Трещина в своде

* * *

Нестор помолчал столько, сколько требовалось, чтобы это не выглядело поспешностью.

— Княже, — сказал он. — Я должен сказать тебе сразу, пока ты не потратил на меня лето. У меня нет начала.

— Как это нет? У всякого рода есть первый. Мёртвый, забытый — всё равно первый.

— Так, что я его не нашёл, — сказал Нестор. — Я работаю над этим не первый год. Я собрал, что мог. У меня есть договоры с греками, три штуки, списанные с тех, что лежат в митрополичьей палате. У меня есть киевские повести о Владимире и о Ярославе. У меня есть новгородские тетради. У меня есть то, что мне рассказывал Ян Вышатич12[12] за два года до смерти, а Ян помнил своего деда, а дед его помнил Ярослава молодым. У меня есть греческие хронографы13[13]. И у меня нет начала.

— Что у тебя есть вместо него?

— Разное, — сказал Нестор. — И оно не сходится.

Владимир откинулся к стене.

— Начни с чего-нибудь одного.

Нестор кивнул Даниилу. Тот открыл короб и подал книгу — большую, в потемневшей коже, с двумя застёжками, из которых одна была новая.

— Ты это знаешь, княже.

Владимир взял книгу и, не открывая, положил перед собой.

— Иларион14[14], — сказал он. — Читал в двенадцать лет, отец заставлял учить наизусть куски.

— Он писал её при твоём деде и для твоего деда, — сказал Нестор. — Он был поп на Берестове, вот тут, шагах в трёхстах отсюда. Потом стал митрополит. Он был человек учёный, из первых, и он писал похвалу, которую читали вслух в Софии при всех.

— И что?

— И в ней есть родословие.

Нестор раскрыл книгу — он знал место наизусть и на ощупь — и прочёл вслух, медленно, как читают в церкви:

— «Похвалим же и мы великого кагана нашей земли Владимира, внука старого Игоря, сына же славного Святослава».

Он поднял глаза.

Владимир смотрел на него и ждал продолжения.

— Это всё, — сказал Нестор.

— Что — всё?

— Всё родословие. Владимир, Святослав, Игорь. И на Игоре оно кончается.

Князь взял книгу к себе, нашёл строку сам — он читал не быстро, ведя пальцем, — прочёл про себя и стал искать дальше по странице. Он листал вперёд, потом назад. Нестор смотрел, как он листает, и молчал.

— Дальше он хвалит Ольгу, — сказал Нестор. — Бабку. Хорошо хвалит, сильно. И на этом весь род.

Владимир закрыл книгу.

— Нет Рюрика, — сказал он.

— Нет Рюрика.

— Может, он его не знал?

— Княже, — сказал Нестор. — Это невозможно. Это учёный человек, пишущий в Киеве похвалу князю в присутствии его сына. Он перечисляет предков, чтобы возвеличить. Ему нужно, чтобы род был древний. Если бы был предок древнее Игоря — предок, к тому же пришедший из-за моря, званый на княжение, родоначальник, — Иларион начал бы с него. Это первое, с чего он начал бы. Он бы на этом построил всю похвалу: вот, мол, издревле, от славного корня.

— Может, он писал коротко.

— Он писал длинно, — сказал Нестор. — Она вся вот такая. Он ничего не сокращал.

— Может, он его не любил, — сказал Владимир. — Варяг, чужой, а он о нашей земле пишет.

Нестор чуть наклонил голову.

— Это возможно, — сказал он. — Это первое веское возражение, княже. Я его сам себе делал. Иларион первый из русских на митрополии, и он пишет о том, что благодать пришла и к нам, и ему могло быть неприятно начинать род от заморского. Могло.

— Ну вот.

— Но тогда он назвал бы Игоря просто Игорем, — сказал Нестор. — А он называет его Старым.

Владимир поднял брови.

— И что?

— Старым часто зовут того, за кем память обрывается, княже. Я не встречал, чтобы человека прозвали Старым за то, что он чей-то сын. Это не доказательство. Это след.

В горнице стало слышно, как в печи оседают угли.

Тудор в углу перестал писать. Нестор не поворачивался к нему, но услышал, что перестал.

