— Чего уставился? — лениво, без агрессии. Просто проверка границ.
Артём отвёл глаза и пошёл дальше. За спиной хмыкнули. Что-то сказали — он не разобрал слов. Смешок.
Он подумал: Лёха тоже так смеётся? Когда его нет рядом? Он смеётся над прохожими, над теми, кто смотрит не так, над слабыми? Он стал одним из них?
Мысль горькая, как таблетка, которую разжевал.
Квартира встретила тишиной. Густой, ватной тишиной пустых комнат. Артём закрыл дверь, скинул кроссовки, прошёл на кухню. На столе немытая чашка — его, утренняя. Рядом — тарелка с засохшими остатками яичницы. Лёхина тарелка. Он не мыл за собой. Он вообще ничего не делал по дому. Артём убирал, стирал, готовил — и ненавидел себя за эту бытовую покорность, но продолжал делать. Потому что если не он — никто.
Он повернул ручку комнаты Лёхи. Заперто. Брат стал запираться месяц назад, после того как Артём увидел на его столе зажигалку. Не простую — с выгравированным черепом. Такие продают в ларьке у метро. Артём спросил: «Ты куришь?» Лёха вырвал зажигалку: «Не твоё дело». Дверь захлопнулась. С тех пор она закрыта всегда.
Артём постучал. Тишина. Он прижался лбом к дверному косяку. Дерево было прохладным.
— Лёха, надо поговорить.
Молчание.
— Я не злюсь. Пока не злюсь. Хватит уже. Просто открой.
Тишина. Артём закрыл глаза.
— Да, да, я тебя достал. А ты меня достал. Но ничего не поделаешь. Работа у родителей такая. А я тебе не батя. Но я сейчас за старшего. Открой эту чёртову дверь.
Да уж. У родителей всегда работа. Мотаются по всему миру со своими стройками. Раньше он тоже бесился, когда их в очередной раз оставляли на бабушку с дедушкой. Но потом успокоился. Понял, что надо заниматься своими делами, жить свою жизнь. Теперь старики умерли и он за старшего. А он вообще не нанимался родителем к этому балбесу.
Лёха, в отличие от него, так и не перерос детскую обидчивость. Для него отъезд родителей как личное оскорбление. Ему кажется, что его бросили. А вымещает на ни в чём не повинном старшем брате. Балбес и есть. Если не хуже.
Тишина. И вдруг — шаги за дверью. Босые пятки по линолеуму. Замок щёлкнул.
Лёха стоял в проёме. Худой, угловатый старшеклассник, с тёмными кругами под глазами. Волосы всклокочены после сна. Отсыпается днём, чтобы куролесить ночью. Одет в мятые джинсы и растянутую футболку с логотипом рэп-исполнителя, которого Артём не знает. На левом запястье — новый браслет, чёрный кожаный шнурок.
— Чего тебе?
Голос хриплый после сна. Но глаза — не сонные. Глаза насторожённые. Готов к атаке.
— Где ты был ночью?
— Гулял.
— С кем?
— С пацанами.
— Лёха, — Артём заставил себя говорить спокойно. — Я тебе не враг. Я твой брат. И я волнуюсь.
— Зря.
Он прислонился плечом к косяку. Руки скрестил на груди.
— Вчера ты вернулся в четыре утра. Я слышал. Я из-за тебя скоро вообще спать перестану.
— Спи себе. Я тебе не мешаю.
— Лёха…
— Что «Лёха»? — он повысил голос. Глаза вспыхнули. — Что ты всё за мной ходишь? Я не маленький! И да, ты мне не батя! Родители уехали, им плевать на нас. Всегда было плевать. А ты из себя няньку строишь. Думаешь, если ты старше, значит, главный? А кто тебя назначал?
— Родители.
— И где эти родители!
— Просто…
— Просто — что? Ты программист. Коды пишешь. Ты думаешь, жизнь — это программа? Думаешь, меня можно отладить?
Он усмехнулся зло, колко.
— Не получится. Я не твой баг.
Артём молчал. Лёха выдохнул, потёр лицо ладонью. На секунду он стал выглядеть не как агрессивный подросток, а как уставший ребёнок. Маленький мальчик, которого бросили родители. У которого есть только старший брат — и тот не понимает.
— Слушай, — сказал Артём тихо. — Я не хочу, чтобы ты влип в неприятности. Твои друзья…
— Мои друзья тебя не касаются.
