь, схватил визжащую Маринку, выдернул её из-за моей спины, словно репку, и, не переставая материться, потащил голую по коридору, на потеху всем обитателям гостиницы.

Я остался один посреди выжженного поля боя, потирая расплывающийся синяк на лице. В голове стучал один-единственный, навязчивый вопрос: откуда он узнал? Это была не случайность, это был спланированный спецназ.

Ответ ждал меня дома, на диване, в ореоле беззаботности и аромата попкорна. Лиза восседала там, с безразличным видом уставившись в телевизор, где какие-то люди строили дом своей мечты.

— Ну как, отдохнул? — спросила она сладким, сиропно-ядовитым голоском, даже не удостоив меня взглядом.

И всё встало на свои места с ужасающей, кристальной ясностью. Пазл сложился.

— Так это ты! — вырвалось у меня, и я почувствовал, как по телу разливается бессильная, унизительная ярость.

— Пффффф, — только и ответила она, презрительно фыркнув, будто сдувая невидимую пылинку с ногтя. С видом Клеопатры, удаляющейся от назойливого раба, она поднялась и проследовала в свою комнату, оставив меня одного в гробовой тишине, нарушаемой лишь весёлой заставкой из телевизора.

Вот же коза. Гениальная, бессердечная, изобретательная коза. Она нашла идеальный способ держать меня на коротком поводке. Теперь я был её вечным пленником, заложником собственного слова. И этот плен продлится до самого её восемнадцатилетия. Если, конечно, её слепая ревность и демоническая изобретательность не прикончат меня раньше.

Глава 4

Бар «Хищник» был нашим кафедральным собором, сложенным из вековых кирпичей, сигаретного дыма и мужских сплетен. Массивные столы, испещрённые шрамами от кружек, высокие стулья, на которых так удобно было развалиться. Со стен свисали ржавые цепи и мясницкие крюки. Здесь мы собирались, чтобы отдохнуть от всего: от армейской муштры, от начальников-самодуров и, что самое важное, — от женщин. Потрещать, поперемывать кости — ведь мы тоже люди, нам нужно было выговориться, иначе сойдёшь с ума.

Я ввалился внутрь, с наслаждением вдохнув знакомый коктейль из ароматов жареного мяса и горького хмеля. Марк с Саньком уже оккупировали наш привычный угол, в зловещей тени фигуры того самого Хищника из фильма со Шварценеггером, чьи фосфоресцирующие глаза мерцали в полумраке. Тим, как всегда, задерживался. Санек мрачно пялился в дно пустой пивной кружки, а Марк... Марк просто блаженно ухмылялся своему телефону, его лицо искажалось в глупой улыбке от синего света экрана.

Я рухнул на скамью, кивнул знакомому бармену. Через мгновение передо мной уже стояла запотевшая кружка «Жигуля». Не дожидаясь тостов, я стукнул кулаком по столу, заставив звякнуть бокалы.

— Всё, мужики. Капут. Меня окончательно и бесповоротно добили. Эта Лизка... Вот ведь с***, какая коза!

— Так с*** или коза, ты уж определись, — хрипло хохотнул Санек, отрывая взгляд от своей пустой кружки.

— Да все вместе, бл***! Таких ссученных коз ещё поищи!

— Что опять? — спросил он, ухмыляясь. — Уже и поступление в ветеринарную академию не спасает тебя от её «заботы»?

— Ни хрена не спасает! — я сделал огромный глоток ледяного пенного, едва не поперхнувшись. — Она теперь применяет тактику выжженной земли! На днях, бл***, натравила на меня мужа той самой Маринки… ну, я рассказывал. Только я, значится, слюну пускать начал на её сиськи, как тут — БАМ-БАМ-БАМ! — в дверь номера долбят, будто ОМОН на штурме! Итог? Фингал под глазом! Вернулся в училище с такой рожей — три наряда вне очереди получил, распишись и радуйся. А знаешь, кто виноват? Лизка-коза виновата! Это она нашла этого долб****-мужа и слила ему всю информацию! Вот что мне с ней делать, а? Задушить, что ли?

— А может, просто жениться на ней? — хохотнул Марк. — И будет тебе счастье, и ей.

— Да чур меня?! — перекрестился я. — С этой психичкой никаких дел иметь не хочу! Она же ненормальная! Прикинь, что удумала на прошлой неделе: подсыпала мне слабительное, чтобы я в клуб не пошёл! И я вместо ночного «траха» имел ночной понос! Блин, я ведь служу, у меня увольнительных — раз два и обчёлся! Каждая минута на счету! А тут такая подстава...

Мужики заржали.

— Хватит ржать, — набычился я, — у вас-то процесс сбыта напряжения отлажен, как часы. А у меня... один сплошной геморрой и никакого удовольствия.

