Пока ты жив

Глава 7. Вера Лебедева

Вода смыла лак для волос, стойкую помаду и тонкий слой пудры, за которым я пряталась весь день. Но смыть ощущение чуждости, липкий стыд и усталость, которая проникла в кости, - это оказалось невозможно. Я вытерлась насухо, натянула свою самую старую, мягкую футболку и домашние шорты - доспехи нормальности. В отражении в зеркале была просто Вера. Бледная, с мокрыми тёмными прядями волос и синяками под глазами. Не невеста. Никогда больше не невеста.

Из-за двери доносился едкий запах табачного дыма. Он курил в гостиной. В нашей гостиной. Мысль о том, что я теперь должна как-то обозначать пространство этими местоимениями, вызывала новую волну тошноты. Я сделала глубокий вдох, расправила плечи и вышла.

Он сидел, откинувшись на спинку дивана, в расстёгнутой рубашке поверх брюк. Галстук валялся на полу. В одной руке - дымящаяся сигарета, взгляд уставлен в потолок. На журнальном столике лежала та самая белая фата, скомканная, как ненужная тряпка. Картина полного опустошения.

Он услышал мои шаги и медленно повернул голову. Его глаза были красными от усталости и, возможно, от выпитого. В них не было привычной насмешки или льда. Была пустота. Та же самая, что и у меня внутри.

- Привет, - хрипло сказал он.
- Привет, - мой голос прозвучал тише, чем я хотела.

Я прошла мимо него на кухню, налила два стакана воды. Поставила один перед ним на стол, рядом с пепельницей. Села в кресло напротив, поджав под себя ноги. Мы пили молча. Вода была холодной и безвкусной, но хотя бы она была реальной.

- Ну что, - он затушил сигарету, раздавив окурок с каким-то ожесточением. - Поздравляю нас с успешно проведённой спецоперацией. Цель достигнута. Все довольны.
- Кроме нас, - тихо добавила я.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде что-то дрогнуло.
- Кроме нас, - согласился он. Потом провёл рукой по лицу. - Боже, этот банкет. Эти тосты. Твоя мать... Моя мать...
- Не надо, - попросила я, закрывая глаза. - Пожалуйста, не надо вспоминать. Я не выдержу.

Я слышала, как он встал, прошёлся по комнате. Шаги были тяжёлыми, неровными.
- А этот поцелуй в ЗАГСе, - пробормотал он, будто говоря сам с собой, но достаточно громко, чтобы я слышала. - Я извиняюсь. Это было... некорректно.

«Некорректно». Армейский термин для обозначения кошмара.
- Всё было некорректно, Кирилл. С самого утра. Не ты виноват.

Он остановился передо мной.
- А кто? Я. Это я согласился на эту идиотскую идею матери. Я втянул тебя в это.
- А я могла отказаться, - возразила я, открывая глаза. - Но не отказалась. Потому что... потому что уже зашла слишком далеко. И потому что смотреть, как твоя мать плачет от счастья... это была какая-то извращённая плата за её будущие слёзы, когда ты...

Я не договорила. Не смогла. Сказать «когда тебя убьют» сейчас, после всего этого дня, когда он стоял рядом в смокинге и выглядел таким живым и неукротимым, было бы слишком жестоко. Даже для нас.

Он понял. Кивнул.
- Да. Её слёзы сегодня... они делают всё в десять раз хуже.

Мы снова замолчали. Тишина была густой, но в ней не было прежней неловкости. Было общее горе. Горе от того, что мы обманули самых близких. Горе от того, что наш сухой, расчётливый договор оказался вымазан в этом липком, сладком торте под названием «семейное счастье».

- Знаешь, что самое ужасное? - сказала я, глядя на своё отражение в тёмном окне. - Что где-то в глубине души, на какую-то долю секунды... мне было не так уж плохо. Когда мы танцевали, и ты сказал «спасибо». Или когда моя мама обнимала тебя. В эти секунды ложь казалась... почти правдоподобной. И это отвратительно.

Он сел на диван, на противоположный от меня конец.
- Я тоже, - признался он так тихо, что я едва расслышала. - Когда твоя мать называла меня «сынком»... чёрт. На мгновение я почти поверил, что заслуживаю этого.

Его слова ранили какой-то новой, острой болью. Потому что в них была та же одинокая, голодная часть души, что и у меня. Та часть, которая, несмотря на все баррикады и контракты, всё ещё хотела простых вещей: чтобы тебя считали своим. Чтобы о тебе заботились. Чтобы тобой гордились.