— Они жгут костры в парке. Мусорят. Орут по ночам.
— Мы просто развлекаемся.
— Для каждого вашего развлечения есть статья в уголовном кодексе. Кстати, откуда у тебя деньги? А от твоей футболки воняет вовсе не сигаретами.
— Тоже мне правильный нашёлся, — скривился брат, сказал, словно выплюнул.
— Это нормально? Ты хочешь так жить?
Лёха посмотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде было что-то, чего Артём не понял. Может быть, презрение. Или усталость. Возможно, желание, но неспособность что-либо объяснить.
— Ты не знаешь, чего я хочу, — сказал Лёха. — Ты вообще меня не знаешь.
Он оттолкнулся от косяка и захлопнул дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Артём стоял в коридоре. Смотрел на закрытую дверь. На белые пятна от пальцев на ручке. На царапину на косяке, оставленную ещё в детстве, когда Лёха въехал велосипедом в стену. Ему было семь. Он плакал, что его накажут. Артём, одиннадцатилетний, закрасил царапину маминым лаком для ногтей. Мама ругалась. Лёха смеялся сквозь слёзы.
Теперь всё иначе.
В дверь позвонили. Артём невольно вздрогнул. Открыл дверь.
— Привет, — сказала Лика.
Она стояла на пороге с пакетом из супермаркета. Длинные светлые волосы собраны в небрежный пучок, заколотый карандашом. На плечах — зелёный кардиган крупной вязки, который Артём любил больше всего. Под глазами — лёгкая тень усталости. Она много работала над своими проектами. Он даже не спросил, как у неё дела. Давно не спрашивал.
— Ты забыл, да? — она улыбнулась. Улыбка была тёплая, но какая-то осторожная, будто она боялась спугнуть.
— Что забыл?
— Мы договаривались. Ужин. Вместе. Ты, я и Лёха. Ты сказал: «Давай посидим как люди».
Четверг. Точно. Он действительно сказал это — неделю назад. И забыл.
— Извини, — он провёл рукой по лицу. — Замотался. Заходи.
Лика вошла, скинула кеды и сразу направилась на кухню. Там она быстро оценила обстановку: немытая посуда, крошки на столе, в раковине — забытый носок. Артём понял это по тому, как изменилась её спина. Чуть напряглась. Она не сказала ни слова. Просто поставила пакет на стол и начала убирать. Достала продукты. Включила чайник. Её движения были плавными, привычными, словно она жила здесь.
— Лёха дома? — спросила она, не оборачиваясь.
— В своей комнате. Закрылся.
— Понятно.
Она резала помидоры. Нож стучал по доске ровно, методично. Артём стоял у дверей и смотрел, как она двигается. Тонкие запястья, длинные пальцы. Серебряная цепочка с кулоном-птичкой покачивалась при каждом движении.
— Как проект? — спросил он, просто чтобы что-то сказать.
— Проект? — она усмехнулась. — Дизайн — это то, что я делаю, когда не думаю о тебе и Лёхе. Как вы грызётесь как кошка с собакой. Хотя нет, как собака с собакой. Как овчарка и терьер. Как суровый бульдог и дерзкий пудель. Как дог и Снуп Дог. — Артём невольно улыбнулся. — Так что, где-то на двадцать процентов готов.
— Извини, что мешаю тебе сосредоточиться.
— Ты уже третий раз извиняешься за пять минут. Это рекорд.
Она обернулась, и её глаза, серо-зелёные, цвета пруда в пасмурный день, встретились с его глазами. В них не было упрёка. Только тревога.
— Тём, что происходит? Ты совсем застиранный, как старые джинсы. Скоро сойдёшь на нет. Забываешь, какой сегодня день. Смотришь сквозь меня, когда я говорю. Я понимаю — Лёха. Но у него такой возраст. Он или перерастёт, или…
Артём нахмурился.
— Вот я и не хочу, чтобы «или».
— И что ты сделаешь? Прикуёшь его наручниками к батарее!
— Если понадобится. Он совсем с катушек съехал.
— И ты скоро съедешь, если продолжишь в том же духе.
Он молчал. Лика отложила нож, подошла к нему, взяла его руку — ту самую, с разбитыми костяшками.
— Это что?
— Ударился.
— Обо что? О стену?
Он не ответил. Она держала его руку и смотрела на ссадину. Гладила большим пальцем по здоровой коже, рядом с ранкой. Её пальцы были прохладными после помидоров.