В этот момент дверь бара с распахнулась, впустив порцию холодного воздуха и... Тима. Вот ведь павлин. Скалится во всю рожу, чёлкой своей чёртовой взмахивает. Казанова. Идет такой счастливый, будто бы не с работы, а от бабы...

— Здорово, мужики! — тянет всем руку, разваливается на свободном стуле. — Что такие кислые? Гриша, пенного на стол и бургер двойной, я голодный как зверь!

— Надо было сразу поставить её на место. Жёстко, без соплей, — предложил Санек, отхлёбывая пиво, когда я вкратце пересказал Тиму злоключения с Лизкой.

— Думаешь, я не пытался?! — взвыл я, разводя руками. — Это с адекватными работает! А с психами — нет! Вот ты свою стажёрку, эту... Аврору, мать её, чего на место не поставишь? А?

Повисла тишина, нарушаемая только смутным бормотанием мужиков за соседним столом. Лицо Санька исказила гримаса полной, абсолютной беспомощности.

— Её... её бесполезно ставить на место, — начал он. — Она ведь как божий одуванчик, смотрит на меня через эти свои огромные окуляры, глазами хлопает — будто вот-вот взлетит. Я чуть голос повышу — а у меня чувство, будто котёнка обидел. То у неё губки дрожать начинают, то щёчки пылать. Она же вроде как не со зла мне вредит... Руки просто у неё из жо… не из того места растут.

Мы молча смотрели на него, во время его исповеди, осознавая всю глубину пропасти, в которую скатилась наша мужская независимость. Даже Марк оторвался от телефона, и его счастливая улыбка померкла, уступив место мрачному сочувствию.

— И откуда они все берутся? Не женщины, а терминаторы какие-то. Одни уничтожают напрямую, другие — через милоту и глупость.

Все взгляды, как по команде, устремились на Марка. Он, единственный, кого обошла стороной эта чума XXI века.

— Ну, повезло мне, мужики... Завидуйте молча, — с лёгкой, почти незаметной, но чертовски раздражающей ухмылкой сказал он, пряча телефон в карман.

— Вот ведь повезло, — буркнул я, чувствуя, как во рту появляется горький привкус зависти. — Янка у тебя классная. Красивая, умная... Сиськи, правда, маленькие, но зато готовит хорошо. И добрая. Вот она никогда слабительное в кофе не подсыплет. Не то что некоторые... козы.

— Ты про сиськи моей Яны думай прекращай, — набычился Марк, и его обычно спокойное лицо вдруг стало твёрдым, как гранит. — И по поводу остальных её частей тела тоже. Вообще забудь, что они у неё есть. Понял?

Я медленно поднял руки в универсальном примирительном жесте, ладонями вперёд.

— Говно вопрос, мужик. Забыл, вычеркнул, стёр из памяти. Сорян, погорячился.

Моя интонация была искренней — в наших пацанских правилах было не шутить про чужих девушек. Марк отхлебнул пива, давая понять, что инцидент исчерпан, но границы обозначены чётко.

Мы сидели в тяжёлом, но братском молчании, допивая своё пиво. Гул голосов, звон бокалов и скрип старых цепей под потолком сливались в один сплошной фон. А я... я чувствовал. Всей шкурой, каждым позвонком, этим своим шестым чувством чувствовал, что ягодки меня ждут еще впереди.

Глава 5

Когда мне озвучили тот самый приказ — словно билет на свободу, — я чуть не станцевал лебединое озеро прямо в казарме. Три месяца! Десять недель! Девяносто дней чистого, ничем не омрачённого блаженства без этой психованной бестии! Я был готов на всё: жевать сухари по вкусу, напоминающие картон, отмахиваться от комаров размером с небольшой вертолёт, спать на голой земле. Лишь бы не видеть её ехидной ухмылки и не слышать: «Бодя, а куда это ты собрался?».

Свобода ударила в голову. Хотелось кричать от нахлынувшего облегчения. Нет, не так — хотелось разорвать лёгкие и орать во всё горло, чтобы эхо разносилось по плацу: «СВОБОДААААА!».

Дорога казалась вечностью. «Урал», подпрыгивая на колдобинах, вёз нас куда-то в глушь. Но когда он наконец замер на окраине деревни с говорящим названием Бабенки, я сначала не поверил своим глазам. Здесь пахло женщинами. Настоящими. А ещё — и это было главное — здесь совершенно не пахло Лизкой... **яяяя, мне всё больше начинал нравиться этот полевой выезд.

