Развод. Больше не тайная жена шейха

— А я — её мать. У дочери нет при себе аль-нурского паспорта, и, надеюсь, сегодня это не изменится.

Юсуф опускает глаза. Он уже знает о моём обещании вернуть паспорт. Возможно, самолёт из Аль-Нура успеет к ночи, если отец не распорядится иначе.

— Я не собирался увозить её без тебя, — отвечаю я.

— А со мной ты собирался?

— На несколько дней.

— В разгар твоей помолвки?

— В моей резиденции достаточно места, чтобы вы не встречались с Наилой.

— Какая предусмотрительность.

Мира переводит фотографию с меня на мать.

— Мам, а ты хочешь посмотреть лошадь?

Лада вытирает руки полотенцем с синим сердцем. Вчера она наверняка сказала бы «когда-нибудь». Сегодня долго смотрит на дочь, прежде чем ответить.

— Не сейчас, зайка.

— Из-за Наилы?

— Из-за нас с папой.

— А если она не будет приходить?

— Дело не в ней.

— Папа говорит, в доме много места.

Лада прикрывает глаза. Я понимаю, что сделал, только когда она снова смотрит на меня. Предложил женщине после объявления о второй свадьбе пожить в другом крыле, чтобы всем хватило пространства.

— Мы не поедем, — повторяет она. — И больше не обсуждаем это при Мире.

— Вы обсуждаете при мне всё, — замечает дочь.

Ольга кашляет, отворачиваясь. Лада подходит к Мире и поправляет волосы, застрявшие под воротом пижамы.

— Потому что взрослые иногда ведут себя хуже детей.

— Оба?

— Сегодня — оба.

Это несправедливо к Ладе, и я собираюсь возразить, но она едва заметно качает головой. Не сейчас. Я слышу эти слова даже без голоса и впервые за утро делаю, как она просит.

Мира возвращает фотографию в коробку.

— Я могу назвать её Свечкой?

— Лошадь?

— Она тоже вчера ждала?

— Нет. За ней ухаживают каждый день.

— Хорошо. Тогда Свечка.

Я обещаю, что имя внесут в документы. Дочь спрашивает, можно ли отправить ей видео, как лошадь ест яблоко, и Юсуф тут же пишет конюху. Телефон в моём кармане не перестаёт вибрировать: отец, его секретарь, Наила. Я включаю авиарежим. Сегодня у меня уже было достаточно людей, которым я ответил раньше, чем Мире.

Следующие два часа мы собираем конструктор, подаренный кем-то из её школьных друзей. Не дворец и не конюшню — больницу с крошечными пластиковыми врачами. Мира поручает мне регистратуру и трижды переставляет дверь, потому что каталка не проходит. Я предлагаю расширить проём, она отвечает, что ломать стену нельзя: «Это не ваш дворец, пап». Лада роняет ложку в мойку, а Ольга уходит в комнату, чтобы не смеяться при мне.

К полудню Мира разрешает посадить пластикового пациента на второй этаж, съедает кусок торта и наконец забирается ко мне на колени. Не обнимает, просто устраивается удобнее, чтобы дотянуться до крыши. Я держу ладонь у неё на животе, чувствуя, как она дышит. Ровно, спокойно. Так, словно ночью не узнала, что у отца будет другая жена.

— Хабибти, — говорю я тихо, — ты можешь сердиться на меня.

— Я знаю.

— И можешь плакать.

— Я не хочу.

— Почему?

Она пожимает плечами и вставляет в крышу прозрачную деталь.

— Тогда глаза будут красные.

— И что?

— Ты улетишь и будешь помнить меня некрасивой.

Руки слушаются не сразу. Маленькая фигурка врача падает под стол, но я не наклоняюсь за ней.

— Я помню тебя любой.

— Ты забыл, сколько мне лет.

— Не забыл.

— Тогда почему на торте было семь свечек, а ты не пришёл?

Я мог бы повторить про совет, отца, переход власти. Про то, что дата заявления зависела не от меня. Всё это будет правдой, но дочь уже знает, как мало она меняет.

— Потому что выбрал не тебя, — отвечаю я.

В кухне становится тихо. Лада стоит у окна с чашкой кофе, не поворачиваясь. Мира прижимает к крыше обе ладони.

— А сегодня?

— Сегодня тебя.

— Только сегодня?

— Нет.

