Пока ты жив

Я открыла свой новый, красивый блокнот. На чистой странице написала: «Сегодня познакомилась с Василием Игнатьевичем. Крёстный. Похож на скалу. Одобрил ремонт. Сказал, что я - ему под стать. Кажется, я обрела ещё одного союзника в этой странной войне за нашу общую жизнь, которой пока ещё нет, но которая уже начинает прорастать сквозь трещины в старых обоях».

Глава 10. Кирилл Воронцов

Ад в Донецке имел свои, чётко обозначенные круги. Наш - назывался «школа на Мира». Не первый, не последний. Серединка. Где каждый день начинался с хруста утреннего льда в кружке с чаем и заканчивался свистом чего-то, пролетающего слишком близко над головой. Дни слипались в серую, пыльную массу, где единственными отметками были смена поста, выдача сухпайков и редкие, корявые весточки по рации с КП.

Но сегодняшний день с самого утра пах по-другому. Не просто порохом и пылью. Он пах железной, холодной концентрацией. Командир, майор со щетиной и глазами, как у старого волка, собрал нас, человек десять, в подвале, где ещё пахло мокрым мелом и детством.
- Задача не для героев, для рабочих, - начал он, не глядя ни на кого, водя пальцем по карте, наклеенной на отсыревшую стену. - Там, в «девятиэтажке» на окраине квартала, пятеро наших. Раненые. Не могут двигаться сами. Их нужно вытащить. Ночью не получилось - они освещают всё, как на параде. Попробуем днём. Под прикрытием дымов.

Он объяснил схему. Наша группа - «щит». Мы должны были создать живой, зелёный коридор от подвала нашей школы до подъезда той самой разбитой многоэтажки. Зелёный - потому что по рации это звучало менее мрачно, чем «коридор смерти». Суть была проста: занять позиции вдоль намеченного пути, отсекая огнём все попытки противника помешать группе эвакуации, которая пойдёт по центру.

Громов, мой сержант, хмыкнул себе под нос: «Зелёный коридор. Как в роддоме. Только рожать там уже некому, только выносить».

Нас было двенадцать. Плюс те пятеро, которых нужно было вынести. Плюс четверо санитаров с носилками. Математика простая: чем больше цель, тем жирнее мишень.

Я проверял автомат в сотый раз, раскладывал гранаты по карманам разгрузки, чтобы не гремели. Руки делали всё сами, а голова была где-то далеко. Она возвращалась в квартиру, где, как мне представлялось, Вера сейчас пьёт кофе. Или, может, уже начала тот самый ремонт, о котором в последнем своём нормальном сообщении писала мать: «Верочка затеяла обновлять кухню, представь!». Я тогда не понял, зачем. Сейчас понял. Чтобы было куда возвращаться. Не в музей своего прошлого, а в нечто новое, где уже есть её след. Глупая, отчаянная и такая живая затея.

- Воронцов, ты с нами? - рявкнул Громов, хлопая меня по плечу.
- Здесь, - буркнул я, вщёлкивая магазин.
- Тогда пошли создавать этот долбаный зелёный коридор. Только смотри, не зазевайся. Мне ещё с тобой в преферанс перекинуться надо.

Мы выдвинулись на рассвете, когда серое небо только начинало светлеть до цвета мокрого асфальта. Двигались перебежками, от воронки к воронке, от развалившегося гаража к сгоревшему автобусу. Воздух был холодным и резким, резал лёгкие. Я занял свою позицию - оконный проём на первом этаже полуразрушенного магазина. Отсюда был виден кусок улицы, который я должен был контролировать. Справа от меня - молодой парень, Женя, с пулемётом. Слева - молчаливый дедок по кличке Борода, прошедший ещё Афган.

Рация на плече хрипела: «Коридор, я Омега. На позициях. Жду зелёного света».
«Омега» - это мы. «Зелёный свет» - начало.

Ждать пришлось недолго. Сначала где-то вдалеке зашипели миномётные дымы - наши ставили завесу. Потом по рации прозвучало спокойное, будничное: «Омега, зелёный свет. Приступаем».

И всё завертелось.

