Полная версия
— Я согласен, — выдохнул он. Губы его пересохли и едва шевелились. — Я напишу ваш портрет. Лицом к лицу. Сделайте это. Верните тот день. Я согласен на все.
Тишина была ему ответом. Глубокая, звенящая, наполненная значением. Затем раздался тихий, механический звук. Он шел от ширмы. Секции черного дерева, украшенные резьбой, начали медленно, торжественно складываться, сдвигаться к стенам, открывая пространство, которое они так долго и ревностно скрывали. Алексей застыл, боясь вздохнуть, боясь моргнуть. Каждая секунда этого движения длилась вечность. Он вглядывался в открывающийся проем, в сгущающийся желтоватый свет, ожидая увидеть нечто. Он не знал что. Божество? Монстра? Старика, излучающего вековую мудрость?
Наконец, ширма пала полностью. Свет мягко заливал небольшую нишу. В ней, в простом деревянном кресле, сидел человек.
Художник увидел его и не понял.
Его мозг отказывался принимать увиденное, накладывая один образ на другой, пытаясь найти несоответствие, ошибку, обман зрения. Он смотрел на человека, сидящего в кресле, и видел собственное лицо.
Но не то лицо, которое он каждое утро видел в зеркале — усталое, осунувшееся, но все еще принадлежащее мужчине средних лет. Нет. На него смотрело его лицо, состаренное на тридцать лет. Глубокая паутина морщин изрезала лоб и щеки. Кожа обветрилась, стала пергаментной, пошла пигментными пятнами. Скулы заострились, придавая облику хищную, страдальческую выразительность. Волосы, когда-то русые, стали совсем седыми, редкими, словно зимний иней. Но самое страшное — глаза. Это были его собственные глаза, но дно их было заполнено такой леденящей бездной опыта, такой непроглядной тьмой пережитого, что Алексей почувствовал, как его ноги подкашиваются. Эти глаза видели то, что он не мог даже вообразить. Они смотрели на него с выражением спокойного, всезнающего, почти отеческого ужаса. Это был живой портрет его собственного будущего, ставший явью. Портрет, написанный временем, а теперь оживший во плоти.
Он хотел закричать, но горло сжал ледяной спазм, и он не издал ни звука. Воздух застрял в легких, отравленный невозможностью происходящего. Его двойник, его кошмар из плоти и крови, чуть склонил голову набок, и на его иссохших губах заиграла слабая, знакомая до боли улыбка. И он заговорил. Голос, который звучал все эти недели из-за ширмы, теперь исходил из этого рта, но он обрел новое, ужасающее качество. Это был голос самого Алексея, только постаревший, надтреснутый, пропитанный пылью десятилетий, но не вызывающий сомнений в своей принадлежности.
— Вот видишь, — произнес двойник тихо, почти ласково. — Ты уже написал меня. Все эти двенадцать картин. Каждую грань. Каждый страх. Ты смотрел в себя, не зная этого. Теперь — мой черед.
Он поднялся с кресла. Движения его были медленны, но исполнены неодолимой, гранитной силы. Он сделал шаг к окаменевшему Алексею.
— Теперь я напишу тебя, — произнес он, и в его голосе больше не было тепла. Только ледяная, неотвратимая констатация грядущей судьбы. — У тебя осталось три дня.
С этими словами он поднял руку, и Алексей, парализованный первобытным ужасом, увидел в его пальцах, скрюченных подагрой и временем, тонкую кисть. Но на конце ее была не щетина. Там, изогнувшись в зловещем, живом танце, трепетал язычок абсолютной тьмы, готовый начать свой роковой мазок по самой ткани бытия Алексея. Свет в комнате начал меркнуть, скручиваться в воронку, в центре которой стоял он сам, а его состаренный двойник, его живое проклятие, медленно, неумолимо поднимал кисть, готовясь нанести первый мазок на холст его души.
Глава 2. Первый мазок на изнанке век
Свет погас не сразу. Он умирал медленно, мучительно, словно затухающая лампа, в которой раскаленная нить еще борется с наступающей тьмой, выплевывая последние, агонизирующие всполохи. Алексей видел, как пространство комнаты сворачивается, скручивается в воронку, центром которой было его собственное сердце. Стены из темного дерева, мольберты, тяжелые драпировки — всё это утратило твердость, поплыло, превращаясь в размытый фон для единственной реальной фигуры — его состаренного двойника, неумолимо приближающегося с кистью в руке. Кисть была продолжением самого мрака, она не отражала свет, а вбирала его в себя, оставляя за собой шлейф абсолютной, дофизической черноты.