Она ждёт продолжения, а я не даю ещё одного обещания, которое можно будет проверить по часам. Вместо этого поднимаю с пола фигурку врача и ставлю возле построенной двери.

— Посмотрим, — говорит Мира голосом матери.

К четырём больница готова. Дочь фотографирует её на планшет с четырёх сторон, потом открывает галерею. Первой появляется вчерашняя трансляция: Рашид аль-Хамдани и Наила аль-Рашван на дворцовой лестнице. Мира, должно быть, сделала снимок экрана до того, как Лада забрала устройство.

Я протягиваю руку.

— Давай удалю.

— Не надо.

Она увеличивает изображение, пока кольцо Наилы не превращается в светлое пятно.

— У вас с мамой есть такая фотография?

— Какая?

— Где вы рядом и все знают, что вы женатые.

Лада медленно ставит чашку на подоконник.

— Есть наши семейные фотографии, — говорю я.

— Не дома. Там.

Мира нажимает пальцем на лестницу.

— На празднике или когда ты работаешь. Чтобы мама была в красивом платье и не со спины.

Я открываю свою галерею. В телефоне больше двадцати тысяч снимков, большинство присылает пресс-служба. Ввожу имя Лады. Поиск находит частные фотографии: она спит в самолёте, смеётся с мокрыми волосами у бассейна, держит новорождённую Миру. Ни одну нельзя показать чужому человеку, не объясняя, кто эта женщина и почему наследник Аль-Нура смотрит на неё так, как никогда не смотрел в камеры.

— Вот, — говорю я и открываю снимок с медицинского форума в Женеве.

На нём я стою возле министра здравоохранения и руководителя фонда. Лада видна в третьем ряду, между чужими плечами. В тот вечер она выступала с докладом, а на приёме мы сделали вид, что познакомились час назад. Я ушёл первым. Она вернулась в отель на другой машине.

Мира всматривается.

— Мама не рядом.

— Но мы на одном мероприятии.

— Я сказала рядом.

Лада закрывает глаза.

— Мир…

— Ты была с папой на его праздниках?

— Иногда.

— Тогда покажи.

— Таких фотографий нет.

Дочь забирает у меня телефон и листает дальше. Частный ужин в Вене, где Лада сидит напротив и держит моё кольцо на пальце. Пляж, снятый с балкона. Набережная, на которой мы стоим спиной к камере. Мира останавливается на последней.

— Почему вы отвернулись?

— Мы смотрели на воду, — отвечаю я.

— А фотограф кто сделал?

— Охранник.

— Он знал, что вы женатые?

— Знал.

— А ещё кто?

Я не отвечаю. Мира возвращает телефон и слезает с моих колен.

— Тогда сфотографируйтесь сейчас.

— Сейчас? — спрашивает Лада.

— Папа наденет пиджак, а ты платье. Мы поставим вас возле телевизора, и я всем скажу, что это дворец.

У Ольги дёргается подбородок. Она быстро снимает очки и начинает протирать стёкла, хотя они чистые.

— Я сделаю настоящую фотографию, — говорю я. — Не возле телевизора. Мы втроём встанем на лестнице в Аль-Нуре, и никто не попросит вас отвернуться.

— Когда?

— Скоро.

— До восьми лет?

Она возвращает мне мой же ответ и ждёт.

— Я не знаю.

Впервые за утро это её устраивает больше, чем обещание. Мира кивает и закрывает галерею.

— Тогда мне не нужна пока лошадь.

— Это подарок на день рождения.

— Ты подаришь, когда будет фотография.

Она уходит в свою комнату, оставив сундук открытым. По дороге наступает на золотую корону, которую Ольга положила у стены. Картон сминается под босой пяткой. Мира поднимает его, разглаживает ладонью и кладёт на тумбу.

Не плачет.

***

Отец дозванивается через несколько секунд после того, как я отключаю авиарежим. Я уже спускаюсь к машине, проведя у них почти весь день. Перед уходом Мира подставила щёку, но сама не обняла. Сказала только, чтобы я не забыл отправить видео со Свечкой, и вернулась к больнице без одной стены: пока мы искали фотографию, пластиковые пациенты успели пережить катастрофу.

— Где ты? — спрашивает отец вместо приветствия.

— В Москве.

— Это я понял по вчерашнему ужину, на котором тебя не было.

Я вхожу в лифт. Юсуф нажимает первый этаж и отходит к стене.

— Лада подаёт на развод.

Отец молчит ровно секунду.

— Значит, ты плохо объяснил.

