Дыхание огня. Метанойя

— Семнадцатый, семнадцатый, что там у вас? Прием!

Нечеловеческий вопль, исполненный ужаса, многократно отразился эхом от выжидающе замерших мокрых стен безлюдного двора-колодца и рассыпался глумливой насмешкой режиссера: «Не верю!» На секунду я оцепенел в неистовой надежде, что сейчас это наваждение сгинет. Но мой взгляд упал на слишком алое для кетчупа пятно, расползавшееся около лежавшей на асфальте короткостриженой головы, и электрическим током пронзило понимание, что это не театр.

Острой болью разорвало грудь. В кровь выплеснулось такое количество адреналина, что перехватило дыхание, и волосы на голове встали дыбом. Но уже в следующее мгновение сработал древний инстинкт самосохранения, невидимой рукой крепко сжав в кулак все мысли, шумным роем пытавшиеся прорваться в мозг, и я опрометью бросился бежать от этого страшного места.

На ходу заменив обойму в пистолете и спрятав его в карман пальто, я не понимал, зачем это сделал, как не понимал, куда бегу. Некая сила сама выбирала мой путь, безошибочно ориентируясь в лабиринте проходных дворов и серых переулков. Сознание фрагментарно фиксировало мелькающие с калейдоскопической быстротой разрозненные куски пространства, выхватывая из него коробки незнакомых домов, настороженные двери подъездов, угрюмые арки, обшарпанные стены.

Я даже не пытался определить свое местонахождение в этих безлюдных джунглях, гонимый страхом все дальше и дальше. Как там назывался фильм про человека, бегущего по лезвию бритвы, каждый шаг которого транслировали по телевидению в прямом эфире на всю страну? Теперь у меня была прекрасная возможность побывать в его шкуре, и в каждом окне, стеклянно взиравшем на сумасшедшего спринтера в длинном пальто, мне чудились пара злорадных глаз и рука, тянущаяся к телефону. Оглушительный грохот ботинок казался невыносимым, гулко отдаваясь в окружающей тишине, и я не сомневался, что его слышит весь город.

Но мало-помалу пришлось сбавить темп. Подкашивающиеся колени дрожали от усталости, оказываясь повиноваться, и в конце концов я не выдержал и мешком свалился на мокрую скамейку в маленьком скверике, упиравшемся в глухую кирпичную стену темного дома. Я узнал это место — по-крайней мере, оно находилось достаточно далеко от «Максима», и меня даже удивила собственная прыть. Тяжелое дыхание со свистом рвалось из пересохшего горла, в котором, казалось, застрял острый осколок. Сердце колотилось в бешеном ритме, отбойным молотком отдавалось в готовой лопнуть голове, и все тело сотрясала крупная дрожь, которую я тщетно пытался унять.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем мне удалось более или менее успокоиться и отдышаться после этой безумной гонки. Я находился в состоянии какого-то ступора, отключившись от действительности, словно робот, у которого произошел сбой программы. Какие-то далекие, будто чужие, обрывки мыслей высвечивались на тусклом дисплее, давя и мешая друг другу, и в этой каше возможно было разобрать лишь отдельные слова.

Не поддаваться панике… взять себя в руки… операция «Паутина»… поиск и перехват преступников… усиленные патрули… ОМОН и СОБР… убит при задержании… срочно нужно убежище… нельзя оставаться на улицах… чердаки и подвалы проверяются в первую очередь… фоторобот… город перекрыт… 72 часа… пожизненное заключение… не паниковать… упасть на дно…

Машинально сунув руку в карман пальто, я обнаружил зажигалку и мятую пачку сигарет. Мокрыми негнущимися пальцами с трудом вытащил одну, кривую и сморщенную, и долго щелкал отказывавшейся работать зажигалкой, пока наконец удалось прикурить. Делая глубокие затяжки и абсолютно не накуриваясь, я тупо смотрел в одну точку перед собой, не видя ничего вокруг.

Глава 7.

Стук легких каблуков по асфальту неожиданно ворвался в сознание. Мгновенно насторожившись, я резко обернулся, чувствуя, что начинаю паниковать. Ничего хорошего от людей ждать не приходилось, и рука сама скользнула в карман, крепко сжав холодную рукоять пистолета. Однако я увидел всего лишь какую-то девушку в очках. Она озабоченно куда-то спешила, низко наклонив голову с длинными светлыми волосами и пряча лицо от холодных капель.