— Есть ещё Иаков, — сказал Нестор. — Мних. В списке, который ему приписывают, он хвалит Владимира и хвалит Ольгу, и тоже начинает с Игоря. И тоже без Рюрика. Двое, княже. Оба в Киеве, оба учёные, оба за сто лет до нас, и ни один из них не знает того, что, как мы говорим, знали все.

— А кто тогда знает?

— Северные, — сказал Нестор. — Новгород знает. Ладога знает. Там имя помнят твёрдо.

— Ну так и хорошо.

— Хорошо, — согласился Нестор. — Только они помнят имя. Они не помнят, чей он отец.

* * *

Владимир велел подать ещё углей и сидел, глядя в жаровню.

— Тогда объясни мне другое, — сказал он. — Если Рюрика не было — откуда варяги? Не с неба же они взялись. Мой прадед Владимир ходил за море за варягами, дед Ярослав ходил, я сам их нанимал в молодости и знаю, почём. Русь — от них имя. Это все говорят, и греки говорят, и в договорах их имена. Значит, они пришли. Как?

— Пришли, — сказал Нестор. — Об этом есть.

— Так рассказывай.

— Это не книга, княже. Это тетради, которые мне привёз новгородец. Он не сам их писал, он собрал, что помнят по Волхову старые дворы. Люди там ведут счёт своим дедам лучше, чем мы, потому что у них с дедов идёт доля с перевоза, и её надо помнить точно.

— Как его зовут?

— Гюрята Рогович15[15].

Владимир кивнул:

— Знаю. Он у Мстислава ходит за Печору, за мехом. Врун?

— Врун, — сказал Нестор. — Про самоядь врун, про полночные земли врун: там у него люди заклёпаны в горе и просят железа. А про Волхов не врун, потому что там его самого поймают.

— Ладно. Что там?

Нестор рассказал.

Он рассказывал ровно и без нажима, стараясь не выпустить ни одной подробности с числами, потому что чувствовал: князя убедят только числа.

Что варяги брали дань на Волхове давно, задолго до всякого призвания, и брали её не как князья, а как берут те, кто сильнее. Что однажды местные дворы, сговорившись, их выбили — не всех варягов на свете, а тех, что сидели у них, и что предводителя тех звали в тетрадях Гуннар. Что после этого пришло хорошее: дань перестали платить. И пришло плохое: гости перестали ходить.

— Почему? — перебил Владимир.

— Потому что от моря до порогов четыре ночёвки, — сказал Нестор, — и на каждой можно потерять ладью. Пока сидел Гуннар, он брал треть, но он же и вешал тех, кто грабил. Прогнали Гуннара — стало не с кого спрашивать. И гость пошёл другой дорогой.

— Двиной, — сказал Владимир.

— Двиной. Три года они считали убыток. В тетради есть числа: было пятьдесят с лишним лодей в лето, стало девять. И тогда старейшины одного двора — не земля, княже, не племя, один двор и с ним ещё пять или шесть, — послали к другому варягу, которого знали в лицо и с которым торговали десять лет, и позвали его сесть у них. И положили ряд: пятая доля с лодьи ему и четвёртая с волока, зимовка на их земле, а он держит дорогу от моря до порогов и отвечает за то, что на ней случится.

— Пятая — мало.

— Он тоже так сказал, — сказал Нестор. — На том и сторговались.

Князь усмехнулся — коротко, одним углом рта.

— Дальше.

— Дальше он сел, — сказал Нестор. — И первое, что сделал, — повесил двоих своих за то, что взяли с гостя сверх ряда. И об этом рассказывали по всей реке два года. И гость вернулся. В третье — нет, во второе лето, — поправился он, — прошло больше ста лодей, и они считали и не верили.

— Умный, — сказал Владимир.

— Умный, — согласился Нестор. — Потом он стал прибавлять. Не сразу и не грубо. Всякий раз он приходил и говорил: вот за это я тоже должен брать, и вот почему. И всякий раз это было справедливо. Своего человека к весам — чтобы видеть, из чего считают его пятую. Потом своего на порогах, хотя в ряду стояло «до порогов», — потому что нельзя держать край, стоя от него за версту. Потом долю с дани, что они брали с чуди, потому что чудь платит, зная, что за ними стоит он. Потом ещё. Через три года у них был свояк одного из старейшин, который сказал, что довольно, и собрал сорок один щит.