— Ты калечишь себя, потому что не можешь достучаться до брата? Так себе выход.
— Он думает, что его бросили родители.
— Но они же уехали по делам. Через пару лет вернутся. Они всегда возвращаются.
— Знаю. И он знает. Но всё равно играет в мученика. Возраст такой. Впрочем, он всегда был балбесом. Просто сейчас нашёл этому оправдание.
— Ты строг с ним.
— А что мне делать? — он раздражённо выдернул руку. — Он же влипнет, рано или поздно. А родители скажут, что я не доглядел.
Лика отступила на шаг. Не испугалась — просто дала пространство.
— Я не знаю, как воспитывать подростков, — сказала она. — Я не знаю, как заменять родителей. Я даже не знаю как воспитать своего парня, чтобы он не бил беззащитные стены. Надо придумать стены, которые будут давать сдачи, таким как ты. Но я знаю точно, что загнанных братьев выгоняют из институтов, если они перестают учиться. Не сливай свою жизнь в канализацию. Ни ради брата. Ни ради родителей, ни даже ради меня.
Она замолчала. Поджала губы. Артём смотрел, как она борется с собой, с желанием сказать больше, чем можно, и с желанием промолчать. Он не ожидал такой жёсткой отповеди. Поэтичная, эстетичная будущий дизайнер интерьеров и всего чего возможно, Лика, обычно была куда более покладистой и деликатной. Но, похоже, её он достал ещё больше, чем брата.
— Я просто хочу помочь, — сказала она, наконец. — Но я не могу помочь, если ты меня не пускаешь.
Он опустил глаза. На полу, между ними, лежала крошка хлеба. Он смотрел на неё и думал: Лика права. Она всегда права. Но у неё нет сестры и ей трудно понять, что значит, с ужасом видеть, как близкий человек со смехом летит в пропасть. Что значит, каждую ночь ждать, что придёт полиция. И либо сообщит, что его брата нашли мёртвым в пруду, плавающим рядом с уткой, либо, чтобы надеть на Лёху наручники и разлучить их лет на пять-семь.
Для Лики это всего лишь щенячий бунт, который подросток перерастёт, как старые кроссовки. Но он видит, что брат ведёт какой-то свой бег с препятствиями. Прыгает через барьеры, один за другим. И каждый раз этот прыжок всё опаснее.
— Давай ужинать, — сказал он. — Я позову Лёху.
Лёха вышел через десять минут. Не потому, что Артём позвал. Просто захотел есть.
Они сидели втроём за столом на кухне. Лика приготовила пасту с томатным соусом — быстро, просто, из того, что было. Лёха ел, молча, уткнувшись в телефон. Артём смотрел в тарелку. Лика переводила взгляд с одного на другого и, кажется, что-то считала в уме.
— Лёха, — сказала она, — как дела в школе?
— Нормально.
— А конкретнее?
Он пожал плечами, не поднимая глаз от экрана. Телефон пикнул — пришло сообщение.
— Друзья? — Лика не сдавалась. — Как там твоя компания?
— Нормально.
Артём сжал вилку. Этот разговор повторялся из вечера в вечер, как дурной цикл в коде. «Как дела?» — «Нормально». «Что делал?» — «Гулял». «С кем?» — «С пацанами». И дальше пустота.
— Лёха, положи телефон, — сказал он.
Тишина. Палец продолжал скользить по экрану.
— Я сказал: положи телефон.
— Я ем.
— Положи. Телефон.
Лёха поднял глаза. В них была та же насторожённость, что и прежде, у двери в его комнату.
— И что будет, если не положу? Ударишь меня, как стену?
Артём почувствовал, как кровь прилила к лицу. Лика замерла с поднятой вилкой. В тишине кухни тикали часы и гудел холодильник.
— Я не бил тебя, — сказал Артём медленно. — И не ударю. Ты мой брат.
— Тогда не командуй.
— Я не командую. Просто прошу. Положи телефон, пока мы едим. Дай нам пять минут. Всего пять минут.
Лёха посмотрел на Лику, будто искал поддержки. Она не отвела глаз, но и не вмешалась. Тогда он демонстративно, с преувеличенной аккуратностью, положил телефон экраном вниз и развёл руками:
— Доволен?
— Спасибо.
