Полная версия
Альтер М.
Портрет неизвестного
Глава 1. Голос, облекающий плоть в тишину
Дождь начался внезапно, словно само небо решило обрушить на город всю накопленную за душное лето сырость в один миг. Косые струи хлестали по тротуарной плитке, разбиваясь о нее с тихим, но настойчивым шипением, превращая улицы в мутные реки, несущие сорванные листья и отражения фонарей. Алексей стоял у окна своей мастерской, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как вода заливает мир снаружи, делая его размытым, нереальным, похожим на неудавшийся акварельный набросок. В такие моменты реальность теряла четкие грани, и это было созвучно его внутреннему состоянию — ощущению, что он сам постепенно размывается, теряет контуры, становится лишь тенью того художника, которым когда-то мечтал стать.
Мастерская, пропахшая скипидаром, льняным маслом и застарелой пылью, была его убежищем и его тюрьмой. Высокие потолки, когда-то пленявшие обилием воздуха и света, теперь давили, казались сводами склепа, где были погребены его нереализованные амбиции. Холсты, повернутые к стене, напоминали надгробия. Те, что стояли на мольбертах, были не лучше — заказные портреты, лишенные души, написанные механически точно, но без искры. Лица чиновников, их жен, чьи жеманные улыбки он научился воспроизводить с фотографической точностью, пресыщенных наследников, желавших видеть себя в образе античных героев. Он давал им то, что они хотели, — лесть, застывшую в масле, и с каждым таким заказом чувствовал, как что-то важное, живое умирает в нем самом. Некогда он верил, что кисть — продолжение его души, что через живопись он сможет говорить с миром о самом сокровенном. Теперь кисть стала всего лишь инструментом, продолжением банковского счета, который неумолимо таял, подтачиваемый долгами и воспоминаниями о несбывшемся.
Телефонный звонок разорвал тишину, пропитанную шелестом дождя, резко и требовательно. Алексей вздрогнул, отлепился от окна и, поеживаясь от холода, подошел к заляпанному краской столу, где среди тюбиков и кистей вибрировал старый смартфон. Номер был незнакомым — длинная цепочка цифр, не принадлежавшая ни одному из городских операторов. Поколебавшись секунду, он нажал «принять».
Голос в трубке был странным. Он не был низким или высоким, молодым или старым. Он был никаким — и в то же время наполненным до краев спокойной, уверенной силой. Этот голос не просил, не предлагал, он сообщал, словно зачитывал давно известный обоим абзац из некоего негласного договора.
— Алексей Андреевич Белов? Художник-портретист.
Это не было вопросом. Утверждение, лишенное интонации любопытства. Так говорят с фактами, с вещами, местоположение которых хорошо известно. Алексей почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к сквозняку из оконной рамы.
— Да, я слушаю, — ответил он, стараясь придать своему тону нейтральность, которая, впрочем, тут же показалась ему самому фальшивой.
— Мой доверитель желает сделать вам заказ. Серия картин. Тема — портрет. Условия и оплата обговариваются при личной встрече. Машина будет ожидать вас завтра в девять утра у подъезда вашего дома. Адрес нам известен. Прошу вас не опаздывать. Мой доверитель не переносит непунктуальности.
— Постойте, — Алексей почувствовал раздражение, смешанное с тревогой. — Что за доверитель? О какой серии речь? Я не берусь за работу, не зная хотя бы приблизительного объема и… Я не привык, чтобы мне назначали встречи, не спросив моего согласия.
— Ваше согласие, Алексей Андреевич, дело решенное, — в бесплотном голосе, казалось, проскользнула тень усмешки, настолько мимолетная, что он не был уверен, не померещилось ли ему. — Сумма вознаграждения, которую вы услышите, снимет все ваши возражения. Уверяю вас. Всего доброго.
В трубке раздались короткие гудки. Алексей так и остался стоять посреди мастерской с телефоном в руке, глядя на залитое дождем окно, по стеклу которого теперь стекали уже не только капли, но и дорожки тревоги. Он знал, что поедет. Не из любопытства, не из гордости. Из безысходности, тонкой, как паутина, но прочной, как стальной трос. Долги, неоплаченные счета, необходимость покупать дорогие лекарства — все это сжималось вокруг него удушающим кольцом, и этот звонок, каким бы зловещим он ни казался, был шансом. Возможно, последним.