— И?

— И его зарезали на пиру, — сказал Нестор. — И в ту же ночь сгорела пристань. Кто её поджёг, в тетради не сказано.

— А после?

— А после сели считать, — сказал Нестор. — И он взял половину с лодьи вместо пятой. И они согласились.

— Почему?

— Потому что половина от ста лодей больше, чем всё от девяти, — сказал Нестор.

Владимир долго молчал. Угли в жаровне осели, и стало видно, что кожуха он так и не снял.

Потом сказал — не Нестору, а куда-то в стену:

— Я такие ряды кладу четыре раза в год.

— Княже?

— С половцами, — сказал он. — С Аепой16[16], с Осенем17[17], теперь с молодыми. Ровно так же. Он приходит, я даю ему держать край по Суле18[18], даю дары, беру дочь его сыну. И первый год он честно бьёт всякого, кто пойдёт мимо него на мои сёла, — потому что это его сёла теперь. А на третий год он говорит: дай ещё, у меня коней больше стало. И я даю, потому что дать дешевле, чем воевать. — Он повернул голову. — И у меня тоже был свояк, который сказал, что довольно.

Он не сказал, что стало со свояком, и Нестор не спросил.

— Значит, так, — сказал Владимир. — Никто их не звал.

— Звали, княже.

— Не земля их звала.

— Не земля, — сказал Нестор. — Их звал один двор против другого двора. И то не княжить. Их звали сторожить дорогу за пятую часть.

— А кончилось тем, что они сели.

— Кончилось тем, что они сели.

Владимир посмотрел на свои руки.

— Значит, нас взяли, — сказал он.

Нестор мог смягчить. У него было готово четыре способа смягчить, и все четыре он знал наизусть, потому что тридцать лет писал жития и умел это лучше, чем что-либо другое на свете.

— Значит, нас взяли, — сказал он.

* * *

Тишина длилась, наверное, сорок ударов сердца.

Княжий мальчик подошёл было к жаровне и, поглядев на князя, отошёл обратно к стене.

Потом Владимир сказал — спокойно, буднично, как говорят о переносе сроков:

— А если написать, что позвали?

Нестор поднял голову.

Он много раз потом возвращался к этому мгновению и всякий раз не мог себе объяснить, почему сразу не сказал «нельзя». Слово было готово, и оно было правильное, и он двадцать раз произносил похожие слова в исповедальне.

Он спросил:

— Кто позвал, княже?

— Что значит — кто?

— Это первое, что спросит всякий, кто станет читать, — сказал Нестор. — Если написать «позвали», то читающий спросит: кто именно позвал? Двор Творимира и с ним пять дворов на Волхове — это не «позвали». Это ряд между людьми. Такое пишут в грамоте, а не в книге о начале княжеской власти. В книге должен быть кто-то, кто может звать.

— Земля.

— У земли нет рта, княже.

— У земли есть старшие, — сказал Владимир. — Собрались старшие и решили.

— Кто собрался?

Владимир пожал плечом:

— Словене. Кривичи. Чудь. Весь. Кто там ещё по тем местам.

— Все четыре разом?

— А что?

— Княже, — сказал Нестор осторожно, — чудь и словене в те годы били друг друга каждую вторую зиму. Кривичи сидят от Полоцка до Смоленска, это двадцать дней пути от Ладоги. Весь — по Ояти и дальше, они и сейчас по-своему говорят. Как они собрались? Где? Кто их созвал? Кто говорил от чуди?

Владимир слушал внимательно и, когда Нестор кончил, кивнул.

— Понял, — сказал он. — Ты думаешь, я не знаю, как это бывает. Ты сейчас скажешь, что четыре языка не сядут за один стол.

— Я это и говорю.

— А я сидел, — сказал Владимир. — На Любече нас было шестеро, и трое хотели убить друг друга, и двое уже пробовали. И мы сели, и положили ряд, и целовали крест, и разъехались, и не успели доехать по домам — ослепили Василька. — Он подался вперёд, и было видно, что ему больно двигаться, но он подался. — Ряд был? Был. Записали его? Записали. Он был правдой в тот день? Был. То, что он не устоял, не значит, что его не было.

— Вас было шестеро, — сказал Нестор. — И вы были родня, и говорили на одном языке, и всех вас созвал ты.