Я поднялась с кресла, подошла к окну и прислонилась лбом к холодному стеклу.
- Что мы делаем, Кирилл? - прошептала я. - Во что мы ввязались?
- Не знаю, - честно ответил он. - Я думал, это будет просто. Бумажка. Деньги. Тишина. А получилось... это.

«Это». Всё, что было между нами теперь, кроме контракта. Ночные разговоры. Нечаянные объятия во сне. Взгляды, полные понимания. И этот чудовищный день, который связал нас прочнее любой подписи.

- Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным, - сказала я, всё ещё глядя в ночь. - После сегодняшнего. Весь этот фарс... он не меняет наших условий. Ты уезжаешь. Я остаюсь. Всё как было.

Я ждала его согласия. Его привычного, облегчённого «да, конечно». Вместо этого я услышала, как он встал и подошёл ко мне. Он остановился в шаге сзади. Я чувствовала его тепло, запах табака, одеколона и усталости.

- А если я не хочу, чтобы всё было «как было»? - тихо спросил он.

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом заколотилось с бешеной силой. Я медленно обернулась. Он стоял близко. Его лицо было в тени, но глаза ловили слабый свет из окна и горели каким-то странным, незнакомым огнём. Не страстью. Скорее... отчаянием. И решимостью.

- Что ты имеешь в виду? - мой голос был едва слышен.
- Я имею в виду, - он говорил медленно, подбирая слова, - что этот день, этот кошмар... он показал мне одну простую вещь. Мы уже не просто две стороны сделки. Мы... команда. Мы прошли через это вместе и не сдали друг друга. И я... - он запнулся, сжав кулаки. - Я не хочу терять это. Не хочу возвращаться к тому, что было. К тишине, в которой я один, а ты - просто точка на карте в моей квартире.

Он сказал это. Выложил всё. Без прикрытий, без цинизма. И в этот момент он был уязвимее, чем когда-либо. Уязвимее, чем во сне.

- Кирилл, - начала я, и голос дрогнул. - Ты уезжаешь на войну. Ты...
- Знаю, - резко перебил он. - И именно поэтому. Потому что там, в окопе, мысль о том, что ты здесь, просто как арендатор, которая в любой момент может взять и уйти... она не греет. А мысль о том, что ты... что у меня есть ты. Не как жена. Как... человек, который знает. Который прошёл этот бред со мной. Который может получить похоронку и... и хоть как-то понять. Это... это уже что-то. Это больше, чем было у меня когда-либо.

Слёзы, которых не было весь этот долгий, невыносимый день, наконец подступили к горлу. Они жгли глаза. Я пыталась их сдержать, но одна предательская капля скатилась по щеке.

- Это ужасная основа для чего бы то ни было, - прошептала я. - Боль, стыд и обман.
- Какая разница, - сказал он, и его рука медленно, неуверенно поднялась, чтобы стереть эту слезу большим пальцем. Прикосновение было грубоватым, но бесконечно бережным. - Какая разница, на чём оно растёт, если оно живое?

Я смотрела на него, на этого человека в мятой рубашке, с красными глазами и кольцом на пальце, которого я боялась больше, чем одиночества. И впервые не видела в нём циника или хозяина по контракту. Я видела такого же потерянного, такого же напуганного человека, как я. Который, вопреки всем своим правилам, протянул руку. Не чтобы удержать. Чтобы не потерять связь.

И я поняла, что тоже не хочу её терять. Этот «шум». Это тихое, странное понимание между двумя сломанными людьми. Это было страшно. Это грозило новой болью, куда более страшной, чем всё, что я уже пережила. Но альтернатива - вернуться в ледяную тишину нашего первоначального договора - казалась теперь ещё страшнее.

Я не сказала «да». Я не сказала ничего. Я просто наклонила голову, прижавшись щекой к его ладони, которая всё ещё лежала на моём лице. Закрыла глаза. И позволила ещё одной слезе скатиться, но теперь уже не от горя. От облегчения. От того, что я наконец-то перестала притворяться, что мне всё равно.