Сознание Алексея раскололось. Одна часть, животная, первобытная, вопила о бегстве, приказывала мышцам рвануться, бежать прочь из этого склепа. Другая, парализованная запредельным ужасом, наблюдала за происходящим с холодной, отстраненной ясностью безумца. Он видел каждую морщину на лице своего двойника, каждое пигментное пятно, каждый седой волосок в редких бровях. Видел, как дрогнули уголки его иссохших губ, повторяя тот самый, до боли знакомый рисунок, который сам Алексей видел каждое утро в зеркале, только доведенный временем до гротескного, кошмарного предела. И эти глаза. Собственные глаза, смотревшие на него с выражением спокойного, всепроникающего знания. В них не было злобы. Только глубокая, вселенская печаль и что-то еще, похожее на исполнение давно предначертанного долга.
Двойник сделал еще один шаг. Половицы под ним не скрипнули, словно он не имел веса, словно был соткан из той же непроглядной субстанции, что и его кисть. Он занес руку для первого мазка, и в этот миг Алексей, наконец, обрел способность двигаться. Это был не осознанный порыв, а слепой, конвульсивный бросок в сторону, подальше от надвигающейся гибели. Он споткнулся о край ковра, тяжелого, с ворсом, напоминающим спутанную шерсть мертвого зверя, и рухнул на колени. Острая боль пронзила ногу, но отрезвления не принесла. Извернувшись, он выставил перед собой руки, словно пытаясь отгородиться от неотвратимого.
— Нет! — закричал он. Голос сорвался в хрип, заметался под высокими сводами комнаты, но прозвучал жалко, как писк мыши в когтях у кота. — Ты не можешь… Это не я… Я не понимаю!
Двойник остановился. Его рука с кистью замерла в воздухе. Улыбка на старом лице стала шире, обнажив зубы — желтоватые, но до странности ровные, крепкие, не соответствующие общему облику дряхлости. Это несоответствие резануло глаз Алексея острее ножа. Казалось, сама плоть этого существа подчинялась иным законам, нежели простая человеческая биология.
— Не понимаешь? — произнес двойник. Голос его, надтреснутый и сухой, эхом отозвался в голове Алексея, минуя уши. Казалось, он звучал прямо в извилинах мозга, ввинчиваясь в самое естество. — А разве не ты провел тридцать четыре сеанса, вслушиваясь в мой голос? Разве не ты, обливаясь потом, смешивал краски, чтобы уловить мою суть? Ты написал двенадцать картин, Алексей. Двенадцать исповедей моей души. И знаешь, что самое забавное? Ты ни разу не ошибся. Ты был идеальным зеркалом, самым чутким инструментом. Ты запечатлел не заказчика, не монстра, не бога. Ты запечатлел самого себя. Того себя, которым ты станешь. Того, которым ты уже являешься в моем лице.
— Ложь! — Алексей попытался встать, цепляясь за угол ближайшего мольберта. Дерево жалобно скрипнуло. — Я не знаю тебя! Ты подстроил это! Гипноз, наркотики в воздухе, что угодно! Я не мог написать себя!
— Слова «я» и «ты» — всего лишь условность, — двойник склонил голову набок, точь-в-точь как делал сам Алексей, когда рассматривал неудавшийся фрагмент картины. — Границы личности проницаемы. Особенно для тех, кто прикасается к изнанке бытия посредством искусства. Ты продал мне свой талант, Алексей. Не сейчас. Давно. Десять лет назад, когда впервые взял кисть не для того, чтобы творить, а чтобы забыться. С каждым заказным портретом, с каждым лживым мазком ты выстилал дорогу ко мне. Я лишь поставил финальную точку. Вернее, я начинаю ее писать.
Он снова поднял кисть. Черный язычок на ее конце затанцевал быстрее, испуская тонкий, комариный писк, от которого заныли зубы. Алексей понял, что кричать и умолять бесполезно. Это существо, кем бы оно ни было, подчинялось логике, непостижимой для человеческого разума. Логике сделки, которая уже была заключена самим фактом его, Алексея, согласия. Он сам, добровольно, в обмен на призрак искупления, отдал себя в эти руки.
— Подожди! — выкрикнул он, собрав остатки самообладания. — Ты обещал мечту! Ты сказал, что исполнишь мою мечту! Вернуть тот день! Спасти Катю и дочь! Я согласился на портрет с натуры. Ты показал лицо. Теперь ты должен выполнить свою часть сделки!