— И что?

— И то, княже, что съезд бывает тогда, когда есть кому созвать. Ты созвал Любеч, потому что ты Владимир Всеволодович и тебя послушали. А кто созвал бы чудь и словен?

Владимир помолчал.

— Тот, кому хуже всех, — сказал он.

Нестор открыл рот и закрыл.

— Так и бывает, — сказал князь. — Я тебе как воевода говорю. Никого никогда не созывает сильный: сильному съезд не нужен, он и так возьмёт. Съезд собирает тот, кто больше всех теряет. Ты сам сказал: у них было пятьдесят лодей, стало девять. Значит, они разорялись. Значит, кто-то первый сказал: так больше нельзя. Значит, послали друг к другу и сговорились. Дальше вопрос только в том, сколько дворов сговорилось — шесть или шестьдесят. И этого никто уже никогда не узнает.

— Шесть, — сказал Нестор.

— Ты этого не знаешь.

— Я знаю, что в тетради шесть.

— В тетради, — сказал Владимир, — которую записал врун про людей в горе со слов внуков тех шести. Отче. Ты думаешь, они бы вспомнили тех, кто был против? Ты думаешь, они бы вспомнили соседний двор, который тоже посылал, только не сговорился? Каждый род помнит, что решал он.

И вот это, подумал Нестор, было верно.

Это было настолько верно, что он не нашёл ответа сразу, и, пока искал, князь уже пошёл дальше.

— И потом, — сказал Владимир, — ты не о том споришь. Ты споришь, сколько было дворов. А меня не занимает, сколько их было. Меня занимает, зачем они это сделали.

— Затем, что разорялись.

— Вот. — Владимир хлопнул ладонью по столу, и Тудор в углу вздрогнул. — Вот это и надо написать. Не то, что они добрые и любят князей. А то, что без ряда не живут. Что они пробовали сами и у них не вышло, и они сами это увидели, и сами позвали, потому что иначе — нищета и нож в спину на четвёртой ночёвке.

Он перевёл дух. Ему было трудно говорить долго.

— Земля у нас, — сказал он, — велика и обильна. Всего в ней вдоволь: и хлеба, и меха, и рыбы, и людей. А наряда в ней нет. Никакого. Не потому, что люди плохи, а потому, что всяк тянет к себе, и нет над ними никого, кто рассудит. И это, отче, я тебе говорю не про Волхов и не про древние времена. Это я тебе про нынешний год говорю. Про Волынь и про Чернигов. Поезжай в Дорогобуж и посмотри, велика ли там земля и много ли в ней наряда.

Он замолчал.

Нестор сидел неподвижно.

Он услышал это как строку. Не как мысль, не как довод, а именно как строку — с ходом, с падением на конце, с той краткостью, которая держит вслух. Он повторил её про себя, как проверяют на слух чужой стих: велика — обильна — а наряда нет. Три удара и обрыв. Он услышал, что её можно поставить в книгу и что она в книге сядет, как влитая, и что всякий, кто её прочтёт через сто лет, поймёт разом всё: почему нужен князь, почему его позвали и почему это не позор, а разум.

Он подтянул к себе вощаницу и написал два слова, чтобы не забыть.

Он сделал это раньше, чем подумал, что делает.

* * *

— Ну, — сказал Владимир. — Что молчишь?

— Думаю, княже.

— О чём?

— О том, — сказал Нестор, — что если написать так, то этого уже не выпишешь из книги обратно.

— Не понял.

— Пока это тетради, — сказал Нестор, — их читают трое, и всякий, кто прочтёт, может спросить: а откуда ты знаешь? Как только это станет книгой и её начнут списывать — через пятьдесят лет её будут читать в Новгороде, в Смоленске, в Полоцке, у наших на Святой горе. И никто уже не спросит, откуда я знаю. Будет написано — значит, так и было. Списки разойдутся, а тетради сгниют. Я это видел своими глазами трижды.

— И что?

— И то, княже, что я боюсь не сказать неправду, — сказал Нестор. — Неправду говорят каждый день, и она живёт до вечера. Я боюсь сказать её так, чтобы после меня её нельзя было проверить.

Владимир смотрел на него без раздражения.

— Понимаю, — сказал он. — Теперь послушай меня.