Он вздохнул - глубоко, с каким-то сдавленным звуком. Потом его рука осторожно обвила моё плечо, и он притянул меня к себе. Не как в том сне. Осознанно. Аккуратно. Я уткнулась лбом в его грудь, в складки мятой рубашки, и позволила себе расслабиться, впервые за весь день. Его вторая рука легла мне на затылок, пальцы запутались в мокрых волосах.

Мы стояли так, посреди разгромленной после праздника гостиной, среди запаха дыма и чужих духов. Две одинокие души, нашедшие друг в друге не любовь, не страсть, а просто тихую гавань в море лжи и предстоящей боли. И этого, возможно, было достаточно. Чтобы начать. Чтобы дышать. Чтобы дожить до завтра.

- Оставайся, - тихо сказал он мне в волосы. - Оставайся не только из-за контракта.
- Хорошо, - выдохнула я. - Остаюсь.

Я отстранилась, всего на полшага, ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Его глаза были темными, бездонными колодцами, в которых тонуло всё: усталость дня, стыд, цинизм. Оставалась только та самая голая, дрожащая на ветру правда, которую мы оба только что признали. И страх. Страх перед этим шагом, который не был прописан ни в одном контракте.

Мое сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и убежать от той опасности, на которую я сейчас шла. Но я не отпустила его плечо. Мои пальцы вцепились в грубую ткань его рубашки, чувствуя под ней жар и напряжение мышц.

И я потянулась.

Медленно, давая ему время отстраниться, оттолкнуть, вернуть всё на круги безразличия. Он не сделал ни одного движения. Он замер, его взгляд прикован к моим губам.

Мои губы коснулись его. Сначала это было просто прикосновение. Точка соприкосновения двух миров, холодная и неуверенная. Никакой страсти, только вопросительная тишина. «Это? Ты этого хочешь? Я этого хочу?»

Потом он вздохнул. Глубокий, сдавленный звук, который разорвал тишину. И его рука, лежавшая у меня на затылке, сжалась, вдавливая пальцы в кожу. Не больно. Твердо. Как якорь. В ответ я приоткрыла рот, и это уже был не вопрос, а шаг. Неуклюжий, робкий, но шаг вперёд.

Его губы ответили. Сначала с той же осторожностью, будто боясь сломать что-то хрупкое. Потом настойчивее. Горячее. Вкус был сложным: горьковатая острота табака, сладость выпитого за вечер вина и что-то ещё, чистое, просто его. Он вёл, его язык провёл по моей нижней губе, требуя доступа, и я сдалась, позволив ему войти. Поцелуй перестал быть нежным исследованием. Он стал захватом. Признанием. Отчаянной попыткой двух людей, оглохших от лжи, доказать друг другу что-то настоящее на языке, которому не нужны слова.

Я вскрикнула, когда он впился зубами в мою губу, не больно, но достаточно резко, чтобы по спине пробежали мурашки. Мои руки сами нашли путь под его расстёгнутую рубашку, ладони легли на горячую, твердую кожу его спины. Он вздрогнул от прикосновения, его тело на мгновение окаменело, а потом он рванул меня к себе так сильно, что наши тела слились в один горячий комок.

Он разорвал поцелуй, его дыхание было прерывистым, горячим у моего уха.
- Ты уверена? - прошептал он хрипло. Последний шанс. Последний выход.
Вместо ответа я потянулась и снова поймала его губы, уже без тени сомнения. Да. Чёрт возьми, да.

Это был сигнал. Всё, что сдерживалось месяцами - его холод, моя осторожность, наши выстроенные баррикады - рухнуло в одно мгновение.

Его руки скользнули под мою футболку, большие, шершавые ладони обхватили мою талию, провели по рёбрам, заставив меня выгнуться. Пальцы нашли грудь, нащупали тугой сосок через тонкий хлопок бюстгальтера, и я застонала, прижимаясь к нему. Это было не похоже ни на что прежде. Не было нежности, не было романтики. Была только жгучая, почти болезненная потребность чувствовать. Доказывать, что мы живы. Что мы здесь. Что это не сон.

- Надо... убрать это, - он пробормотал, отрываясь, и его руки потянули мою футболку вверх. Я подняла руки, позволив ему стянуть её и швырнуть куда-то в темноту. Его рубашка полетела следом. В полумраке гостиной наша кожа казалась бледной и уязвимой. Его тело было совсем не таким, как у моего бывшего мужа - более жёстким, с чёткими рельефами мышц, со шрамами и татуировками, рассказывающими истории, которые я, возможно, никогда не узнаю. Я прикоснулась к одному из шрамов, длинному и белому, на его боку.
- Не сейчас, - резко сказал он, ловя мою руку и прижимая её ладонью к своей груди, прямо над бешено колотящимся сердцем. - Не о прошлом. Только сейчас.