Смех двойника был похож на шелест сухих страниц, переворачиваемых ветром в заброшенной библиотеке. Он наполнил комнату запахом старой бумаги и тления.
— О, бедный мой Алексей, — произнес он с интонацией, которую можно было бы принять за сочувствие, если бы не ледяной холод, сквозивший в каждом слоге. — Ты до сих пор думаешь, что мечта — это изменение прошлого? Как примитивно. Как мелодраматично. Твоя истинная мечта была не в том, чтобы спасти их. Твоя истинная мечта — перестать чувствовать вину. Избавиться от груза, который ты таскаешь в себе все эти десять лет. И я дам тебе это. Я напишу тебя нового. Освобожденного. В моем портрете нет места для этой боли. Я сотру ее. Сделаю первый мазок прямо по ней. Разве это не то, чего ты хочешь? Разве не об этом ты молил неизвестно кого все эти годы?
У Алексея перехватило дыхание. Чудовищная правда этих слов оглушила его, как удар обухом по голове. Да, он хотел вернуть тот вечер. Но еще больше он хотел не просыпаться каждое утро с этим камнем в груди. Не видеть во сне ее укоризненный взгляд. Не вздрагивать от звука сирены скорой помощи. Он хотел, чтобы боль ушла, любой ценой. И эта цена, оказывается, была назначена — его собственная сущность.
— Три дня, — повторил двойник, и голос его начал удаляться, хотя он стоял на месте. — Три дня, и портрет будет закончен. Ты можешь бороться, можешь пытаться бежать, можешь искать помощи. Это ничего не изменит. Холст уже натянут на подрамник твоей души. Грунт нанесен. Я начинаю первый слой.
С этими словами он сделал движение кистью. Не по воздуху, не по холсту, а сверху вниз, словно рассекая невидимую преграду прямо перед лицом Алексея. И в тот же миг мир вокруг Алексея дернулся, словно проекция на сбившейся кинопленке. Он увидел комнату, но иначе — цвета стали блеклыми, контрастными, как на старом дагерротипе. Звуки исчезли, остался лишь высокий, звенящий тон тишины. А главное — он перестал чувствовать границы собственного тела. Оно было здесь, он мог им управлять, но оно казалось чужим, неправильно подключенным, словно костюм, сшитый не по его меркам. Ощущение было настолько тошнотворным и дезориентирующим, что он открыл рот, чтобы закричать, но не услышал собственного голоса.
А потом темнота обрушилась на него, как занавес в конце последнего акта.
Очнулся он от холода. Холод был повсюду. Он шел от каменных плит, на которых Алексей лежал, от стен, от самого воздуха, пропитанного сыростью и запахом прелой листвы. Он лежал на земле, на ковре из мокрых прошлогодних листьев, под высокими соснами, чьи черные стволы уходили в серое, предрассветное небо. Дождь не шел, но все вокруг было пропитано влагой — мир, словно выстиранное белье, которое забыли отжать. Алексей попытался пошевелиться и застонал. Каждая мышца болела, будто его долго и методично избивали. Голова гудела, перед глазами плавали радужные круги.
Он сел, опираясь на дрожащие руки. Лес. Тот самый лес, что окружал особняк. Но самого особняка не было. На том месте, где должно было возвышаться мрачное здание с остроконечными башнями, теперь рос густой кустарник, старые, замшелые пни и несколько корявых берез. Ни фундамента, ни осколка стекла, ни следа подъездной дорожки. Ничего. Словно особняк был миражом, плодом его больного воображения, и развеялся с первыми лучами солнца. Солнце, кстати, еще не взошло, но небо на востоке уже наливалось тусклым свинцовым светом, предвещая хмурое, неприветливое утро.
Алексей ощупал себя. Одежда была та же — темные джинсы, рубашка, легкий пиджак, в котором он вышел из дома, как ему казалось, вчера утром. Пиджак был влажным, но не насквозь мокрым. Портфеля с альбомом и карандашами не было. Он проверил карманы: ключи от квартиры, кошелек, телефон. Телефон, к его удивлению, работал, показывая полный заряд батареи и время — пять сорок три утра. Дата… Он уставился на светящиеся цифры и почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Дата была той же самой — день, когда он закончил двенадцатую картину. Прошло всего несколько часов с того момента, как он вошел в особняк, полный надежд, и вышел оттуда выпотрошенным. Или это было вчера? Понятие времени расплывалось, становилось ненадежным.