Утро следующего дня выдалось стерильно-чистым, словно дождь вымыл из мира не только пыль, но и все краски. Солнце светило ярко, но без тепла, как на переэкспонированной фотографии. Ровно в девять у входа в его старую пятиэтажку, тихо урча двигателем, стоял автомобиль. Он был черным, тяжеловесным, идеально отполированным, и в его формах не было ни грамма легкомыслия. Это была машина-сейф, машина-крепость, отрезанная от внешнего мира тонированными стеклами. Задняя дверца распахнулась сама собой, словно приглашая в пасть зверя. Алексей, сжимая в руке небольшой портфель с альбомом и карандашами — привычка, от которой он не мог отказаться, — сел в прохладный кожаный салон.
За рулем сидел человек, которого язык не поворачивался назвать просто водителем. Скорее, это был цербер, страж порога. Широкие плечи, обтянутые дорогой темной тканью, бритый затылок, переходящий в мощную шею, взгляд в зеркале заднего вида — спокойный, оценивающий, лишенный всякого выражения. Он не проронил ни слова за всю дорогу. Лишь один раз, не оборачиваясь, протянул Алексею плотный черный шарф, сложенный в несколько раз.
— Что это? — спросил Алексей, беря ткань. Она была мягкой, невесомой, но абсолютно непрозрачной.
— Завяжите глаза, — произнес водитель. Голос у него оказался неожиданно глухим, словно он говорил из-под толщи воды. — Таковы правила.
Возражать было бессмысленно. Алексей, чувствуя себя последним глупцом, согласившимся на сомнительную авантюру, подчинился. Мир погас. Остались только звуки: ровный гул мотора, редкие гудки других машин, которые становились все тише по мере того, как они, судя по всему, покидали город, шорох шин, сменившийся хрустом гравия. Сколько они ехали — час, два? — он не мог определить. Время в темноте течет иначе, оно становится вязким и непредсказуемым. Пару раз Алексей порывался заговорить, спросить хоть что-то, но глухая стена молчания, исходившая от водителя, была столь ощутимой, что слова застревали в горле.
Наконец, машина плавно остановилась. Двигатель затих. Послышался звук открывающейся двери, и чья-то крепкая рука взяла его за локоть, помогая выбраться наружу. Под ногами захрустел все тот же гравий. Воздух был иным — густым, влажным, напоенным запахом хвои и прелых листьев. Где-то в вышине, судя по звуку, ветер играл с кронами высоких деревьев. Они находились в лесу, вдали от города.
— Можете снять, — произнес все тот же глухой голос.
Алексей стянул шарф и зажмурился от яркого, хоть и рассеянного кронами, света. Перед ним стоял особняк. Или, вернее, то, что этим словом пыталось притвориться. Архитектура здания была странной, почти провокационной в своей несочетаемости. Массивный каменный цоколь, переходящий в стены из темного, почти черного дерева, асимметричные остроконечные башни, напоминающие готические шпили, соседствовали с огромными, почти во всю стену, окнами из матового стекла, за которыми угадывалось лишь смутное свечение. Здание не выглядело старым, но от него веяло такой вековой тяжестью, такой устоявшейся, вросшей в землю силой, что казалось, оно стояло здесь задолго до того, как появились первые деревья этого леса.
Цербер-водитель молча указал на высокую, обитую металлом дверь и, развернувшись, сел обратно в машину. Помощи ждать не приходилось. Алексей глубоко вздохнул, поправил портфель и направился ко входу. Дверь, словно почувствовав его приближение, бесшумно отворилась внутрь. Перешагнув порог, он оказался в пространстве, которое полностью вытеснило из памяти образ наружного леса.
Это был холл. Но не тот безликий, стерильный атриум дорогих отелей. Это было место, обставленное с мрачной, музейной роскошью. Стены, задрапированные тканями глубокого бордового цвета, поглощали свет немногочисленных ламп, отчего помещение тонуло в теплом, почти осязаемом полумраке. Пол из темного мрамора с белыми, похожими на застывшие всполохи молний, прожилками, был отполирован до зеркального блеска. В глубоких нишах на постаментах стояли античные бюсты — из белого мрамора, с пустыми глазницами, смотрящими в вечность. Их немое присутствие давило на плечи, заставляя съеживаться, ощущать себя незваным гостем в обители неведомых, равнодушных богов. В центре холла, от пола и почти до потолка, возвышалась странная конструкция — массивная ширма из цельного черного дерева, покрытая искусной, но пугающей резьбой. Отсюда невозможно было разглядеть, что за ней, но она, несомненно, была сердцем этого дома, его алтарем, скрывающим главное божество.