Он поднял меня на руки так легко, будто я невесомость. Мои ноги обвили его талию, руки вцепились в плечи. Он понёс меня, не в спальню, а прямо тут, в гостиной, и опустил на широкий диван. Его тело накрыло моё, тяжелое, реальное, пахнущее потом, кожей и им. Его губы обжигали шею, спускались к ключице, оставляя влажный, горячий след. Его рука скользнула между моих ног, поверх шорт, и нажала именно туда, где уже всё горело и пульсировало от желания.

Я закричала, вцепившись пальцами ему в волосы, когда его пальцы нашли путь под ткань, коснулись обнажённой, мокрой кожи.
- Кирилл... - простонала я, уже не в силах выносить это сладкое, мучительное напряжение.

Он отстранился, его глаза в полумраке пылали темным огнем.
- Смотри на меня, - приказал он хрипло, снимая с меня шорты и последнюю преграду - тонкое кружевное белье, купленное Лизой «на всякий случай». - Я хочу видеть твои глаза.

И когда он вошёл в меня, медленно, преодолевая сопротивление, но не останавливаясь, я действительно смотрела ему в глаза. В них не было победы или обладания. Была та же самая потерянность и боль, что и у меня. Было осознание, что мы оба пересекаем черту, из-за которой нет возврата к нашему безопасному, пустому договору.

Боль сменилась заполненностью, а потом - ритмом. Он задал его - неистовый, почти яростный, как будто хотел стереть в пыль все воспоминания, все призраки, всё, что было до этого момента. Я отвечала ему, впиваясь ногтями в его спину, встречая каждый толчок, каждый вздох. Это не было любовью. Это было битвой. Битвой против одиночества, против лжи этого дня, против невыносимой легкости нашего фиктивного брака. Мы сражались, пытаясь найти в этом телесном столкновении хоть каплю той простой, животной правды, которой нам так не хватало.

Я чувствовала, как внутри всё сжимается, как нарастает волна, готовая снести все остатки контроля. Его дыхание стало хриплым, лоб прижался к моему.
- Вера... - простонал он, и в его голосе прозвучала мольба, обрывок, сдавленный страстью и болью.

Это стало последней каплей. Контроль лопнул. Волна накрыла меня с такой силой, что мир на секунду пропал, оставив только белое пламя и сдавленный крик, застрявший в горле. Он последовал за мной почти сразу, с глубоким, животным стоном, вонзившись в меня в последнем, отчаянном толчке, и замер, весь дрожа, прижимая меня к дивану так крепко, будто боялся, что я рассыплюсь.

Тишина, что наступила потом, была абсолютной. Нарушали её только наши неровные, хриплые вздохи и далёкий гул города за окном. Он лежал на мне, не двигаясь, его вес давил, но это было хорошее, реальное давление. Его сердце билось о мою грудь частыми, тяжелыми ударами.

Потом он медленно приподнялся на локтях. Его лицо было близко. Всё то же лицо, но что-то в нём изменилось навсегда. Границы стёрлись. Остались только мы. Двое людей в потрепанной гостиной, пахнущей сексом, дымом и распадом чужого праздника.

Он ничего не сказал. Просто опустил голову и прижался лбом к моему плечу. Держался. Я обвила его руками, проводя ладонями по его мокрой от пота спине. По его шрамам. По новой, только что оставленной мной царапине.

Никаких слов не было нужно. Всё, что было важно, уже случилось. Мы сожгли наш контракт в этом огне. И теперь нам предстояло жить в пепле, не зная, что вырастет из него завтра. Но сегодня, в этой тишине, под его тяжестью, я чувствовала лишь одно: я не одна. И он - тоже. И этого пока что было достаточно.

Сознание возвращалось медленно, через слои глубокого, тяжёлого сна. Сначала я почувствовала боль. Не острую, а приятно-ноющую, разлитую по мышцам бёдер, спины, даже плеч. Память о вчерашнем нахлынула не сразу, а обрушилась сразу всей своей весомой, неоспоримой реальностью. Жар его кожи под моими ладонями. Жёсткость его тела над моим. Хриплый, прерывистый стон у моего уха. И та тишина после, густая и полная, в которой мы просто лежали, прижавшись друг к другу, не в силах и не желая шевельнуться.