Тишина сгустилась. Лика попыталась спасти вечер:
— Я тут проект делаю. Парк. Наш парк. Представляете, если бы его можно было перестроить? Убрать этот ужасный ларек, сделать нормальную набережную, поставить светильники на солнечных батареях…
— Фонари разобьют через неделю, — сказал Лёха, не глядя на неё.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что знаю. Тут всё разбивают. Тут нельзя нормально.
— А я думаю, можно, — Лика наклонилась вперёд. — Если сделать так, чтобы людям самим захотелось сохранить. Не запрещать, а предложить. Знаешь, есть теория: если пространство выглядит ухоженным, его меньше портят.
— Сказки, — хмыкнул Лёха, но без злобы. — У нас не район. У нас джунгли. В джунглях выживает сильнейший. А не самый вежливый.
— И ты хочешь быть сильнейшим?
Лёха промолчал. Потом взял телефон и поднялся из-за стола.
— Спасибо за ужин.
И ушёл. Дверь в его комнату закрылась с уже знакомым щелчком.
Потом была доставка.
Артём крутил педали по вечернему району, и холодный ветер бил в лицо. Оранжевый рюкзак давил на спину. Заказы шли один за другим: пицца на девятый этаж, суши в офис, пакет молока и хлеба старушке, которая открыла дверь на цепочку и долго искала мелочь.
Он гнал по пустым тротуарам, лавируя между припаркованными машинами. В очередной раз пришлось объезжать чёрный мерс, который перегородил проулок. Артём спрыгнул с велосипеда, поднял его на руки и перенёс через бордюр. Колесо чиркнуло по асфальту. Он обернулся. В салоне темно и пусто. Машина стояла, как памятник человеческому равнодушию.
Он подумал: вот бы кто-нибудь разбил ему окно. Или проколол шины. Или написал на капоте слово. Какое-нибудь простое, чтобы помнил.
Мысль мелькнула и исчезла. Он поехал дальше. Четвёртый заказ. Пятый. Шестой.
В одиннадцать он вернулся домой. Мышцы гудели. Хотелось в душ и в кровать. Но вместо этого сел за ноутбук и открыл курсовую работу. Код, который он не дописал. Строки, которые ничего не решали. База данных, которая никому не нужна.
Он смотрел на экран и видел не код. Он видел закрытую дверь Лёхиной комнаты. Он видел его глаза — насторожённые, колючие. Он слышал его слова: «Ты мне не батя».
Что он делал не так? Где та ошибка, которую можно найти и исправить?
Он не знал. Жизнь не компилировалась.
В час ночи Лика написала: «Не спишь?»
Он ответил: «Нет. Курсовая».
«Врёшь. Ты просто сидишь и думаешь о нём. Я знаю. Я тоже не сплю».
Он не ответил. Она написала снова: «Я люблю тебя. Ложись спать».
Он прочитал. Отложил телефон. Закрыл ноутбук. Лёг в кровать, не раздеваясь. Уставился в потолок. Где-то наверху, этажом выше, кто-то ходил — шаги, глухие, тяжёлые. Хлопнула дверь. Завыла собака в парке. Потом всё стихло.
Он лежал и думал: завтра. Завтра он попробует снова. Завтра он найдёт правильные слова. Завтра Лёха услышит.
Но где-то в глубине души он уже знал: завтра ничего не изменится. Дни шли по кругу, как заезженная пластинка. Лёха уходил в ночь. Артём ждал. Лика пыталась их спасти. И никто — ни полиция, ни власть, ни соседи — не мог помочь. Потому что этот район был колодцем. И все они сидели на дне.
Последняя мысль перед сном была странной, чужой, будто в голову залетела из чьей-то другой головы «кто-то должен навести здесь порядок».
Он не знал, почему подумал об этом. И не знал, что в четырёхстах метрах от него, в квартире на шестом этаже, другой человек думает о том же самом.
Глава 3
Началось с письма.
Он написал его от руки, надев перчатки. Гелиевой ручкой, на листе в клетку, вырванном из блокнота. Но не своим прежним учительским почерком, где каждая буква выведена отдельно, без наклона. Так он писал на доске когда-то, в школе, объясняя устройство рубанка или породу дерева. Так он писал замечания в дневниках: «Уважаемые родители, ваш сын…»
Теперь он писал другое, но по смыслу близкое. Печатные буквы, ровные и чёткие как солдаты на параде.
Письмо было коротким. Он переписывал его несколько раз — не потому, что сомневался в словах, а потому, что хотел добиться правильного тона. Не угрозы. Не просьбы. Констатация факта.