Сначала - гул. Нарастающий гул моторов наших БТРов, которые пошли на отвлечение с другой стороны. Потом - первый выстрел. Не наш. Резкий, сухой щелчок снайперской винтовки откуда-то с верхних этажей напротив. Стекло над моей головой звонко осыпалось. Я вжался в стену, сканируя в бинокль груды кирпича, тёмные окна. Ничего.
- Снайпер, девятый этаж, второе окно слева, - тихо прошипел в рацию Борода. Его голос был спокоен, как будто он сообщал о погоде.
Через секунду с нашего чердака ударил крупнокалиберный пулемёт, превращая указанное окно в облако пыли и крошки.

- Санитары пошли, - доложил кто-то.

Я видел их краем глаза - четверо в касках с красными крестами, сгрудившиеся вокруг носилок, неслись согнувшись через открытое пространство к подъезду. Они были самой уязвимой точкой. И самой важной.

Потом началось по-настоящему. Как будто наша активность всколыхнула осиное гнездо. С противоположной стороны улицы ожили пулемётные точки. Свинцовый ливень захлёстывал улицу, цокая по кирпичам, со свистом отрывая куски штукатурки. Женя справа от меня открыл ответный огонь длинной, яростной очередью. Грохот стоял такой, что в ушах звенело.

Я ловил в прицел вспышки выстрелов, короткие движения в окнах, нажимал на спуск короткими, контролируемыми очередями. Не для того чтобы убить - для того чтобы подавить, заставить спрятаться. Каждый мой выстрел был частью общего шума, частью этого безумного, смертоносного концерта, цель которого была проста - дать тем четверым в центре улицы сделать их работу.

Рация хрипела не умолкая:
- Пулемёт слева, второй этаж, дави!
- У меня заклинило!
- Бронегруппа, дайте дыму на участок Альфа!
- Санитары зашли в подъезд!

Последнее сообщение принесло короткое, острое облегчение. Первая часть. Теперь нужно было продержаться, пока они будут выносить раненых. И пока будут возвращаться.

Минуты растягивались в часы. Казалось, мы стоим здесь целую вечность, а не двадцать минут. Рука болела от отдачи, в воздухе висела едкая взвесь пыли, дыма и пороха. Я видел, как пуля срикошетила от кирпича в сантиметре от головы Бороды. Он даже не дрогнул, просто сменил магазин.

И вот они появились снова. Санитары. Теперь их было шестеро - четверо несли двое носилок, двое прикрывали с флангов. Двигались медленнее, осторожнее. Ради этого медленного, мучительного движения мы тут и стояли.

- Внимание, они идут назад! Прикрыть! - заорал в рацию Громов.

Враг, видимо, тоже это понял. Огонь усилился, стал ещё яростнее. Казалось, вся улица ожила, плюясь свинцом. Пуля ударила в перекрытие над моей головой, осыпав меня мелкой крошкой бетона. Я высказал вслух всё, что думаю об этом месте, их матерях и их снайперах, и высунулся для очередной очереди.

И в этот момент я увидел его. Молодого санитара, который шёл последним, пятясь и прикрывая группу. Он споткнулся о кусок арматуры, его каска съехала набок. И снайпер, чёрт бы его побрал, не упустил шанса.

Я даже выстрела не услышал в общем грохоте. Просто увидел, как у парня резко дёрнулась голова, и он рухнул на землю, как подкошенный.

Всё внутри сжалось в ледяной ком. Он лежал там, на открытом месте, и группа с носилками, не останавливаясь, уходила дальше, в безопасную зону. Они не могли остановиться. Остановиться - означало погубить всех.

Но оставить своего...
Не думая, на чистом адреналине и какой-то слепой ярости, я выскочил из своего укрытия.
- Воронцов, куда, сука?! - закричал сзади Громов.

Я не слушал. Я бежал, низко пригнувшись, зигзагами, как учили, к тому тёмному пятну на земле. Пули свистели вокруг, цокали по асфальту, высекая искры. Казалось, весь огонь с той стороны улицы теперь сосредоточился на мне. Я докатился до санитара, нащупал пульс на шее - слабый, но был. Ранение в плечо, близко к шее, кровь хлестала густо.