Он с трудом поднялся на ноги. Голова закружилась, пришлось ухватиться за шершавый ствол сосны. Кора была реальной, шершавой, пахнущей смолой. Насекомые деловито сновали по ее трещинам. Этот мир был настоящим. Но тогда чем был тот, оставленный за ширмой? И был ли он? Алексей потрогал свой лоб, виски. Никаких шишек, никаких следов от инъекций. Если это и был гипноз или наркотик, он не оставил физических улик. Оставалось только одно доказательство, самое неопровержимое — леденящее чувство внутри, ощущение, что первый мазок по его душе уже нанесен. Он больше не был прежним. Что-то в самой основе его существа было стронуто, сдвинуто на миллиметр, и от этого смещения мир приобрел иное звучание.
Шатаясь, он побрел сквозь лес, ориентируясь по едва заметной тропе. Ноги сами несли его, хотя разум еще пребывал в оцепенении. В голове билась одна мысль: «Три дня. У тебя осталось три дня». Ему нужно было домой. В укрытие. Запереться, спрятаться, забиться в угол и попытаться осмыслить произошедшее. А, может быть, позвонить Марку? Или в полицию? Что он им скажет? «Мой состаренный двойник из исчезнувшего особняка пообещал переписать мою личность волшебной кистью»? Его тут же определят в соответствующий стационар. Да и Молчун, водитель-цербер, тоже исчез вместе с машиной и кейсом, набитым деньгами. Деньги. Он вспомнил о двенадцати миллионах. Если особняк — мираж, то и кейс, и плата — тоже? Или он где-то здесь, в лесу? Алексей истерически усмехнулся, представив себя, бредущего с чемоданом долларов через чащу. Это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой. Такие сделки не оплачивают простыми бумажками. Плата всегда берется из другого кармана.
Лес кончился так же внезапно, как и начался. Он вышел на асфальтированную дорогу, узкую и пустынную, которая петляла среди полей. Утренний туман стелился над пожухлой травой, придавая пейзажу нереальный, фантомный вид. Ни одной машины. Тишина стояла глубокая, звенящая, нарушаемая лишь карканьем вороны где-то вдалеке. Он достал телефон и открыл приложение с картой. Геолокация определилась не сразу, но через минуту на экране высветилась точка. Он находился в семидесяти километрах от города, в районе, где не было никаких населенных пунктов, только старые вырубки и заброшенные дачные поселки. Никаких особняков на карте, разумеется, не значилось. Как он сюда попал? Как выбираться?
Он побрел по обочине в сторону, которую подсказывала карта, надеясь поймать попутку или сигнал автобуса. Прошло около часа, прежде чем послышался звук мотора. Старенький, побитый жизнью «УАЗ»-«буханка» вынырнул из тумана, дребезжа всеми своими частями. Алексей поднял руку. Машина остановилась. За рулем сидел пожилой мужик в засаленной телогрейке, с обветренным, морщинистым лицом, на котором застыло выражение вечного недовольства.
— До города не подбросите? — спросил Алексей, стараясь, чтобы его голос звучал нормально.
— Садись, — буркнул водитель, смерив его подозрительным взглядом. — Что, заблудился? Туристы тут не ходят.
— Что-то вроде того, — ответил Алексей, забираясь в пропахший бензином и табаком салон.
Всю дорогу они ехали молча. Мужик изредка косился на своего пассажира, но вопросов не задавал. Алексей смотрел на мелькающие за окном серые поля, перелески, покосившиеся столбы электропередач, и пытался собрать мысли воедино. Реальность была настолько плотной, обыденной, что происшедшее в особняке начинало казаться сном, наваждением. Может быть, у него случился нервный срыв? Переутомление, хронический стресс, голод? Он действительно почти не ел последние дни, одержимый работой. Может, он просто упал в обморок в своей мастерской, а все остальное — это бред, галлюцинация, порожденная больным мозгом? Эта версия была спасительной, уютной. Психоз. С ним можно работать. К психиатру, на таблетки, на терапию. И никакой мистики.
Но воспоминание о том, как дрогнула реальность, как кисть из тьмы рассекла воздух перед его лицом, было слишком ярким, слишком физиологическим. И ощущение внутри — это чужеродное присутствие в самой сердцевине его «я» — никуда не делось. Оно пульсировало там, как заноза, которую невозможно вытащить.