— Я не просил оценивать разговор с женой.

— Ты и жену не просил подавать заявление, однако это её не остановило.

Связь на шестом этаже начинает шуршать. Я жду, пока лифт минует третий.

— Паспорт Миры отправили?

Юсуф смотрит на меня.

— Машина забрала его из резиденции, — отвечает он тихо. — Документ будет в аэропорту через час.

Отец слышит.

— Зачем тебе паспорт ребёнка в Москве?

— Я возвращаю его матери.

— Не возвращай.

Двери лифта открываются. За ними стоит охрана; оба мужчины отворачиваются, когда видят моё лицо.

— Это не твой документ.

— Он выдан на фамилию моей семьи.

— Моей дочери.

— Которую ты семь лет держал в другой стране, а теперь за одну ночь решил признать?

Я выхожу во двор. Дождь усилился, по чёрной крыше машины лопаются крупные капли. Водитель держит дверь, но я не сажусь.

— Совет задаёт вопросы, — продолжает отец. — Аль-Рашван тоже. Ты исчез сразу после объявления, а утром зарубежная пресса уже пишет о русской семье.

— Пусть пишет.

— Вчера ты согласился, что переход власти важнее твоих желаний.

— Я согласился на помолвку. Не на то, чтобы дочь использовали для следующего заявления.

— Амира и так дочь наследника. Это не исчезает, если не произносить вслух.

В нескольких метрах Юсуф делает вид, что проверяет машину. Он слышит каждое слово.

— Ты сам требовал молчания.

— До вчерашнего дня оно защищало её. Сегодня выглядит так, будто семья аль-Хамдани прячет собственного ребёнка.

Голос отца остаётся спокойным. Таким он сообщает решения, которые уже внесены в расписание.

— В четверг собирается старшая ветвь семьи. Амира должна занять своё место до свадьбы.

— Ей семь лет, а не место в протоколе.

— Именно поэтому хватит делать вид, что у неё нет имени. Привези её в Аль-Нур. Её официально представят семье.

— Лада поедет с ней.

— Нет, — отвечает отец. — Привези дочь. Без Лады.

Глава 5. Сколько стоит молчание жены

Лада

Паспорт Миры Рашид возвращает за двенадцать минут до того, как я подаю на развод.

Без четверти девять мы с Ольгой стоим в коридоре районного суда перед закрытым окном приёмной. Под памяткой о примирении супругов мужчина в рабочей куртке держит коробку с документами и тяжело вздыхает, будто разводится не он, а вся коробка. Я смотрю на часы чаще, чем на дверь. Заявление лежит у Ольги: возле школы я пять минут искала паспорт в сумке, хотя знала, что его там нет.

Мира ушла в школу, не обернувшись. В боковом кармане у неё торчал рисунок: трое возле дворца, я в медицинском халате, Рашид почему-то с зелёными волосами. Себя она нарисовала между нами, но наши руки не соприкасались. Учительница попросила принести картинку о семье. В прошлом году на ней были мы с Мирой и хомяк, которого у нас никогда не было.

— Лад, перестань смотреть на часы, — тихо говорит Ольга. — Девять наступит, даже если ты его не проконтролируешь.

— Я не контролирую.

— Ты за последние три минуты проверила время семь раз.

— Значит, контролирую плохо.

Она уже собирается ответить, когда в конце коридора появляется Юсуф. Я узнаю его по походке: он всегда движется так, будто помещение заранее очистили от случайных людей, хотя сейчас вынужден обходить женщину с коляской и пристава с кипой дел. В одной руке у него кожаная папка, в другой — белый конверт.

Ольга перестаёт улыбаться.

— Если это цветы, скажи ему, что вазу мы не взяли.

Юсуф слышит и, судя по дрогнувшему рту, даже понимает, но не подаёт вида.

— Доброе утро, госпожа Соколова.

— Лада, — поправляю я. — Мы восемь лет знакомы.

— Доброе утро, Лада.

Он протягивает белый конверт. Внутри что-то тяжёлое соскальзывает к краю, и мне не нужно открывать, чтобы догадаться.

— Его Высочество просил передать лично.

Я достаю тёмно-зелёный паспорт Аль-Нура. Внутри — фотография пятилетней Миры, сердитой из-за тугой резинки в волосах, и фамилия, которую она не носит в школе. Срок действия тот же, печати на месте. Рашид не придумал задержку и не передумал после разговора с отцом. Вернул, как обещал.