— Вы точны. Это похвально.
Голос раздался откуда-то из-за ширмы. Тот самый голос. Никакой. Всепроникающий. Он не был громким, но резонировал в пространстве, проникая, казалось, в каждую клеточку тела, заставляя вибрировать кости. Алексей вздрогнул и невольно сделал шаг назад, но остановил себя усилием воли.
— Прошу меня простить за столь… эксцентричные меры предосторожности, — продолжал голос. В нем не было и тени извинения, скорее, констатация факта, продиктованного не необходимостью, а прихотью. — Мое имя не имеет значения. Можете называть меня Заказчиком, а можете — как вам будет угодно. Я тот, кто желает, чтобы вы написали мой портрет. Точнее, серию портретов.
— Я догадался, — ответил Алексей, стараясь, чтобы его голос звучал твердо. Он смотрел на ширму, пытаясь разглядеть за ней хоть какой-то силуэт, хоть тень движения. Тщетно. Черное дерево, подсвеченное сзади тусклым, желтоватым светом, оставалось непроницаемым, как сама тайна. — Но я привык видеть натуру. Это… сложный для меня формат работы.
— Ваш профессионализм, Алексей Андреевич, широко известен в узких кругах. И я выбрал вас именно из-за вашего уникального дара. Вы умеете увидеть душу, скрытую за плотью. Глаза для вас — не главное. Разве не так? Я глубоко изучил ваш ранний период творчества. Ваш «Автопортрет в сумерках», ваша «Девушка с зашитым ртом»… Там, за внешней оболочкой, пульсирует такая бездна, которую редкий мастер способен уловить и перенести на холст. Я хочу, чтобы вы написали не мое лицо. Я хочу, чтобы вы написали мою суть. То, что скрыто за лицом. То, что я сам хочу увидеть вашими глазами.
Слова Заказчика падали, как тяжелые камни в стоячую воду, расходясь кругами беспокойства в душе Алексея. Он редко вспоминал свои ранние работы. Тот период был наполнен болью, голодом, безумной, всесжигающей одержимостью. Он писал тогда не на продажу, он выплескивал на холст собственные демоны, и они получались живыми, страшными в своей обнаженной правдивости. Откуда этот человек мог знать о них? Те картины видели единицы, они никогда не выставлялись в галереях. Одна, «Девушка с зашитым ртом», и вовсе пропала много лет назад, украденная из его первой, дешевой мастерской.
— Откуда вам известно о тех работах? — спросил он, и на этот раз его голос предательски дрогнул.
— Я знаю о вас все, что имеет значение, — последовал ответ. — Мои возможности, Алексей Андреевич, значительно шире, чем вы можете себе представить. И мои предложения всегда конкретны. Я предлагаю вам контракт. Вы будете приезжать сюда в любое удобное для вас время. Вам будет предоставлена лучшая мастерская, лучшие материалы. Все это, — голос сделал микроскопическую, но ощутимую паузу, — за ширмой. Вы будете писать меня, слушая мой голос, наблюдая за тенями, которые я буду создавать, ощущая мое присутствие. И вы напишете не лицо, а портрет моей личности. Двенадцать картин. Двенадцать граней. Двенадцать моих состояний. Плата — один миллион долларов за каждую завершенную работу.
Цифра повисла в воздухе, ударив Алексея сильнее, чем любое физическое воздействие. Двенадцать миллионов. Это было не просто богатство. Это была свобода. Абсолютная свобода от долгов, от необходимости унижаться перед толстосумами, вымаливая заказы на их уродливые парадные портреты. Это была возможность навсегда закрыть эту проклятую мастерскую, уехать в Италию, к свету, дышать, начать писать для себя, воскресить того, прежнего Алексея, который умер, задавленный нуждой. Перед его мысленным взором всплыли картины: не пафосные портреты, а то, что он мечтал написать, — свет, пронизывающий оливковые рощи, танец морских волн, лицо спящего ребенка. Свобода. Искупление через искусство. Но цена…
— Это безумие, — прошептал он, скорее себе, чем невидимому собеседнику. — Я не могу писать того, кого не вижу. Это ремесло, а не магия.