Схватил его за разгрузку и потащил. Не поднять - не было сил. Тянул за собой, пятясь к ближайшему укрытию - к разбитой бетонной трубе. Каждый сантиметр давался с боем. В ушах звенело, в груди горело огнём. Я уже почти дотянул, когда что-то горячее и острое ударило меня в бок, чуть выше бронепластины.

Удар был не сильным, скорее тупым, как удар кулаком. Но нога подкосилась. Я рухнул рядом с санитаром, закатился за трубу. Боль пришла сразу - острая, разлитая, заставляющая скрипеть зубами.

- Воронцов, доклад! - орала рация.
- Ранен, - выдавил я, прижимая ладонь к боку. Рука тут же стала мокрой и тёплой. - Санитар жив. На позиции не вернусь. Укрытие.

Проклятия в эфире. Потом голос Громова, жёсткий: «Держись там. Вытащим».

Я прислонился к холодному бетону, глотнул воздуху, в котором пахло кровью, порохом и пылью. Боль была знакомой, почти старой знакомой. Глупо. Я знал, что нельзя. Но в голове, поверх боли и гула боя, пронеслись два образа. Первый - её лицо, когда она сказала: «Просто возвращайся». Второй - зелёный коридор. Тот, который мы создавали. Коридор из огня и смерти, чтобы вывести живых.

И я подумал, что, наверное, это и есть самое важное. Не просто держаться. Создавать коридоры. Из тишины - для её спокойствия. Из огня - для чужих жизней. Чтобы в этом аду оставалось хоть что-то зелёное. Хоть намёк на жизнь.

Я достал из нагрудного кармана тот самый смятый листок. Кот с огромными глазами был уже не разборчив, запачкан грязью и потом. Я сунул его обратно. Потом нащупал рацию.
- Громов, как там... коридор?
- Зелёный, блин, - хрипло ответил он. - Зелёный, как мать его. Раненых вывезли. Теперь за тобой очередь. Сиди тихо.

Я закрыл глаза, прижимая ладонь к ране. Снаружи грохотало, но под этим гулом я уже слышал другое - рокот нашего БТРа, который, наверное, уже полз сюда, чтобы выдернуть меня из этой ловушки.

«Держусь, - мысленно отправил я ей, в тихую квартиру с начатым ремонтом. - Создаю коридор. И обязательно выйду по нему. Чтобы допить твой кофе. И поругаться из-за этих чёртовых обоев».

Боль была тупой, навязчивой, как гул генератора на заднем плане. Не парализующей, но постоянной, напоминающей о каждом неловком движении грудной клеткой. Санитар рядом стонал сквозь зубы, его дыхание было хриплым, прерывистым. Я прижимал к его плечу свёрнутый бинт из своей индивидуальной аптечки, своей же раной почти не занимаясь - там, в боковом кармане разгрузки, чувствовалась влажная, липкая тяжесть, но кровь, кажется, сворачивалась. Главное было - не шевелиться лишний раз и слушать.

Слушать грохот боя, который сместился куда-то левее. Слушать рокот двигателя, который то приближался, то отдалялся. И голос в рации - Громова, который докладывал на КП и в перерывах шипел на меня: «Воронцов, не сдох там? Отзовись через пять!»

Я отзывался. Коротким «жив». Это стало новым ритуалом. Не «держусь». «Жив». Более конкретно. Более важно сейчас.

БТР подполз через сорок минут, которые показались вечностью. Он встал грудью к нашему укрытию, закрывая нас броней от обстрела. Из распахнутого люка выскочили двое - Громов и ещё один боец. Быстро, без лишних слов, загрузили сначала санитара на носилки, впихнули в брюхо машины. Потом взялись за меня.

- Сам можешь? - крикнул Громов, перекрывая рёв двигателя.
- Могу, - буркнул я, оттолкнувшись от стены. Нога держала, но при попытке шагнуть боль в боку вспыхнула ярко, заставив пошатнуться. Громов подхватил под руку, почти втолкнул в люк.