Первым приходит почти неприличное облегчение, за ним — злость на себя. Нельзя быть благодарной мужчине за то, что он отдаёт документ твоего ребёнка.

— Распишитесь в получении, — просит Юсуф.

Ольга первой забирает лист, читает каждую строку и кивает. Я расписываюсь, но Юсуф не уходит.

— Что ещё?

Он переводит взгляд на закрытое окно приёмной.

— Семья шейха просит вас не подавать заявление сегодня.

— Вчера он просил не подавать вообще. Прогресс.

— Всего семьдесят два часа.

— А через семьдесят два часа что случится?

— У вас будет возможность рассмотреть условия, которые обеспечат ваше будущее и будущее Амиры.

Теперь он протягивает кожаную папку. Ольга берёт её двумя пальцами, словно с обложки может перейти что-нибудь неприятное.

— Условия от Рашида? — спрашиваю я.

Юсуф выдерживает паузу, и этого хватает.

— Предложение подготовлено семейной канцелярией. Шейх ознакомлен.

— Ознакомлен или согласен?

— Я не уполномочен обсуждать содержание.

— Зато уполномочен торговаться в коридоре суда.

Он опускает голову, привычно принимая удар за отсутствующего Рашида.

— Семья просит отнестись к предложению серьёзно. Оно действительно щедрое.

— Семья, которая вчера не существовала?

— Лада, — вмешивается Ольга, уже листая бумаги. — Возьмём. Щедрость лучше изучать мелким шрифтом.

На первой странице два столбца, арабский и русский, герб канцелярии и длинное название соглашения об урегулировании последствий развода. Моё имя напечатано без ошибки. Имя Рашида окружено титулами, из-за которых наша общая фамилия не помещается на строке.

За стеклом приёмной загорается свет. Женщина в сером кардигане садится к компьютеру, поднимает жалюзи и переворачивает табличку.

— Ваши семьдесят два часа начались, — говорю я Юсуфу.

— Вы рассмотрите предложение?

— Ольга рассмотрит.

— А вы?

Я прячу паспорт Миры во внутренний карман сумки.

— А я подам на развод.

***

В десять двадцать на моём экземпляре уже стоит входящий номер. Ничего не гремит, свет не гаснет. Женщина за стеклом пересчитывает копии и говорит ждать уведомления. Восемь лет брака принимают через узкое окно вместе с папкой, купленной у метро за сто девятнадцать рублей.

На улице я всё ещё держу заявление в руках, будто синяя печать может исчезнуть. Ольга велит мне дышать. Я послушно втягиваю воздух, пахнущий мокрым асфальтом и кофе из автомата, и телефон вибрирует в кармане.

«Паспорт у тебя?»

Я отвечаю: «Да».

Три точки появляются почти сразу.

«Проверь всё. Я не позволю забрать её у тебя».

Я поворачиваю экран к Ольге.

— Красиво, — говорит она. — Особенно с учётом папки у меня под мышкой.

— Юсуф сказал, её подготовила канцелярия.

— Канцелярии вообще удивительные существа. Сами рождаются, сами ставят печати, а мужчины потом ни при чём.

Я печатаю: «Тогда объясни это своей семье», но не отправляю. После ответов Рашида вопросов всегда становится больше, а мне кажется, будто мы договорились.

— Поедем к тебе, — решает Ольга. — Если там правда только дом и алименты, я извинюсь перед господином в красивом костюме.

— Перед Юсуфом?

— Перед костюмом. Юсуф мне пока ничего хорошего не сделал.

***

На кухонном столе папка канцелярии выглядит чужой и дорогой. Ольга раскладывает документы между Мириной сахарницей и остатками именинного торта. Я забываю включить чайник, наливаю воду в чашки и только тогда понимаю, почему она холодная.

— Сядь, пожалуйста, — говорит Ольга. — Ты меня нервируешь.

— Я тебя?

— Когда кардиолог не умеет вскипятить воду, у меня появляются сомнения в медицине.

На первой странице вчерашняя дата. Пока Рашид собирал с Мирой больницу и искал фотографию, на которой мы стояли бы рядом, кто-то считал, сколько предложить мне за то, чтобы такой фотографии не появилось.

Ольга читает быстро, сравнивая русский текст с арабским. Первым мне передавали дом в Подмосковье, который Рашид назвал вчера. Не компании, не трасту, не Мире после совершеннолетия — мне. Содержание и охрану на десять лет брала на себя сторона мужа.