Я открыла глаза. Я была в постели. Не на диване в гостиной. Он перенёс меня сюда, пока я спала. Я лежала на его стороне кровати, на простынях, которые пахли им - чистым, мужским запахом кожи и чего-то ещё, неуловимого, что теперь было мне знакомо до боли. Рядом на подушке лежала вмятина от его головы, но его самого не было.

Я потянулась, и тело отозвалось той самой сладкой болью. Стыд? Нет. Стыд остался где-то там, в вчерашнем дне, смытый этим безумием. Теперь было только смущение, смешанное с острым, тревожным любопытством. Что теперь? Что мы скажем друг другу? Как будем смотреть в глаза?

И тут до меня донёсся запах. Горьковатый, насыщенный, невероятно вкусный запах свежесваренного кофе. Он шёл с кухни.

Сердце ёкнуло. Он здесь. Он не сбежал на рассвете, как, наверное, делал раньше. Он остался. И он варит кофе.

Я натянула на себя его футболку, которая валялась на полу рядом с кроватью - серая, мягкая, пахнущая им. Она была огромной на мне, свисала почти до колен. Я не стала искать свои вещи. Мне нужно было увидеть его. Сейчас.

Я вышла из спальни босиком. В гостиной царил утренний полумрак, но всё уже было прибрано. С дивана исчезли скомканные простыни и одеяло, на полу не валялась наша вчерашняя одежда. Он убрал. Стер видимые следы нашего падения.

Я прошла в кухню.

Он стоял спиной ко мне у плиты, в одних низко сидящих спортивных штанах. Его спина, широкая и мускулистая, была испещрена царапинами - моими вчерашними следами. При виде их меня пронзило что-то острое, почти животное. Это я. Он услышал мои шаги или почувствовал взгляд, потому что медленно обернулся.

Утро изменило его лицо. Оно было бледным, под глазами легли тени, но взгляд... Взгляд был спокойным. Не ледяным, не насмешливым, не смущенным. Спокойным и очень сосредоточенным. Он смотрел на меня, в его футболке, с растрёпанными после сна волосами, и в его глазах что-то смягчилось. На один градус.

- Кофе почти готов, - сказал он, его голос был чуть хриплым, как и вчера, но без напряжения.
- Пахнет... профессионально, - выдохнула я, не в силах придумать ничего умнее.

Он кивнул к чашкам на столе.
- Садись. Сахар?
- Нет. Только молоко, если есть.

Он открыл холодильник, достал пакет молока. Его движения были точными, привычными. Солдат на кухне. Я села за стол, обхватив чашку ладонями, ещё не решаясь поднять на него взгляд. На его запястье сверкнуло золото обручального кольца. И на моей руке - такое же. Вчера они были реквизитом. Сегодня... сегодня они чувствовались тяжелее.

Он налил кофе, добавил молоко в мою чашку, поставил передо мной, потом сел напротив. Мы пили молча первые глотки. Горячая, горьковатая жидкость обжигала язык и возвращала к реальности.

- Как ты? - наконец спросил он, глядя на меня поверх чашки.
- Болит всё, - честно ответила я. - Но... неплохо.
Уголок его губ дрогнул - почти улыбка.
- Извини. Я... не сдержался вчера.
- Я тоже, - быстро сказала я. - Никто ни перед кем не виноват.

Он кивнул, отпил ещё кофе.
- Я убрал в гостиной.
- Вижу. Спасибо.
- Нужно было. Иначе... иначе было бы слишком.

«Слишком» - значило бы слишком реально, слишком интимно, слишком похоже на начало чего-то, к чему мы оба не были готовы. Убрав следы, он пытался вернуть контроль. Вернуть какую-то дистанцию. И я была ему благодарна за это. Потому что мой собственный мозг тоже отчаянно цеплялся за какие-то рамки.

- Что теперь, Кирилл? - спросила я тихо, наконец подняв на него глаза.

Он долго смотрел на меня, его взгляд был тяжёлым и оценивающим.
- Теперь, - сказал он медленно, - у нас есть полтора месяца. До моей отправки.
- И что мы будем делать эти полтора месяца?
- Я не знаю, - он поставил чашку, провёл рукой по лицу. - Я не знаю, Вера. Вчера... вчера всё изменилось. Я не могу делать вид, что ничего не было. Но и не могу... требовать чего-то. У нас нет правил для этого.