— А вы попробуйте, — голос Заказчика стал тише, интимнее, в нем появились вкрадчивые, гипнотические ноты. — Именно магия меня и интересует. Я не верю в ремесленников. Я верю в проводников. Вы будете моим проводником к самому себе. Или откажетесь. Прямо сейчас. Скажите «нет», и вас отвезут обратно, к вашим долгам, к вашим чиновникам в медалях, к вашей тоске по несбывшемуся, которая с каждым днем будет высасывать из вас жизнь, пока вы не станете сухой, выпотрошенной оболочкой. Решать вам.
И Алексей не смог сказать «нет». Соблазн был слишком велик, а червоточина отчаяния — слишком глубока. Он согласился. Кивнул, забыв, что его не видят, и произнес глухое «да». С этого момента начался его личный спуск в лабиринт, из которого, как он позже поймет, не было выхода.
Так начались сеансы. Жизнь Алексея разделилась на две неравные, несообщающиеся части. Одна — серая, плоская, ставшая почти невыносимой в своей пресности: его квартира, шум улиц, звонки кредиторов, которые он теперь игнорировал с брезгливым пренебрежением, витрины магазинов, залитые искусственным светом. Другая — насыщенная, темная, вибрирующая от незримого напряжения, жизнь в особняке Заказчика. Цербер-водитель, которого Алексей про себя окрестил Молчуном, приезжал за ним в назначенный час, всегда вовремя, всегда с черной повязкой в руке. Дорога, темнота, гравий, запах хвои — этот ритуал стал привычным, почти успокаивающим. А затем — холл, ширма, и Голос.
Мастерская, которую ему предоставили, располагалась в просторной зале, смежной с холлом. В ней было все, о чем художник может только мечтать, и даже больше. Мольберты из красного дерева, вращающиеся платформы, гигантский, во всю стену, стеллаж с холстами любого зерна и плетения, батареи баночек с пигментами, редчайшими минералами, растертыми в пыль, связующие вещества, о существовании которых Алексей только читал в старинных трактатах. Отдельно, в стеклянном шкафу с климат-контролем, хранились кисти — колонковые, беличьи, из барсучьего волоса, тонкие, как иглы, и широкие, как ладони. Это был арсенал демиурга, готовый к сотворению миров. Однако главный элемент — натура — оставался сокрыт.
Ширма, разделявшая мастерскую на две неравные части, была его постоянным немым партнером. Заказчик всегда находился за ней. Алексей слышал его дыхание, тихое, размеренное, иногда шаги, скрип паркета, шорох одежды. Иногда тени начинали свой загадочный танец. Заказчик управлял светом: то усиливал лампу у себя за спиной, то гасил ее, создавая глубокие провалы, то направлял луч таким образом, что на матовой поверхности ширмы вырисовывались контуры. Но контуры эти были текучи, ускользающи, они словно издевались над Алексеем, не давая зацепиться взглядом. Это была пытка дразнящей близостью образа.
Первые дни он провел в ярости и отчаянии. Как можно поймать суть того, что не имеет формы? Он делал набросок за наброском, рвал их, топтал, швырял уголь. Он пытался спорить, требовать хоть малой толики информации.
— Опишите себя! — вскричал он на третьем сеансе. — Хотя бы словесно! Цвет ваших глаз, форма носа!
— Слова — это ложь, Алексей Андреевич, — ответил Голос с тенью сожаления. — Они лишь якоря для разума, не дающие ему плыть в правильном направлении. Глаза… Что есть глаза? Стекловидное тело, радужка. Это не я. Ищите глубже. Слушайте интонацию. В ней больше меня, чем в отражении в зеркале.
И Алексей начал слушать. Он погружался в голос Заказчика, словно в темный омут. Тот рассказывал истории — странные, противоречивые, обрывки воспоминаний, которые не складывались в единую биографию. Однажды он поведал о том, как мальчишкой смотрел на звезды в пустыне Атакама, где небо было черным, как сажа, и звезды, казалось, кричали в безмолвной агонии. В другой раз — о том, как старый ростовщик в Марракеше учил его различать запахи тридцати шести сортов шафрана, один из которых был ядовит. Эти истории, полные экзотики и скрытой угрозы, завораживали Алексея. Он переносил их на холст. Но не сюжеты, нет. Он пытался передать ощущение: ледяное, колючее сияние звезд из первой истории породило серию мазков, словно острых осколков стекла, впивающихся в черноту фона. Пряный, дурманящий аромат шафрана из второй вылился в буйство теплых, охристых и кроваво-красных тонов, перетекающих друг в друга вязкими, маслянистыми волнами.