— Неплохо, — произносит Ольга без восхищения. — Дальше.

Дальше идут пять миллионов евро единовременно, отдельное содержание Миры, оплата школы, университета, лечения и охраны. В случае смерти Рашида её доля в семейном фонде сохранялась независимо от появления других детей.

Я беру чашку, хотя чай всё ещё не заварен.

— Он вчера об этом говорил.

— Вчера он называл это «всё, что понадобится». Сегодня у «всего» появились реквизиты.

— Я не подпишу.

Ольга поднимает глаза.

— Мы ещё на шестой странице из сорока трёх.

— Мне хватило первой.

— А мне нет. Дом можешь подарить енотам, но деньги на Миру — её деньги. Не твоя награда за хорошее поведение.

— Я не откажусь от содержания Миры.

— В этом документе одно привязано к другому. Сначала выясним чем, потом будем красиво хлопать дверью.

Ольга права, и от этого раздражает сильнее. Легче швырнуть договор Рашиду и объявить, что мне ничего не нужно. Только гордость матери обычно существует до первого счёта, а потом её оплачивает ребёнок.

На одиннадцатой странице появляется клиника.

Не отделение в чужой больнице, о котором мы говорили два года, а отдельный детский кардиоцентр: здание, оборудование, фонд для детей, которые не могут ждать квоту. Медицинское руководство переходило мне, финансовое оставалось за семьёй. Срок — пятнадцать лет.

Я вижу не цифры — аппарат искусственного кровообращения, которого нам не хватает, и мать пятилетнего Саши, считающую дни до госпитализации. Рашид знает, куда давить. Когда-то я лежала рядом с ним и рассказывала, что сделаю, если деньги перестанут быть стеной. Он гладил меня по спине и обещал: когда-нибудь.

Когда-нибудь напечатано на одиннадцатой странице.

— Это уже подло, — говорю я.

— Это очень дорого, — поправляет Ольга. — Подлость будет дальше.

— Ты могла бы хоть иногда ошибаться.

— Могла бы. Но тогда ты наняла бы другого адвоката.

Оставаться женой я не должна. Мне позволяли развестись, работать и даже выйти замуж снова — с холодной вежливостью, будто разрешали держать собаку. Требовалось только не связывать центр с семьёй аль-Хамдани.

На двадцать первой странице начинается конфиденциальность.

Ольга расправляет плечи и придвигает к себе блокнот.

— Ну, здравствуй.

Без письменного согласия мне запрещалось подтверждать брак, обсуждать его продолжительность, причины развода и отношения Рашида с Наилой. Происхождение Миры, её документы и общение с отцом тоже не подлежали разглашению. Публичным считалось всё — интервью, комментарий, фотография, даже ответ третьему лицу, если он мог попасть в прессу.

— То есть учительнице я тоже должна врать? — спрашиваю я.

— Если у учительницы есть телефон, лучше молчи. А то вдруг она третье лицо.

— Это не смешно.

Ольга уже не улыбается. За нарушение я должна вернуть выплату и возместить ущерб. Финансирование клиники могло быть пересмотрено, если разглашение «нанесло существенный вред репутации стороны мужа».

Я отодвигаю бумаги.

— Вот сколько.

— Что?

— Столько стоит моё молчание. Пять миллионов, дом и кардиоцентр. Алименты они положили рядом, чтобы я не могла отказаться и не чувствовать себя плохой матерью.

Ольга снимает очки и прижимает пальцы к переносице.

— Алименты мы отделим. Обязательства перед Мирой не должны зависеть от того, расскажешь ли ты журналисту, где познакомилась с мужем.

— А клинику?

— Будем требовать без условия о репутации. Или не будем брать вообще. Это решишь ты, но не сегодня и не после одного прочтения.

Пятнадцать лет — это сотни операций. Если откажусь, никто не узнает, что центр мог существовать. Если соглашусь, каждое спасённое сердце будет оплачено тем, что Мира снова станет девочкой без отца для всех, кроме охраны.

— Они специально связали это с детьми, — говорю я.

— Разумеется.

— И что нормальный человек должен выбрать?

— Нормальному человеку не предлагают такой выбор. Поэтому перестань требовать от себя нормальной реакции.