«Уважаемый сосед. Шум вашего мопеда мешает жителям. Просьба не ездить во дворе. С уважением, ваш район».
Он перечитал. Сложил листок втрое. Запечатал в конверт — простой, белый, без марок. Написал адрес: «Коляну, квартира 87, подъезд 4». И опустил в почтовый ящик.
Это было первое. За ним последовали другие.
Коляну-Мопеду — два. Первое с просьбой, второе, через три дня, с предупреждением: «Ваше поведение мешает окружающим. Пожалуйста, отнеситесь серьёзно». Витьку-Магнитофону — одно, с просьбой убавлять громкость по вечерам. Хозяину чёрного джипа — одно, с требованием не парковаться у подъезда. Старшему из подростковой компании — он узнал его имя, Сергей, семнадцать лет, квартира 112, — одно, с просьбой не жечь костры у пруда. Алкашам у ларька он не писал — они бы не прочитали. Им он приготовил другое развлечение.
Письма он опускал в ящики по ночам, когда двор затихал — насколько вообще мог затихнуть. Руки в перчатках, капюшон надвинут на лицо. Камер в подъездах нет — их сняли пять лет назад, когда у управляющей компании кончились деньги.
Утром он стоял у окна и смотрел, как Колян выходит из подъезда с письмом в руке. Видел, как парень хмурится, вертит конверт. Видел, как читает, шевеля губами. Видел, как комкает бумагу и кидает мимо урны.
В этот день мопед ревел как обычно. И на следующий тоже.
Через три дня он перешёл к плакатам.
Дизайн простой: белый лист формата А3, чёрный маркер, крупные буквы. Никаких украшений, никакой агрессии. Только послание. Первый плакат он повесил на двери подъезда №4 — там, где жил Колян.
«Уважаемые соседи! Наш район — наш общий дом. Давайте сделаем его тише и чище. Уберите машины с газонов. Выключайте музыку после 23:00. Не мусорите у пруда. С уважением, ваш район».
Он приклеил плакат скотчем — аккуратно, по углам, без пузырей. Отошёл на шаг, оценил. Ровно. Читаемо. Он поправил левый верхний угол, который слегка загибался. Вот так. Хорошо.
Утром у плаката собрались люди.
Первой пришла Анна Степановна. Она стояла, щурясь, водя пальцем по строкам, и губы её шевелились, будто она молилась. Потом она обернулась к Петру Ивановичу, который как раз вышел на свою ежеутреннюю вахту у «девятки».
— Видал? — спросила она громко, на весь двор.
Пётр Иванович подошёл, поправил очки.
— Ну. Видал.
— И что скажешь?
— Да что сказать… — он почесал затылок. — Слова правильные. Только кто ж их читать будет.
— Я читаю, — отрезала Анна Степановна. — И ты прочитал. Значит, уже двое.
Пётр Иванович хмыкнул. Он не был согласен, но и спорить не решался. Его отношение к происходящему менялось по нескольку раз на дню. Утром, когда он увидел плакат, в нём шевельнулось что-то похожее на надежду. К обеду, когда он обнаружил свежий окурок на капоте своей «девятки», надежда угасла. К вечеру, когда Колян снова проехал по газону, он уже, молча, махнул рукой.
Но Анна Степановна была непоколебима. Регулярно проверяла, чтобы не сорвали. Поправляла скотч. Когда такие плакаты заполнили двери подъёздов, магазинов и ларьков, — она просияла.
— Видал? — сказала она Петру Ивановичу. — Он не остановился. Он продолжает.
— Кто «он»?
— Тот, кто это пишет. Кто плакаты вешает.
— Да кто ж он? — Пётр Иванович развёл руками. — Никто не знает. Может, хулиган какой.
— Хулиган такое не напишет. Хулиган ошибок наделает, матом всё испортит. А тут… — она ткнула пальцем в плакат. — Видишь? «Уважаемые соседи». «С уважением». Грамотный человек писал. Интеллигентный.
Пётр Иванович хмыкнул снова, но спорить не стал.
Раиса Ильинична реагировала иначе.
Она прочитала первый плакат, и лицо её стало тревожным. Не злым, не радостным — именно тревожным, как у человека, который слышит далёкий гром и не знает, будет ли гроза.
— Не нравится мне это, — сказала она Анне Степановне.
— А что тебе может нравиться, Рая? Ты вообще, когда последний раз чему-то радовалась?