Первый же поход в местный магазин за бутылкой минералки стал откровением. Деревня Бабенки с ходу оправдала своё название. За прилавком, заваленным пачками сигарет и банками сгущёнки, стояла отнюдь не пожилая торговка в платочке, а чертовски симпатичная девушка лет двадцати пяти. Карие глаза цвета спелой черешни смотрели с хитрецой, а грудь была такой формы и размера, что так и просилась в ладони. Она медленно, оценивающе скользнула по мне взглядом — от запылённых берцев до чуть сбившейся набок кепки.

— Молодой человек, а вы надолго к нам пожаловали? — спросила она, смотря так, будто я пришёл не за «Ессентуками», а за её грешной, истомившейся в глуши душой.

Дальше — больше. Оказалось, в деревне царил самый настоящий матриархат. Местные мужики либо давно спились, либо сбежали в город, а бабы цвели махровым цветом, как пионы в палисадниках. И скучали. Страшно, до дрожи в коленках, до ночных вздохов у окна. А я тоже по бабам скучал, своей курсантской душой томился. Короче, звёзды сошлись.

Мои будни чётко разделились на две параллельные реальности. Днём — суровая армейская рутина: стрельбы на полигоне, марш-броски по бескрайним полям, рытьё окопов до кровавых мозолей. Я пахал как ломовая лошадь, но знал, что с заходом солнца меня ждёт щедрая награда.

А ночи..., эти ночи! Они были густыми, тёмными, пахнущими пыльным сеном и голой, нагретой за день кожей.

Была Катя, та самая, из магазина. Руки у неё пахли ванилью, а грудь была такой мягкой и упругой, что в ней тонуло лицо. Мы тайком встречались в дальнем сарае за фермой, где сено щекотало спину, а она, закинув голову, прикусывала мне губу, чтобы не закричать слишком громко.

Была Надя, худая, как весенняя щепка, но с гибкостью ужа. Мы щёлкали семечки на замшелом брёвнышке у реки, и она, щурясь на лунную дорожку, с ненавистью рассказывала, как мечтает сбежать из этой дыры. А потом мы трахались в ледяной воде, и её худые, но сильные ноги обвивались вокруг моей талии, будто я был последним спасательным кругом. Потом — под плакучей ивой, где ветви скрывали нас от глаз. А ещё — у большого рыжего муравейника, но там всё вышло до смешного быстро, потому что муравьи тут же полезли в штаны, нарушив весь романтический порыв.

А ещё — была Таня, местный фельдшер, женщина с грустными глазами и тёплыми руками. Её профессиональные пальцы, смазывающие мои ссадины зелёнкой, сводили с ума. Я не выдержал — тестостерон же, чёрт возьми, не железный. Пришлось её, что называется, подмять. Она попищала для приличия, покривилась, а потом сдалась — стонала так самозабвенно, что, казалось, баночки в её аптечке звенели в унисон.

Три месяца пролетели как один долгий, сладкий, пьяный сон. В последнюю ночь я сидел на том самом брёвнышке с Надей. Она молчала, а я, запрокинув голову, смотрел на звёзды — такие яркие и близкие, каких никогда не увидишь в засвеченном московском небе.

— Уезжаешь, — констатировала она, не глядя на меня.

— Уезжаю, — только и кивнул я.

— Жаль. Ты неплохой мужик. Для городского, — бросила она уже через плечо, уходя по тропинке.

Утром, швыряя в кузов «Урала» свой вещмешок, набитый грязным бельём и воспоминаниями, я поймал себя на странной мысли. Несмотря на всё то обильное женское внимание, что свалилось на меня за эти три месяца, я... почему-то немного скучал по Лизке. Она хоть и сумасшедшая коза, но коза практически родная. Как там она, моя ненормальная психичка? Скоро узнаю.

Но узнать не удалось. Вернувшись в свою двушку, я обнаружил её пустой. На кухонном столе лежала записка, нацарапанная корявым почерком: «Укатила в Питер с девчонками. Выпускной, последний звонок и всё такое. Не сдохни тут без меня. И не забудь кормить котов.»

Я рухнул на свой скрипучий диван, забывший, что такое мой вес, и с животным наслаждением вытянулся во весь рост. Это было абсолютное, примитивное блаженство. Тут же ко мне подтянулись четверо кошаков — спасибо, Саньку, за четвертого, век не забуду. Они улеглись на моих ногах и животе, заурчав, словно стадо бульдозеров.

И в этом уютном гудении я почти физически ощущал, как дзен накатывает на меня тяжёлыми, тёплыми волнами. Боже мой, можно спать не на земле, а на настоящем матрасе! Я закрыл глаза, полностью отдавшись этому чувству безопасности.

Тот я, убаюканный кошачьим мурлыканьем, и помыслить не мог о том, какой ураган по имени Лиза — заряженный питерской энергетикой и щеголяющий чувством собственной взрослости — обрушится на мою размеренную жизнь всего через несколько дней.