Внутри пахло соляркой, потом, металлом. Санитара уже обрабатывал наш фельдшер. Меня затолкали на лавку, спинкой к броне. Громов сел напротив, его лицо в полумраке было чёрным от копоти и напряжения.
- Герой, блин, - проворчал он, протягивая мне флягу. Вода была тёплой и пахла пластиком, но я сделал несколько жадных глотков. - Зачем полез? Приказа не было.
- Не мог оставить, - ответил я просто. Другого ответа не было.
Громов хмыкнул, но в его взгляде не было осуждения. Было понимание. Такое же солдатское, циничное и простое. «Своих не бросаем» - это не высокопарный лозунг. Это инструкция по выживанию. Потому что завтра на твоём месте можешь оказаться ты.

БТР дёрнулся и пополз обратно, подпрыгивая на развалинах. Я закрыл глаза, пытаясь отстроиться от боли, от качки, от воя двигателя. В голове, сквозь туман, проступала её квартира. Не его. Их. Наша. С новыми, невиданными мной обоями. И ей, сидящей за столом с дневником или разговаривающей с Дашей. Тихая, упрямая жизнь, которую она там строит. Ради чего? Ради себя? Ради... меня?

Раньше эта мысль вызвала бы протест. Теперь она просто была. Фактом. Точкой на карте, к которой нужно тянуться, даже ползя по-пластунски.

Нас выгрузили на медпункт - блиндаж в полукилометре от передовой. Фельдшер, сухой, нервный мужик, поругался на моё самолечение, зашил рану на боку - пуля прошла навылет, порвав мышцы, но не задев ничего жизненно важного. «Тебе повезло, как утопленнику. Отдыхай трое суток, потом - на лёгкие работы. Никаких вылазок».

Меня отправили в «карантин» - в крошечную комнатку в подвале соседнего, более-менее целого здания, где досыпали свои трое суток другие легкораненые. Здесь пахло сыростью, йодом и табаком. Было тихо. Невероятно тихо после постоянного грохота. Я лежал на топчане, прислушиваясь к затихающему гулу в ушах и к новой, ноющей боли, которая теперь стала частью меня.

Вечером принесли еду и, о чудо, выдали личные телефоны на десять минут. Очередь к розетке была не такой длинной - желающих, способных держать трубку, было немного.

Я занял место у окна, где ловилась одна палочка связи, и набрал её номер. Она сняла почти сразу.

- Алло? - её голос. Чистый, без помех. Как из другой галактики.
- Это я, - сказал я, и моё собственное голос показался мне хриплым, чужим.
- Кирилл. - Она произнесла моё имя не как вопрос, а как утверждение. Потом, после микропаузы: - Что случилось?

Она почувствовала. Сквозь сотни километров и хрипящую связь. Чёрт.
- Ничего страшного. Получил царапину. Отдыхаю.
- Царапину, - повторила она без интонации. - Насколько серьёзно?
- Несерьёзно. Три дня отдыха. Как в санатории. Только без моря.
Она молчала. Я слышал её ровное дыхание.
- Ты... - она начала и замолчала. - Ты выполняешь условия? Точка, чтобы знать, что жив?
- Да.
- А про царапины в условиях не было.
- Это дополнение, - попытался я пошутить, но вышло плохо.
- Не шути так. Пожалуйста.

В её голосе впервые за всё наше общение прозвучала мольба. Не приказ, не усталая ирония. Мольба. Это ранило больнее, чем пуля.
- Хорошо, - сказал я тише. - Не буду. Всё в порядке, Вера. Правда.
- Ремонт начался, - вдруг сказала она, меняя тему с резкостью, которая выдавала её внутреннюю бурю. - Василий Игнатьевич привёл людей. Сняли старые обои в спальне. Там под ними оказались ещё советские, с какими-то цветочками. Ужасные. Я сохранила кусочек для коллекции.
Я представил это. Её, рассматривающую клочок уродливых обоев. И почему-то это было смешно и до боли трогательно.
- Молодец. Музей одного жилья открываешь.
- Именно. А ещё Даша подсовывает мне образцы краски - все оттенки розового. Я отбиваюсь как могу.
Мы говорили ещё пару минут - о пустяках. О том, что мать прислала ей рецепт пирога. Что Артём звонил. Она рассказывала, а я слушал, закрыв глаза, и боль понемногу отступала, замещаемая теплом её голоса. Это было лучше любого обезболивающего.