Водитель высадил его на окраине города, у автобусной остановки. Алексей сунул ему смятую купюру, которую тот принял без слов, и «буханка», чихнув сизым дымом, укатила прочь. Он пересел на автобус, потом на метро, и через час с небольшим уже стоял перед дверью своей квартиры, дрожащими руками пытаясь попасть ключом в замочную скважину. Ключ проворачивался с трудом, словно замок заржавел за одну ночь. Наконец дверь со скрипом открылась.
В квартире пахло пылью и запустением, хотя он убирался пару дней назад. Свет из окна, пасмурный и неласковый, падал на привычные предметы — старый диван, книжные полки, рабочий стол, заваленный эскизами. Все было на своих местах. Но что-то было не так. Неуловимо, на грани восприятия. Словно за время его отсутствия здесь кто-то побывал и передвинул каждую вещь на миллиметр в сторону. Или изменился угол зрения. Или сам воздух стал плотнее. Алексей прошел на кухню, машинально включил чайник. Привычные действия помогали удержаться на плаву, не соскользнуть в омут паники. Он должен мыслить рационально. Он — современный, образованный человек. Он не верит в чертовщину. Двойник? Галлюцинация. Кисть из тьмы? Метафора. Три дня? Бредовая идея, внушенная самому себе.
Он налил кипятка в кружку, бросил пакетик чая, сел за стол и уставился в одну точку на стене. Там, на выцветших обоях, висела небольшая фотография в рамке. Катя. Молодая, смеющаяся, с букетом полевых ромашек. Он смотрел на нее каждый день, привык, и боль давно уже превратилась в тупой, ноющий фон. Но сейчас, глядя на фото, он почувствовал что-то новое. Не боль. Скорее, пустоту. Словно эмоция, связанная с этим образом, была накрыта плотным, звуконепроницаемым колпаком. Он знал умом, что это его жена, которую он любил, в смерти которой был виноват. Но чувство вины, острое, выжигающее, стало каким-то приглушенным, далеким. Будто кто-то прикрутил ручку громкости его эмоций. Первый мазок. Стереть вину. Двойник говорил именно об этом. И он начал стирать.
От этой догадки ладонь, державшая кружку, дрогнула, и горячий чай пролился на стол. Алексей отдернул руку и зашипел от боли. Боль была настоящей. Кожа покраснела. Это привело его в чувство. Он резко встал, подошел к раковине, подставил руку под струю холодной воды. Физическая боль выступила якорем, подтверждением реальности происходящего. Но вместе с ней пришло и осознание: с ним действительно что-то делают. Меняют его. И это не метафора.
Он не мог сидеть сложа руки. Импульсивно он схватил телефон и набрал номер Марка. Галерист был единственным, кому он мог хоть как-то довериться, не боясь быть немедленно высмеянным. Гудки шли долго, один за другим. Наконец, в трубке раздался сонный, недовольный голос:
— Леша, ты вообще видел, сколько времени? Воскресенье, семь утра. У тебя совесть есть?
— Марк, мне нужна твоя помощь, — голос Алексея предательски дрогнул. — Это серьезно. Я попал в беду.
— Что случилось? Ты в больнице? В полиции? — сонливость в голосе Марка сменилась тревогой.
— Нет, я дома. Но… дело плохо. Я не могу объяснить по телефону. Ты можешь приехать? Прямо сейчас?
В трубке повисла пауза. Марк шумно вздохнул.
— Ладно. Через час буду. Поставь кофе.
Он повесил трубку. Алексей обессиленно опустился на стул. Час ожидания превратился в пытку. Он не знал, куда себя деть. Ходил по комнате из угла в угол, брал в руки вещи и ставил их обратно, включал и выключал свет. Ему казалось, что если он остановится, то услышит тихий шорох кисти, творящей свою разрушительную работу в его душе. Он попытался заснуть, но стоило ему закрыть глаза, как перед внутренним взором вставало лицо двойника — его собственное, состаренное, с выражением жуткого покоя. Сон не шел.
Марк приехал ровно через час, взъерошенный, с опухшим лицом, но с горячими круассанами из пекарни внизу. Он бросил пакет на стол и пристально посмотрел на Алексея.
— Ну и видок у тебя, — констатировал он. — Ты когда последний раз спал? Или ел? Ты похож на призрак.