— Я войну пережила, Аня. И людей, которые вешали плакаты с правильными словами, я тоже видела. Красивые слова, а потом — публичный расстрел. Я знаю, с чего начинается порядок. Он всегда с этого начинается. С плакатов, листовок, объявлений по радио. А потом — другое.
— Глупости, — отрезала Анна Степановна. — Ты везде войну ищешь. А тут просто человек хочет, чтобы чисто было. Чтобы тихо. Ты разве не хочешь?
Раиса Ильинична замолчала. Она хотела тишины больше, чем кто-либо. Она мечтала о ней. Но она знала цену, которую иногда платят за тишину, и эта цена ей не нравилась.
— Дай Бог, чтобы я ошибалась, — сказала она тихо и перекрестилась.
Карина прочитала плакат, когда везла Павлика из поликлиники. Остановилась, держа коляску одной рукой, и долго смотрела на чёрные буквы. Слова «тише и чище» отозвались в ней физически — она вспомнила прошлую ночь, когда Павлик проснулся трижды, и каждый раз — от рёва мопеда или музыки из окна.
— Хорошо бы, — сказала она вслух сама себе. — Хорошо бы.
Но веры в её голосе было мало. Она уже год жила в этом районе и успела понять: здесь ничего не меняется. Здесь всё идёт по кругу. Жалобы сгорают в кабинетах. Полиция не приезжает. Соседи обещают и забывают. Плакат — это просто бумажка. Бумажка ничего не изменит.
Неделя. Одиннадцать писем. Пятнадцать плакатов. Ноль результата.
Колян Мопед гоняет как обычно. Он прочитал письма — и выбросил. Он видел плакат — и даже не замедлил шаг. Однажды, проходя мимо подъезда №4, он сорвал плакат, скомкал и кинул в урну. Анна Степановна видела это из окна и потом, на лавочке, возмущалась, размахивая тетрадкой.
— Сорвал! Своими руками сорвал! Как так можно?
— А ты чего ждала? — спросил Пётр Иванович. — Ему плевать. Им всем плевать.
Он помолчал. Потом добавил с горечью:
— Мне вчера ниппель свинтили. Новый даже не буду покупать. Всё равно украдут.
— Я записываю, — сказала Анна Степановна. — Я всё записываю.
— Да толку от твоих записей? — он махнул рукой. — Хоть бы этот… автор плакатов… хоть бы он что-то сделал. По-настоящему.
Старик сам не знал, что значит «по-настоящему». Но слово было сказано. Повисло в воздухе.
Он стоял у окна и смотрел на новый плакат, который повесил ночью. Он знал, что его сорвут. Он знал, что письма не работают. Он знал это с самого начала. Но он должен был дать им шанс. Всем. Доказать — хотя бы самому себе, — что он испробовал мирные методы.
Две недели. Семнадцать писем. Двадцать семь плакатов. Итог: ноль. Колян сорвал плакат. Витёк Магнитофон сделал музыку громче. Джип всё так же стоял у подъезда. Подростки жгли костры. Собаки рылись в мусоре.
Соседи? Они читали плакаты. Обсуждали письма на лавочках и в очередях у ларька. Они спорили — поддерживать или нет, верить или сомневаться. Анна Степановна благословляла автора. Пётр Иванович колебался. Раиса Ильинична крестилась. Карина надеялась. Но никто ничего не делал. Они ждали. Ждали, что кто-то другой наведёт порядок. Что кто-то другой возьмёт на себя ответственность.
Что ж. Они дождались.
Он отошёл от окна. Открыл шкаф. Достал коробку из-под обуви, стоявшую под стопкой старых советских книг. Поставил на стол. Открыл крышку.
Моток верёвки. Изолента. Ножи. Кусачки. Пакеты. Леска. Всё на месте. Всё готово.
Он достал блокнот. Перечитал записи. Адреса, имена, время возвращения. Колян — три сорок семь. Витёк — дома после шести, пьёт. Подростки — парк, берег пруда, после заката. Всё учтено. Всё просчитано.
Он закрыл блокнот. Положил обратно в коробку. Убрал коробку в шкаф.
— Вы сами выбрали, — сказал он тихо. — Я дал вам шанс. Вы им не воспользовались.
Светина кружка стояла на подоконнике. Фотография улыбалась. За окном Колян Мопед заложил круг по газону, и стёкла задребезжали.