- У меня скоро время закончится, - прервал я её на полуслове.
Она замолчала.
- Ладно, - выдохнула она. - Тогда... выздоравливай. И... не получай больше «царапин». Условия договора.
- Постараюсь, - пообещал я. И это было одно из самых честных обещаний в моей жизни.
- Жду.
Связь прервалась. Я ещё секунду держал ухо трубку, потом отдал телефон дежурному и побрёл обратно к своему топчану.

Лёжа в темноте, я думал о зелёном коридоре. О том, который мы сегодня проложили сквозь огонь. И о другом, невидимом, который она проложила ко мне сквозь тишину и расстояние. Коридор из простых слов, обрывков новостей из дома, упрямого желания жить своей жизнью там, где я её оставил.

Этот коридор был уже не зелёным. Он был цвета тех самых уродливых, советских обоев, которые она нашла под штукатуркой. Неказистый, потрёпанный, но настоящий. И он вёл прямо сюда, в этот вонючий подвал, к моей койке. И по нему шло что-то важное. Не любовь. Не страсть. А просто право не быть одному в этом аду. Право знать, что где-то там ждут. И заваривают кофе. И выбирают краску, чтобы было, в какой цвет красить стены, когда я вернусь.

Я повернулся на бок, осторожно, чтобы не дернуть шов, и уснул глубоким, беспробудным сном, впервые за много недель не ожидая каждую секунду тревоги.

Сон был тяжёлым, липким, как смола. Я утонул в нём полностью, тело цеплялось за эту передышку с животной жадностью. И потому первый, дальний грохот даже не проник в сознание. Второй, ближе - заставил вздрогнуть, но не проснуться. Но третий...

Третий был не просто звуком. Это был удар. Физический, ощутимый удар по стенам бункера, от которого с потолка посыпалась штукатурка и тяжёлой пылью осела мне на лицо. Воздух сгустился, затрещал, и через секунду навалился грохот - не снаружи, а изнутри, как будто мир разорвало пополам прямо за стеной.

Я сорвался с койки одним движением, забыв про боль в боку, которая тут же взвыла острым, белым огнём. В темноте, прорезаемой только аварийной красной лампочкой у выхода, метались тени - другие раненые. Кто-то кричал, кто-то матерился сквозь сон. Воздух был густым от пыли и пахло гарью, едкой и сладковатой.

- Что, чёрт возьми?! - рявкнул кто-то.

Дверь в нашу камеру отдыха распахнулась, и в проёме возник silhouет дежурного с фонарём в дрожащей руке.
- Все, быстро! На выход! Нас накрыли! Прямое попадание в соседний отсек!

Адреналин выжег остатки сна и притупил боль. Я нащупал сапоги, натянул их, схватил броник и автомат, который, по счастью, всегда был рядом. Другие делали то же самое, двигаясь в полутьме с той сноровкой, которая появляется только в крайностях.

Мы высыпали в коридор. Картина была апокалиптической. Часть перекрытия обвалилась, завалив проход к основному медпункту. Из-за завала валил густой, едкий дым. Слышались приглушённые крики, стоны. Где-то капала вода из порванных труб.

Дежурный, бледный как полотно, пытался что-то говорить по рации, но в ответ была только трескотня помех. Связь убило.

- Второй выход! - скомандовал я, не думая, просто потому что знал план этого бункера. - Через складской отсек! Быстро!

Мы побежали, вернее, поползли, пригибаясь под низкими, пошатнувшимися потолками. За нами тащились те, кто мог идти, помогая более тяжёлым раненым. Воздух становился всё более едким. Дышать было тяжело.

Второй выход вёл в узкую шахту, а оттуда - на поверхность, к развалинам какого-то цеха. Когда я вытолкнул тяжёлую, заклинившую от взрыва дверь, на нас обрушился не свет, а рыжий, сумеречный отсвет пожаров. Ночь была разорвана в клочья. Где-то горела техника, освещая искажённые лица развалин багровыми бликами. Свист и разрывы не прекращались, но теперь они били уже по другой части нашего расположения.

Мы вывалились на открытое пространство - человек восемь, среди обломков. Нужно было уходить дальше, в более безопасное укрытие. Но куда? Карта местности в голове перекосилась от нового ущерба.