Очки с толстыми стеклами в старомодной круглой оправе красноречиво свидетельствовали о сильно испорченном зрении их обладательницы. Зная, сколько неудобств они доставляют в дождь, я мог с уверенностью предположить, что меня девушка просто не заметила. Я немного успокоился, удовлетворенный этим обстоятельством. Тут же в работу включилась память, с быстротой молнии перелистывая расхожие сюжеты американских боевиков, устроив настоящий ретроспективный показ. Мне вдруг стало ясно, что нужно сделать.

В одну секунду выстроился простой до банальности план. Не имея времени колебаться и раздумывать, я отчетливо понял, что при удачном раскладе эта девчонка может стать моим пропуском обратно в жизнь, если только… Если только фильм не голливудский — там плохих парней всегда в конце убивают. Подобная перспектива представилась настолько живо, что парализующая слабость одним вдохом высосала все остатки энергии. Я на мгновение провалился в ватную тишину, но она тут же сменилась шумом усилившегося дождя. И властный шепот перекрыл вдруг все мысли:

— Чего ты медлишь, идиот? Лучшего шанса не будет!

Откуда-то появилась спокойная уверенность, что все получится. Стараясь ничем себя не выдать, я двинулся вслед за девушкой, держась на некотором расстоянии и не выпуская из виду ее худенькую фигуру в дешевом драповом полупальтишке. Она явно торопилась и почти не обращала внимания на мутные реки воды и пузырящиеся под ногами лужи, лишь изредка приподнимала подол длинной юбки, чтобы не забрызгать.

Конечная цель ее пути оказалась неподалеку. Миновав еще один двор, она устремилась к угловому подъезду старого трехэтажного дома послевоенной постройки — с облезлыми грязно-белыми рамами и серой штукатуркой, покрытой паутиной трещин.

Я вспомнил, как однажды погожим майским днем привозил сюда Сида. Тогда все выглядело совершенно иначе. Весело блестело солнце, нежно зеленели первые листья, а лавочки у подъездов были оккупированы довольными старушками, с детским любопытством взиравшими на красивую черную машину и двух беспричинно смеющихся бездельников. Интересно, к кому тогда приезжал Сид? Я даже не спросил — мне было безразлично, куда ехать и зачем. Хотелось просто покататься по весеннему городу, радуясь теплу и свету…

Каким недосягаемо прекрасным и счастливым показалось мне вдруг то время! Словно узник, брошенный в бездонный черный колодец, поднял голову и с тоской взглянул на ярко-голубой круг неба, понимая невозможность дотянуться до него. И тем омерзительнее стала мокрая серая пустота двора, безжалостно смывшая ту красочную картину.

Я судорожно вздохнул, чувствуя, как растет внутреннее напряжение, и быстро поглядел по сторонам. Ничего подозрительного я не заметил, и это отсутствие свидетелей придало мне сил. В тот момент, когда раздался щелчок кодового замка и девчонка распахнула дверь, я оказался у нее за спиной и резко втолкнул ее в гулкое чрево темного подъезда. Левой рукой я жестко зажал ей рот, буквально раздавив все попытки издать какие-то звуки, а правой уткнул ей в бок вороненый ствол пистолета. Она даже не дернулась, и я прямо физически ощутил волну парализовавшего ее волю ужаса. Крепко прижав девчонку к себе, я наклонился к самому ее уху и, не узнавая собственного голоса, со змеиным присвистом прошептал, отчетливо и веско выговаривая каждое слово.

— Слушай меня внимательно. Это не ограбление и не изнасилование. С тобой ничего не случится, если не будешь дергаться. Не будь дурой. Малейший звук — и я стреляю. Тебе понятно?

Она едва уловимо кивнула, и, удовлетворенный этим, я продолжил:

— Смотри, я тебя предупредил. Все зависит от тебя. Я не причиню тебе вреда, если ты все сделаешь правильно. Ты живешь в этом доме?

Девчонка снова утвердительно кивнула. Я быстро спросил:

— Кто-нибудь есть в квартире?

Она явно замешкалась с ответом, и мне пришлось резко ткнуть стволом ей под ребра.

— Не вздумай врать. Сделаешь хуже себе. Отвечай быстро, дома кто-нибудь есть?

Девушка поспешно мотнула головой, и я понял, что она не обманывает.

— Хорошо. Сейчас мы пойдем к тебе в гости. Очень тебя прошу, не дергайся. Какой этаж? Первый? Нет? Второй? Хорошо. Идем потихоньку. Медленно, спокойно. Помни про пистолет.