Он подождал, пока Нестор поднимет глаза.

— Ты боишься за тех, кто будет через сто лет. Это хорошо, я это уважаю, у меня самого сыновей шестеро и внуков не знаю сколько, я тоже иногда о них думаю. А теперь скажи: что они получат от твоей правды?

— Правду и получат.

— Нет, — сказал Владимир. — Они получат вот что. Они прочтут, что род их пошёл от людей, которые пришли из-за моря брать долю с лодей, и брали, и врали, и резали на пиру, и брали больше, и что земля их не выбирала, а не сумела от них избавиться. И знаешь, что они с этим сделают?

— Скажи.

— Ничего они с этим не сделают, — сказал князь. — Они это прочтут один раз, пожмут плечами и пойдут дальше. А вот сосед их прочтёт дважды. И сосед скажет: если тех взяли силой, то и этих можно силой, потому что нет тут никакого права, а есть только кто кого. И будет прав. — Он ткнул пальцем в стол. — Отче, ты пишешь не о прошлом. Ты пишешь то, чем будут отвечать через сто лет, когда придут спрашивать по какому праву. Если ты напишешь «по праву силы», — значит, ты вооружил всякого, у кого сила.

— А если я напишу «по праву призвания», — сказал Нестор, — я вооружу всякого, кто скажет: раз позвали — можно и отозвать.

Он сказал это раньше, чем успел взвесить.

В горнице стало очень тихо.

У двери Даниил перестал скрести ногтем по коробу.

Тудор в углу медленно, очень медленно поднял голову.

Владимир Всеволодович сидел неподвижно, и лицо у него не изменилось ни на волос, и Нестор с полной ясностью понял, что сказал вслух то, за что в этом городе, в этой горнице, при этом писце говорить не следовало.

Потом князь засмеялся.

Он смеялся коротко, сипло, и было слышно, что смеяться ему тоже больно.

— Вот, — сказал он. — Вот теперь я вижу, что ты не дурак. Тудор, этого не пиши.

— Я и не пишу, — сказал Тудор.

— Ты пишешь.

— Я пишу, что беседовали о начале княжения.

— Так и пиши.

Владимир вытер глаза тыльной стороной кисти.

— Ты прав, — сказал он Нестору уже без смеха. — Обоюдоострое. Всё обоюдоострое, отче, у меня в жизни не было ни одной вещи, которая рубила бы в одну сторону. — Он подумал. — Ну так и напиши так, чтобы отозвать было нельзя.

— Как?

— А это уж твоё дело, — сказал князь. — Я тебе задачу поставил, а не решение. Я не книжник.

* * *

Отпустил он его уже в темноте.

Уходя, Нестор задержался на пороге.

— Княже. Позволь спросить.

— Спрашивай.

— Сорок кож пергамена, купленных в этот пост на Волынь для Выдубицкого монастыря, — сказал Нестор. — Это твой заказ?

Владимир поглядел на него из-под бровей.

— Мой, — сказал он.

— И что там будет?

— То же, что у тебя, — сказал князь. — Отче, ты знаешь, что я делаю, когда мне надо перевезти казну? Я посылаю два обоза разными дорогами. Не потому, что не верю возчикам. Потому что дороги две, а казна одна.

— И какой обоз дойдёт?

— Тот, который дойдёт, — сказал Владимир. — Иди. Тебя ждут внизу.

* * *

Сильвестра он встретил во дворе, у коновязи, и понял, что тот ждал.

Выдубицкий игумен был крепкий человек лет пятидесяти пяти, с широким крестьянским лицом и очень внимательными глазами, и кожух на нём был тоньше Несторова и подбит мехом, но мех наружу не показывался.

— Отче Несторе, — сказал он и поклонился первым, как младший старшему, и сделал это без всякой издёвки. — Долго. Он тебя два часа держал?

— Три.

— Меня в тот раз держал час, — сказал Сильвестр. — Значит, ты ему нужнее.

— Или ты понятнее.

Сильвестр улыбнулся:

— Или так.

Он придержал стремя, пока Даниил помогал старику влезть на лошадь, — и это тоже было сделано просто, без нажима, и оттого особенно неприятно.