- На КП! - крикнул я. - Через канализационный коллектор! Помните, на инструктаже?

Коллектор. Тесная, вонючая труба, которая была нашим аварийным путём. Никто не хотел туда лезть, но выбор был невелик. Один за другим, мы нырнули в чёрный провал в земле, затянутый дымом.

Внутри было тесно, мрачно и невыносимо громко. Звуки боя, приглушённые землёй, гудели в металлических стенках, как в гигантском барабане. Мы двигались на ощупь, по колено в ледяной, зловонной воде. Кто-то споткнулся, упал, его поднимали. Кто-то плакал от боли и страха. Я шёл первым, прижимая к груди автомат, каждое движение отзывалось огнём в боку. Швы, наверное, разошлись. По спине текла тёплая струйка - то ли вода, то ли кровь.

И в этом аду, в этом подземном кошмаре, мой мозг, ища точку опоры, снова ухватился за неё. Не за образ. За звук. За её голос в телефоне всего несколько часов назад. Спокойный, ровный, рассказывающий об уродливых обоях. Этот голос стал ментальным щитом. Я повторял про себя её фразы, как мантру: «...с какими-то цветочками. Ужасные... Даша подсовывает мне образцы краски...»

Это было безумием. Но это работало. Это отодвигало панику, позволяло дышать в этом вонючем, тесном мраке и двигаться вперёд.

Мы выползли на поверхность через полчаса, которые показались вечностью. Выползли в другом конце района, ближе к резервным позициям. Воздух здесь был чище, обстрел - дальше. Нас тут же заметили свои, подхватили, отвели в уцелевший подвал.

Фельдшер, увидев меня, только цыкнул: «Идиот. На перевязку. Сейчас же». Меня посадили на ящик, сняли броник, разрезали окровавленную гимнастёрку. Рана действительно разошлась, сочилась. Он обработал её, зашил заново, уже без всякого наркоза. Я стиснул зубы, глядя в потолок, и думал о том, что она, наверное, сейчас спит. Или не спит, а смотрит в потолок своей спальни с голыми стенами и ждёт, когда можно будет их покрасить. В любой цвет, кроме розового.

Когда всё было кончено, и меня затолкали в угол с кружкой какого-то пойла, похожего на чай, подошёл Громов. Он был цел, только лицо в свежих ссадинах.
- Ну что, санаторий? - хрипло спросил он.
- Курорт, - ответил я. - Со спа-процедурами. Взрывная терапия, грязелечение в коллекторе.
Он коротко усмехнулся.
- Докладывали. Тот санитар - жив, вывезли в тыл. Говорит, тебе спасибо.
Я кивнул. Не было чувства геройства. Было пустое, усталое удовлетворение. Работа сделана. Свой вытащен.
- А «зелёный коридор»? - спросил я.
- Закрылся. Задание выполнено. Ценой одного БТРа и трёх раненых, включая тебя. Плюс тот погреб, где вы были.
Цена. Её всегда можно было посчитать. В технике, в патронах, в человеческих жизнях и царапинах. Раньше эти цифры были для меня абстракцией. Теперь каждая имела вкус пыли во рту, боль в боку и звук её голоса в голове, который стал дороже любого тылового спокойствия.

Громов протянул мне сигарету. Мы закурили молча.
- Тебя, - сказал он на выдохе, - после такого, наверное, в тыл отправят долечиваться. На пару недель.
Я резко повернулся к нему, забыв про боль.
- Что?
- Правила. Сквозное, да ещё после такого стресса. Тебе повезло, что не контузило. Но проверка будет. Отдохнёшь, подлатаешься - вернёшься.

Тыл. Не фронт. Не Донецк. Тыл. Город. Квартира. Она.

Мысль ударила, как ток. Не радостью. Паникой. Дикой, иррациональной паникой. Здесь всё было ясно: враг, позиция, приказ. Там... там была она. И наши невыясненные отношения. И начатый ремонт. И всё то, что мы построили за полтора месяца и что казалось таким хрупким на расстоянии. Смогу ли я вписаться обратно в ту жизнь? Не нарушу ли хрупкое равновесие, которое она там создала?