Нервы мои звенели натянутыми струнами, и тридцать две ступени на второй этаж показались мне нескончаемо лестницей на эшафот, ведущей во мрак и неизвестность. Вселенная словно сжалась до размеров этого грязного темного подъезда, и в ней не осталось ничего, кроме шарканья шагов, сдерживаемого дыхания и волн страха, разливавшихся вокруг нашего странного тандема. Наконец мы остановились возле обитой коричневым дерматином высокой двери, на которой криво висел алюминиевый номерок «17».

— Здесь? Открывай, только медленно, без резких движений.

Девушка осторожно достала из кармана ключи и, не сразу попав в замочную скважину сильно дрожащей рукой, открыла дверь. Вдруг этажом выше послышался громкий щелчок замка, прозвучавший пистолетным выстрелом, и звонкий детский голос крикнул кому-то.

— Мамочка, я пошла! Закрой за мной дверь!

В ту же секунду, почти не замахиваясь, я сильно ударил девчонку по шее рукояткой тяжелой «ТТшки» и, подхватив разом обмякшее тело, втащил его в квартиру, одновременно толчком ноги захлопнув дверь. Опустив на пол свою пленницу, я одним прыжком пересек прихожую, ворвался в единственной комнату и, окинув ее взглядом, убедился, что в ней никого нет. Тут же метнулся на кухню, держа пистолет, как какой-нибудь спецагент из американского фильма. Там тоже никого не оказалось.

Испытав мгновенное облегчение на грани истерики, я бессильно сполз по стене на пол, чувствуя, как сильно дрожат ноги, но времени расслабляться не было, и, чуть переведя дух, я вернулся обратно в прихожую. Прижав ухо к двери, я некоторое время прислушивался, но в подъезде стояла полная тишина, успокоившая меня.

Повернув замок на два оборота и нажав кнопку блокиратора, чтобы его нельзя было открыть снаружи, я положил «ТТ» на подставку для обуви и, найдя какой-то пояс, крепко связал все еще находящейся без сознания девчонке руки за спиной. Очки, свалившиеся с ее лица, я поднял и, убедившись, что они не разбились, положил рядом с пистолетом. Потом, собравшись с силами, втащил безжизненное тело в комнату, оставив его на полу, прикрытом дешевым синтетическим паласом, а сам рухнул в старое продавленное кресло.

Голова кружилась от слабости, и какая-то деревянная апатия сменила нечеловеческое напряжение. Все вроде бы прошло удачно, и по крайней мере я получил временную передышку, но почему-то не было даже и намека на радость или хотя бы просто удовлетворение, лишь равнодушная пустота, убившая остатки сил. Батарейки безнадежно сели, и, полуприкрыв глаза, я балансировал на краю развернувшейся за спиной пропасти, ежесекундно рискуя опрокинуться в нее. Глупый заяц, не выбравший «дюраселл», интересно, что ты будешь делать дальше?

Тихий стон на полу заставил меня повернуть голову, и, тупо уставившись на маленькую фигурку, начинавшую шевелиться, я сам чувствовал, что сильно торможу, но не мог запустить срабатывающий вхолостую мозг. Окружающая действительность ускользала от меня, как предрассветный сон, и мне никак не удавалось сконцентрировать свое сознание. Стон повторился, на этот раз громче, и вдруг генератор реальности ожил, пустив живительный ток, и пронзительно-ясное понимание разом высветило всю картину происходящего со мной. Глубоко вздохнув, я словно вынырнул из безвременья и внимательно оглядел комнату.

Судя по всему, девчонка жила в этой квартире одна. Обстановочка-то довольно нищая. Ветхий диван, которому уже давно пора занять соответствующее место на свалке. Массивный шкаф, переживший, наверное, не одно поколение. Единственный дорогой вещью был фирменный музыкальный центр, стоявший на древнем дубовом столе рядом с рассыпанной грудой компакт-дисков. Стены были увешаны плакатами и постерами с изображением длинноволосых рок-музыкантов, и казалось, здесь присутствовали все кумиры семидесятых: Pink Floyd, Deep Purple, Animals, Scorpions, Janis Joplin, Sid Vicious, Frank Zappa и еще очень многие, кого я не мог узнать. В общем, девчонка обитает где-то в том времени. Мне как-то доводилось общаться с подобными экземплярами. Неохиппи. Выдуманный мир, выдуманные идеалы, выдуманная романтика — рано или поздно все рушится, и остается лишь разочарование. До следующей идеи. Все это хорошо знакомо и очень похоже на меня самого. Вечная погоня за иллюзиями.