Алексей махнул рукой и, запинаясь, начал рассказывать. Он старался говорить спокойно, последовательно, но помимо воли сбивался на эмоции. Он рассказал о странном звонке, о заказах, о ширме, о Голосе, о двенадцати картинах. А когда дошел до финала — до падающей ширмы, до двойника, до кисти, — заметил, как лицо Марка вытягивается, а в глазах появляется то самое, пугающее выражение, которое он так боялся увидеть. Выражение жалости, смешанной с уверенностью, что перед ним сумасшедший.
— Подожди, — Марк поднял руку, прерывая его на полуслове. — Давай по порядку. Ты говоришь, что закончил двенадцать картин для какого-то таинственного заказчика? И получил за это двенадцать миллионов долларов наличными? Где они? Покажи мне эти картины.
Алексей замер. Он не подумал об этом. Картин не было. Он написал их в той мастерской, в особняке, который исчез. Все двенадцать полотен, в которые он вложил столько сил, остались там. У него не было ни единого доказательства. Даже набросков в портфеле, который пропал.
— Они… Они остались там, — выдавил он. — В особняке. Но особняк исчез. Когда я очнулся, на его месте был лес.
— Леша, послушай себя, — Марк подошел к нему и положил руку на плечо. — Ты переутомился. Это очевидно. Месяцы без нормальных заказов, долги, постоянный стресс. Ты просто заперся в своей мастерской и… сотворил себе этот мир. Это психогенный ступор. Так бывает. Давай я вызову врача. Хорошего, частного. Он приедет, осмотрит тебя, сделает укол, и ты проспишь сутки. А потом мы спокойно поговорим.
— Ты мне не веришь, — прошептал Алексей.
— Я верю, что тебе плохо, — мягко, но настойчиво произнес Марк. — Я верю, что ты веришь в то, что говоришь. Но пойми, чудес не бывает. Исчезающих особняков, двойников с волшебными кистями — это все сюжеты для твоих картин, а не для жизни. У тебя был эпизод. Возможно, микроинсульт, транзиторная ишемическая атака. Это объясняет и провалы в памяти, и галлюцинации.
Алексей резко сбросил его руку с плеча. Гнев, неожиданно сильный, вскипел в нем.
— А это? — он вытянул вперед обожженную руку, красную, с уже вздувающимся пузырем. — Это что, по-твоему, тоже галлюцинация? Я обжегся чаем сегодня утром, потому что испугался того, что происходит внутри меня! Я чувствую, как оно стирает меня! Мои эмоции, мои воспоминания! Я смотрел на фото Кати и ничего не чувствовал, Марк! Ничего! Впервые за десять лет! Ты понимаешь, что это значит?!
Марк отступил на шаг, ошеломленный этой вспышкой. Он знал Алексея много лет и никогда не видел его в таком состоянии. Перед ним стоял не просто уставший и запутавшийся человек, а существо, загнанное в угол, готовое драться насмерть за свою, пусть и иллюзорную, правду.
— Ладно, — сказал он примирительно. — Допустим. Допустим, твой рассказ — правда. Тогда что ты намерен делать? У тебя, как ты говоришь, осталось три дня. Два с половиной теперь. Что мы будем делать?
Этот простой вопрос поставил Алексея в тупик. Он не думал о плане. Он был занят только попыткой убедить другого человека в реальности своего кошмара.
— Я не знаю, — признался он. — Я должен понять, кто он такой. Или что это такое. И как его остановить.
— С чего мы начнем? — спросил Марк, решив подыграть, чтобы успокоить друга. — Может, попробуем найти этот особняк по твоим воспоминаниям? Или съездим в лес?
— Бесполезно, — покачал головой Алексей. — Его там нет. Я проверял по карте. Но… есть одна зацепка. Он говорил о моей ранней работе. «Девушка с зашитым ртом». Она пропала много лет назад. Он знал о ней. Он сказал, что купил ее. Если это не бред, то должен быть след. Запись о покупке, подпольный аукцион, что угодно. Надо найти, у кого она сейчас.
Марк потер подбородок, размышляя.
— Это можно попробовать. У меня есть связи на черном рынке искусства. Сделаю несколько звонков. Но, Леша, даже если найдется покупатель, это ничего не докажет. Это может быть просто богатый коллекционер со странными вкусами, который зачем-то тебя разыграл.
— Пусть так, — упрямо произнес Алексей. — Но это хоть что-то.
Он чувствовал, как усталость наваливается на него свинцовой плитой. Веки налились тяжестью, мысли путались. Марк заметил это.
— А пока, — твердо сказал он, — ты ляжешь и поспишь. У тебя нет выбора. Ты свалишься. Я покараулю. Никакая кисть из тьмы сюда не доберется.