— Отче, — сказал Сильвестр снизу. — Я тебе одно скажу, а ты подумай на досуге. Мы с тобой сейчас будем делать одно дело в двух местах, и я не хочу, чтобы вышло глупо. Ты человек учёный, ты найдёшь такое, чего я не найду, я это признаю прямо. А я найду то, что ты пропустишь.

— Что же?

— Что книгу должен кто-то дочитать до конца, — сказал Сильвестр. — Ты пишешь так, будто её будут разбирать. А её будут читать. Разбирать её будут двое на сто лет, а слушать — всякий двор, куда дойдёт список. Хорошо бы, чтобы дослушали до конца.

Он отступил на шаг и опять поклонился.

— Помолись за меня, — сказал он. — Я за тебя молюсь.

* * *

Ехали обратно уже в полной темноте, с двумя провожатыми и с факелом, и на Боричевом лошадь оступилась, и Даниил всю дорогу молчал, а у самых ворот не выдержал.

— Отче.

— Ну.

— Он же хочет, чтобы ты написал неправду.

— Он хочет, — сказал Нестор, — чтобы я написал то, что нужно. Он думает, что это одно и то же, потому что он никогда в жизни не видел, чтобы правда была нужна. Ему шестьдесят два года, и все шестьдесят два в его земле резали друг друга, и всякий раз тот, кто резал, объяснял это правдой.

— А ты напишешь?

Нестор не ответил.

В келье было холодно, как утром, и жаровня погасла. Даниил стал разжигать, а Нестор сел к столу и достал из рукава вощаницу.

На воске было нацарапано наспех, косо, его собственной рукой:

вел. и обил., а наряда нет

Он смотрел на это долго.

Правильно было стереть. Это была даже не запись — это была чужая речь, брошенная в разговоре, и ни в одном списке, ни в одной тетради, ни в одном предании такого никто никогда не говорил, и он это знал.

Он взял костяное острие, повернул его тупым концом, каким заглаживают воск, и поднёс.

И положил обратно.

— Отче, — сказал Даниил от жаровни, — тебе света прибавить?

— Прибавь, — сказал Нестор.

Глава третья. Узлы.

Верёвка была тонкая, льняная, в полтора локтя, и на ней было завязано девятнадцать узлов.

Хельги пропускал её сквозь пальцы в темноте и считал.

Первый узел — Нева, от моря до озера. Второй — Любша. Третий — пристань. Четвёртый, пятый и шестой — три порога на Волхове, где надо разгружаться и тянуть. Седьмой — озеро Ильмень и Городище над ним. Восьмой — устье Ловати. Дальше шли узлы, которых он не видел своими глазами: волок с Ловати, волок на Двину, ещё волок, потом верховья той реки, что течёт вниз к грекам, потом кривичский торг, потом Любеч, потом Киев.

Девятнадцатый узел он завязал наугад, потому что не знал, сколько там ниже Киева.

Он делал так третью зиму. Верёвка лежала у него под изголовьем, и всякую ночь, просыпаясь между вторым и третьим сном, он проходил её от конца до конца пальцами, и всякий раз она была короче, чем дорога, и всякий раз он это чувствовал, наполняясь какой-то горькой досадой.

За стеной кто-то кашлял. Кашляли в этом доме уже почти месяц третья часть людей, и двое уже умерли.

Хельги завязал двадцатый узел, подержал и развязал обратно.

Рёрика похоронили в сентябре.

Умер он не в бою и не от болезни: упал с настила, ставя новую клеть, и лежал до седьмого дня: на шестой перестал говорить, на седьмой умер. Ему было под семьдесят, и он до последнего лазал по настилам, потому что не верил плотникам.

Сжигать его не стали — положили в яму под насыпь на левом берегу, как хотел, и над ним поставили камень. На тризне было триста человек, и никто не подрался, и Хельги счёл это плохим знаком: когда не дерутся, значит, уже поделили.

Поделили так.

Ингвальд, старший сын, взял пристань и долю с лодей. Ульв, младший, взял волок и первый порог. Асгаут-кормчий, простояв на тризне до утра и не сказав ни слова, весной ушёл на двух бортах к морю и не вернулся, и с ним ушло шестьдесят человек, из которых сорок были лучшие.

Хельги не взял ничего.

Ему предложили Сясьский перевоз, потому что он его когда-то придумал, — и он взял перевоз и молчал год.