В замке поворачивается ключ. Я вздрагиваю и смотрю на часы, но до конца уроков ещё далеко. Дверь открывает Рашид. На нём тот же тёмный костюм, в котором он вчера ушёл, только без галстука; волосы влажные, будто он попал под дождь, которого уже нет. За спиной остаётся охранник, дверь закрывается.

— Я звонил, — говорит он.

Телефон лежит на подоконнике экраном вниз. Я не слышала.

Рашид видит бумаги на столе и останавливается. Его взгляд проходит по первой странице, по моим пометкам возле пункта о конфиденциальности, по раскрытому приложению о клинике.

— Юсуф должен был привезти только паспорт.

— Он привёз ещё цену.

— Я не просил передавать это сегодня.

— Значит, завтра пять миллионов показались бы приличнее?

Он подходит к столу и берёт верхний лист. Не листает, словно узнаёт документ по гербу.

— Это проект.

— Очень утешает. А я решила, что уже продана.

— Лада.

— Не произноси моё имя тем голосом, которым собираешься всё объяснить. Вчера ты обещал Мире настоящую фотографию. Сегодня твоя канцелярия предлагает мне кардиоцентр за то, чтобы я никогда её не показала.

На его лице появляется резкая складка между бровей. Он переводит взгляд на страницу с условиями клиники.

— Финансирование центра не должно зависеть от конфиденциальности.

— Но зависит.

— Я уберу его.

— Один?

— Все финансовые обязательства перед тобой и Мирой будут безусловными.

— А молчание?

— До свадьбы любое публичное заявление создаст кризис.

— До твоей свадьбы.

— Да.

— А после я смогу рассказать, что восемь лет была твоей женой?

Он не отвечает сразу. Подходит к окну и следит за двумя школьниками так внимательно, будто ответ написан на их спинах.

— После свадьбы Мира будет официально представлена, — говорит он.

— Я спросила не о Мире.

— Твой статус тоже изменится.

— На какой? Бывшая тайная жена?

Ольга кашляет и начинает собирать свои пометки, хотя до её заседания ещё почти час. Рашид поворачивается ко мне.

— Я не подписывал этот вариант.

— Но ты был с ним ознакомлен.

— С основными условиями.

— Дом, деньги, клиника и моё молчание. Очень основные.

— Я хотел, чтобы ты была защищена.

— От кого, Рашид? От мужчины, который оставляет мне пять миллионов после развода, или от мужчины, который может забрать всё, если я назову его своим мужем?

Он кладёт лист на стол, выравнивает край. Этот жест я знаю: так Рашид выигрывает несколько секунд, когда злится и не хочет, чтобы злость увидели.

— Я приехал не спорить о деньгах.

— Тогда зачем?

— Отец требует привезти Миру в Аль-Нур в четверг.

В кухне становится тихо. Даже чайник, который я снова включила и забыла, уже успел отключиться.

— Нет.

— Я уже ответил ему.

— Что?

— Что ты поедешь с ней.

— Я никуда не собираюсь.

— Лада, если семейный совет официально признает Миру до моей свадьбы, больше никто не сможет делать вид, что её не существует.

— Кроме её матери. Меня ведь на семейный совет не пригласили?

Он смотрит прямо.

— Отец сказал привезти её без тебя.

— И ты пришёл убедить меня, что поеду с ней?

— Я пришёл сказать, что без тебя она не поедет.

Два дня назад я услышала бы: он выбрал нас хотя бы в одном споре. Сейчас на столе лежит сорок три страницы, объясняющие, сколько условий помещается между обещанием Рашида и решением его семьи.

— Забери договор, — говорю я. — И передай отцу, что Мира не пункт в повестке его совета.

— Я передам.

— Лично. Не через самозарождающуюся канцелярию.

У Ольги вырывается короткий смешок. Рашид бросает на неё взгляд, но не спрашивает.

— Проект останется у вас, — говорит он. — Ольга должна проверить всё.

— Уже проверила достаточно.

— Нет, — возражает она неожиданно. — Пока нет.

Мы оба поворачиваемся к ней. Ольга держит в руке последние страницы и хмурится, сверяя русский текст с арабским. Потом возвращается к оглавлению, находит нужное приложение и медленно проводит ногтем по строчке.

— Как называется этот раздел в оригинале? — спрашивает она Рашида.

Он подходит. Ольга не отдаёт документ, только разворачивает к нему.

— Порядок осуществления родительских прав и проживания ребёнка.

— Здесь два условия. Первое — беспрепятственное общение с отцом во время его пребывания в России. А второе?