Так появились первые картины. Они были абстрактны, но в то же время пугающе конкретны в своем эмоциональном посыле. Алексей сам не понимал, как у него это получается. Он словно становился сейсмографом, улавливающим подземные толчки чужой, огромной и темной души. Заказчик, видя готовые работы, молчал по нескольку минут. Затем произносил одну и ту же фразу: «Еще. Следующую». И в его голосе не было ни похвалы, ни критики, только глубокое, почти ритуальное удовлетворение, словно он был жрецом, наблюдающим за тем, как прорицатель верно толкует дым жертвенного костра.
С каждым новым сеансом Алексей чувствовал, как меняется он сам. Тишина и полумрак особняка проникали в него, оседали на дне души тяжелым осадком. Внешний мир становился все более иллюзорным, а реальностью был только этот зал, голос и то, что рождалось под его кистью. Он заметил, что его собственные сны стали ярче, насыщеннее, но и кошмарнее. Ему снились лабиринты из черного дерева, бесконечные анфилады комнат, в которых он искал выход, и везде его преследовала одна и та же тень — огромная, бесформенная, заслоняющая свет. Просыпаясь, он не чувствовал отдыха. Лишь липкий страх и странное, щемящее чувство, будто он что-то забыл, что-то жизненно важное, что находится прямо за порогом сознания.
Личные отношения, которых и так было немного, сошли на нет. Его старый друг, галерист Марк, как-то зашел к нему в мастерскую, ужаснулся неопрятности и затворничеству Алексея и попытался вытащить его на люди, но наткнулся на глухую стену отчуждения. «Ты себя в зеркало-то видел?» — спросил он тогда, и в его глазах промелькнуло неподдельное беспокойство. Алексей посмотрел. Из зеркала на него глядел осунувшийся человек с темными кругами под глазами, с беспокойным, бегающим взглядом, в котором застыло выражение постоянного внутреннего напряжения. Он казался себе свечой, которую жгут с двух концов, и воск его души плавился, капая раскаленными каплями в неведомую пустоту.
Но он не мог остановиться. Этот проект гипнотизировал его, как удав кролика. Дело было даже не в деньгах. Он чувствовал, что соприкоснулся с чем-то запредельным, с тайной, которая больше, чем просто человек за ширмой. Он ощущал себя инструментом в руках неведомого музыканта, и музыка, которую они извлекали, была страшной, но прекрасной в своей иррациональности. Он и хотел узнать правду, и панически ее боялся.
Настал день, когда была закончена двенадцатая картина. Она стала квинтэссенцией всего услышанного и прочувствованного. На ней не было ни единой фигуративной детали — лишь пульсирующий, черный овал в самом центре, окруженный ореолом холодного, серебристого сияния, которое, казалось, поглощало свет из комнаты, а не излучало его. Это была абсолютная, ничем не замутненная воля, готовая либо вобрать в себя весь мир, либо уничтожить его. Алексей отошел от мольберта, чувствуя полное опустошение. Он сделал это. Серия была завершена. Он стоял перед своим творением, и внезапно его охватил ужас. Ему показалось, что черный овал смотрит на него в ответ.
— Браво, Алексей Андреевич, — раздался голос Заказчика. Впервые за все время в нем слышалось неподдельное, живое чувство. Не удовлетворение, а скорее тихая, трепещущая радость, предвкушение. — Это именно то, чего я ждал. Вы превзошли все мои ожидания.
В руках Молчуна, который бесшумно возник в дверном проеме, появился металлический кейс. Он открыл его. Внутри, в специальных углублениях, тускло поблескивали тугие пачки стодолларовых купюр. Все двенадцать миллионов. Наличными. Алексей смотрел на деньги, но не чувствовал ничего, кроме усталости и гулкой пустоты в груди. Он кивнул, принимая плату, словно это был лишь мелкий, незначащий реквизит в завершившемся акте грандиозного спектакля.
— Контракт исполнен, — произнес он, не узнавая собственного, осипшего голоса. — Я могу быть свободен?
— Не спешите, — голос Заказчика стал шелковым, обволакивающим. — Наш основной контракт, да, завершен. Но я хочу предложить вам еще один. Последний. Самый важный.
