Неуспешный успех бизнесмена Успехова

— Я не знаю ответа, — сказал Орфей. — Но я знаю, что мы можем искать его вместе. Я собираю таких, как мы. Не для того, чтобы жалеть друг друга. Для того, чтобы напоминать — мы не просто бизнесмены. Мы люди. У нас есть душа. И она хочет музыки, а не денег.

Максим кивнул. Потом встал из-за стола и вдруг, неожиданно для самого себя и для всех, подошел к Алисе и сказал:

— Можно я вас обниму? Просто спасибо.

Алиса улыбнулась и обняла его. Максим, здоровый, плечистый, с «Ролексом» на руке, обнимал худенькую учительницу музыки и плакал. Он плакал беззвучно, как плачут взрослые мужчины, которые не привыкли просить помощи.

Орфей смотрел на это и чувствовал, как что-то внутри него — давно окаменевшее, замороженное — начинает оттаивать. Не потому, что он помог Максиму. А потому, что он увидел, как музыка, настоящая музыка, может сделать то, что не могут сделать ни миллионы, ни квартиры, ни «Мерседесы».

Когда Максим успокоился, вытер глаза рукавом и сел обратно, Орфей сказал:

— Завтра я приведу Артема. С фитнес-клубов. Он тоже будет плакать.

— Я готова, — сказала Алиса. — Если надо, я буду каждый день играть. У меня флейта есть. И пианино есть, хоть и старое.

— Тогда давай, — сказал Орфей. — Пусть это будет оркестр. Мы — музыканты. Наши инструменты — наши жизни. И мы будем играть так, чтобы слышать себя. И друг друга.

Максим поднял свой стакан с виски — он уже остыл и разбавился тающим льдом, — и сказал:

— Я буду ходить. Каждый вечер. Хотите, я приведу своих ребят? Там есть один, он автодилер, у него тоже тридцать и тоже хандра. Он вчера жаловался, что не знает, зачем вставать по утрам.

— Приводи, — сказал Орфей. — Чем больше, тем лучше. Мы будем собираться здесь, будем говорить, будем играть. И может быть, найдем то, что ищем.

Они сидели в баре до полуночи. Гоша принес им бесплатного чаю и сказал: «Я пока играть не буду, вы сами справляетесь». И они действительно справлялись. Орфей рассказывал про консерваторию, про свои гаммы, про то, как он ушел из музыки, потому что испугался бедности. Максим рассказывал про отца, который заставлял его делать бизнес, и про мать, которая умерла от рака, когда он был в командировке, и он не успел проститься, потому что надо было закрывать сделку. Алиса сидела и слушала, и иногда играла, но не на пианино, а на флейте — тихо-тихо, как будто сама себе.

И когда Орфей вышел на улицу, дядя Миша уже ждал его у входа. Ночь была теплая, августовская, и звезды — те, которые можно было разглядеть сквозь московскую подсветку — казались чуть ярче, чем вчера.

— Домой, Орфей Аркадьевич? — спросил дядя Миша.

— Нет, — сказал Орфей. — К Алисе. Можно? Я хочу еще сыграть. Пока не забыл как.

Дядя Миша кивнул. Он не спрашивал, зачем. Он просто повез Орфея на окраину, к панельному дому с лифтом, пахнущим горелым маслом. И всю дорогу Орфей сидел молча и думал о том, что, наверное, в этом и есть счастье — не в том, чтобы иметь, а в том, чтобы делать. Не в том, чтобы заработать, а в том, чтобы отдавать. Отдавать музыку, отдавать время, отдавать себя. Тем, кто рядом. Тем, кто тоже потерял ноту, но еще не понял этого.

Он зашел в квартиру Алисы, сел за старое пианино и начал играть. Не «Лунную сонату», а что-то свое, невыученное, то, что рождалось прямо сейчас, прямо под пальцами. И пальцы слушались. Пальцы помнили. И сердце, которое десять лет молчало, заговорило.

Алиса стояла рядом и улыбалась. Она не играла, не мешала. Она просто была — как та нота, которую он искал все эти годы.

И Орфей понял: он нашел ее. Не до конца, не полностью, но он нашел дорогу. И завтра он приведет Артема, а послезавтра — еще кого-то, и они будут играть вместе, и говорить, и искать. Потому что другого выхода нет. Только музыка. И люди, которые ее слышат.

Глава 3. О том, как Орфей Успехов играл для Артема Вольского и что из этого вышло

На следующее утро Орфей Успехов проснулся не в семь часов, как обычно, а в девять. Он проспал. Это было первое событие за последние десять лет, которое он мог бы занести в дневник как нечто необычное. Он всегда просыпался в семь — без будильника, потому что организм привык, — но сегодня он проспал. И когда он открыл глаза, он не испугался, как испугался бы раньше, потому что за два часа, которые он потерял из-за сна, могло случиться что угодно: письма могли накопиться, курсы валют могли упасть, партнеры могли позвонить и не дозвониться. Но он не испугался. Он лежал на ортопедическом матрасе, смотрел в белый потолок, на котором не было ни одной трещины, потому что ремонт в квартире делала дорогая бригада, и думал о вчерашнем вечере.