Это было правдой. Наши правила были разорваны в клочья.
- Может, не нужны правила? - рискнула предположить я. - Может... просто быть? Пока ты здесь.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула тень той самой уязвимости, что была вчера.
- А если я привыкну? - спросил он ещё тише. - К этому. К тебе. А потом придется уезжать. И там... там нельзя привыкать. Там привычка - это смерть.

Его слова пронзили меня холодом. Он боялся не боли расставания. Он боялся ослабить свою броню. Сделать себя уязвимым для смерти.
- А если... если эта привычка даст тебе больше сил? - прошептала я. - Ради чего возвращаться?

Он резко встал, отвернулся к окну. Его плечи были напряжены.
- Не говори так. Не создавай мне... точку привязки. Я просил тебя об этом. Не держать.
- Я и не держу, - встала и я, подойдя к нему. Я не прикасалась к нему, просто стояла рядом. - Я просто говорю, что она уже есть. Эта точка. С самого начала, с того момента, как ты подписал контракт. Ты сам её создал. А вчера мы только... признали её существование.

Он обернулся. Его лицо было искажено внутренней борьбой.
- Ты права. Чёрт. Ты всегда права. Это опасно.
- Вся наша ситуация опасна, - сказала я. - Но мы уже в ней. И у нас есть полтора месяца. Мы можем пытаться игнорировать это и жить в тишине, как раньше. А можем... - я сделала паузу, набираясь смелости, - можем использовать это время. Чтобы не быть одинокими. Хотя бы эти полтора месяца.

Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах сопротивление тает, сменяясь той же усталой, обречённой решимостью, что была у меня.
- Без обязательств? - уточнил он.
- Без обещаний о будущем, - поправила я. - Только настоящее. Только здесь и сейчас.

Он молчал так долго, что я уже подумала, что он откажется. Что он наденет свою броню обратно и уйдёт. Но он просто протянул руку и коснулся моей щеки. Его пальцы были тёплыми от чашки.
- Ты чертовски храбрая. Для такой хрупкой.
- Я просто устала бояться, - призналась я, прижимаясь щекой к его ладони.

Он наклонился и поцеловал меня. Не так, как вчера. Медленно, почти нежно. Поцелуй-печать. Поцелуй-договор. На новую, ещё более опасную сделку. На полтора месяца реальности.

Когда он отошёл, в его глазах уже не было смятения. Был принятый вызов.
- Ладно, - сказал он. - Полтора месяца. Но есть условия.
- Какие? - насторожилась я.
- Во-первых, мы не играем в любовь. Мы не врём самим себе.
- Согласна.
- Во-вторых, ты не спрашиваешь меня о службе. О том, что там будет. И я не буду говорить.
- Договорились.
- И в-третьих, - он сделал паузу, и в его взгляде промелькнула привычная тень иронии, - когда я уеду, ты имеешь полное право выбросить мои вещи, сменить замки и забыть этот бред как страшный сон. Без всяких угрызений совести.

Это было его попыткой дать мне выход. Свободу. Но в ней слышалась и его собственная боль, которую он уже предвидел.
- Условия приняты, - кивнула я, чувствуя комок в горле. - А теперь... можешь снова поцеловать меня? Просто потому что сейчас утро, и кофе ещё не остыл.

И он поцеловал. И в этот раз в поцелуе уже не было отчаяния. Было начало чего-то нового, хрупкого и безумно страшного. Но мы решили пойти на этот риск. Потому что полтора месяца реальной жизни, даже такой опасной и обречённой, стоили целой вечности в безопасной, мёртвой тишине.

Глава 8. Кирилл Воронцов

Полтора месяца. Сорок пять суток. Не время, а отдельная вселенная со своими законами, которые мы с Верой писали на ходу, второпях, как конституцию для государства, которому суждено пасть.

После того утра мы не говорили о «сделке» или «контракте». Эти слова растворились, как сахар в горячем кофе. Вместо них появилось «мы». Оно звучало странно, непривычно, но всё чаще проскальзывало в разговорах. «Мы сегодня что будем есть?», «Нам нужно купить молока», «Мы опоздаем в кино». Это «мы» было хрупким, как стекло, но мы обращались с ним бережно, будто зная, что любой неверный шаг разобьёт его вдребезги.