Алексей напрягся. Он чувствовал подвох, как зверь чувствует приближение охотника. Воздух в комнате сгустился, стал вязким, дышать сделалось трудно.
— Какой? — спросил он, и слово упало в тишину, как камень в бездонный колодец.
— Я хочу, чтобы вы написали мой портрет. Настоящий. С натуры. Без ширмы. Лицом к лицу, — произнес Заказчик. Каждое слово было наполнено таким значением, таким всепоглощающим намерением, что у Алексея похолодели кончики пальцев. — В обмен я исполню любую вашу мечту. Самую сокровенную. Ту, о которой вы не решаетесь сказать даже самому себе.
Предложение ударило его наотмашь. Исполнить любую мечту? Это звучало как сказка, как бред сумасшедшего. Но он уже давно понял, что человек за ширмой — не сумасшедший и не шарлатан. Его власть, его ресурсы были почти безграничны. А мечта… Мечта, похороненная под грудой лет, прагматизма и разочарований, внезапно ожила, забилась раненой птицей под самым сердцем. Это не было желание славы или богатства. Это было то, что не купишь ни за какие миллионы. Это была возможность вернуть один миг из прошлого. Один-единственный, роковой миг, который сломал его жизнь и превратил из гения, каким он мог бы стать, в ремесленника.
Десять лет назад. Летний вечер, пахнущий тополиным пухом и разогретым асфальтом. Скромная съемная квартира, ставшая их первым семейным гнездом. Его жена, Катя, — легкая, светлая, с вечно смеющимися глазами, — на позднем сроке беременности. Он работал тогда над своей самой важной картиной, дипломной работой, которая должна была перевернуть мир. И перевернула… но не так, как он мечтал. Он был настолько поглощен холстом, настолько глух к окружающему миру, что не услышал ее тихий зов. Она просила вызвать скорую, начались преждевременные роды, а он, отгородившись наушниками, в упоении смешивал ультрамарин с жженой костью, пытаясь уловить оттенок предгрозового неба. Когда он наконец обернулся, она уже лежала без сознания. Скорая не успела. Он потерял и ее, и их неродившуюся дочь. В один миг. Из-за своей преступной, чудовищной одержимости.
С тех пор он жил с этой незаживающей раной. Все его мечты обратились в пепел. Он возненавидел живопись, ту самую страсть, что отняла у него мир. И он же за нее держался, потому что больше ничего не умел, потому что это было его проклятием и единственным способом не наложить на себя руки. С каждым годом боль притуплялась, но чувство вины никуда не исчезало, оно ушло глубоко в подполье сознания, отравляя каждую секунду существования, не давая радоваться, любить, творить. Его единственной, невозможной, самой тайной мечтой было все исправить. Вернуться в тот вечер. Оторваться от проклятого холста и услышать ее. Спасти их. Даже если бы это означало стереть самого себя из настоящего.
И вот теперь это сверхъестественное существо, этот демон, сидящий за ширмой, предлагает ему ключ от клетки, в которой он заперт десять лет. Предлагает невозможное в обмен на смехотворную, казалось бы, малость — просто портрет. Последний шаг за грань дозволенного.
— Вы… вы не можете этого сделать, — прошептал Алексей, отступая на шаг. Его трясло. — Это невозможно. То, о чем вы говорите, это не мечта. Это нарушение законов мироздания.
— Законы мироздания, — Голос усмехнулся. — Это всего лишь правила, написанные теми, у кого не хватило духу их нарушить. Я предлагаю вам сделку. Последнюю. Вы хотите получить свой второй шанс? Вы его получите. Мои возможности, повторюсь, значительно шире, чем вы думаете. Но и цена будет соответствовать. Увидеть меня — значит, принять на себя груз этого знания. Готовы ли вы заплатить такую цену?
Алексей стоял, шатаясь, словно под напором урагана. Две бездны смотрели друг на друга. Бездна его собственного отчаяния, его мучительной, невыносимой вины — и бездна, скрытая за черным деревом, бездна, которая манила и обещала покой через невероятное, чудовищное искупление. Он вспомнил глаза Кати, ее смех, тяжесть ее головы на своем плече. Вспомнил пустую детскую, которую так и не решился разобрать. Вся его прошлая жизнь, все его «после» было бесконечным криком в пустоту.