Почему-то мое внимание привлекла висевшая чуть в стороне большая черно-белая фотография какого-то человека, скорее всего, тоже музыканта, но неизвестного мне. Было что-то необычное в его глазах, смотревших спокойно и немного печально, словно в них таилась невысказанная мудрость, присущая старикам, хотя он был молод. Где-то я уже видел подобный взгляд. И сразу же очень ясно представилось лицо Ангела, странно бликующее в отсветах ночного костра. В глубине души шевельнулось запоздалое признание его правоты, и от этого сделалось так тошно, что я поспешил отвернуться.

– Больно…

Еле слышный шепот настолько совпал с моей мыслью, что я кивнул и раздумчиво произнес:

— Да, наверное, про такое чувство и говорят: душа болит, — но тут же сообразил, что это не Ангел разговаривает со мной, а наконец-то пришла в себя моя пленница. Она попыталась повернуться на бок, но с вывернутыми за спину руками это оказалось не так-то просто, и она снова уткнулась лицом в пол. Я подошел поближе и присел рядом с ней.

— Слушай, ты уж извини меня, я действительно не хотел причинять тебе боль. Так получилось. Это была вынужденная мера. Извини, хорошо?

Она ничего не ответила, но это молчание было настолько пропитано страхом и ненавистью, что, казалось, воздух сгустился. Меня вдруг охватило раздражение от всей нелепости ситуации: надо же, захватив в плен невинную жертву, избив ее и связав, я извиняюсь перед ней за это, да еще и жду сочувствия и прощения. Похоже, у меня начинается какой-то маразм. В приступе злости я резко дернул ее и подтащил к дивану, усадив на пол так, чтобы она могла опереться на него спиной. Потом сходил в прихожую за пистолетом и снова обратился в девчонке, стараясь, чтобы голос звучал внушительно:

— В общем, дело обстоит таким образом. Какое-то время нам придется провести вместе, хотим мы этого или не хотим. Поэтому, чтобы не обострять ситуацию, давай сразу обговорим некоторые правила поведения. Правило первое: ты ничего не должна делать без моего разрешения. Тебе ясно?

Она опять помолчала. Откинув с ее лица мокрые спутавшиеся волосы, я посмотрел ей прямо в глаза, без очков казавшиеся по-детски беззащитными, и подчеркнуто спокойно сказал:

— Послушай, дитя цветов, это ведь не игра какая-то. Ты уже могла убедиться, что все гораздо серьезнее, поэтому лучше бы тебе не показывать свой гонор. Я задал вопрос — тебе ясно?

Не в силах выдержать мой взгляд, она заморгала длинными пушистыми ресницами и вымученно кивнула головой. Я попытался улыбнуться, но сам чувствовал, что улыбка вышла кривоватая.

— Хорошо, что ты меня понимаешь. Теперь второе правило: если ты захочешь что-либо сделать, то должна вспомнить первое правило. Это для твоего же блага, потому что в противном случае мне придется тебя убить. И поверь, это не пустые слова. Тебе понятно?

Девчонка низко опустила голову и устало сказала:

— Понятно. Все понятно. Я тоже смотрела этот фильм, так что можно обойтись без таких дешевых диалогов.

Я даже опешил и не нашел ничего лучше, чем растерянно переспросить.

— Какой фильм?

По ее быстро скользнувшему в сторону взгляду я понял, что мое замешательство не осталось незамеченным. Тем более, она тут же постаралась развить перехваченную инициативу.

— Развяжи мне руки, а? Мне больно. Я и так не сомневаюсь, что ты крутой, поэтому ни к чему устраивать сцены в стиле Тарантино. В конце концов, ты ведь не Джордж Клуни, и даже не Микки Рурк, а я не Джульетт Льюис, так что давай не будем обыгрывать сюжет террориста и заложницы. Я понимаю, у тебя какие-то большие проблемы, но разве я в этом виновата? Довольно по-свински с твоей стороны было бить меня, ты ведь обещал, что ничего плохого не сделаешь. У меня голова просто раскалывается. Фашист какой-то…

По ее тону я чувствовал, что она начинает заводиться, и это вполне может вылиться в истерику, но не мог сразу сообразить, как поступить. К тому же ее слова зацепили меня, и где-то внутри ядовитой змеи снова шевельнулась злость. Мне казалось, заложники не должны вести себя так нагло, или на самом деле я выглядел таким болваном? А она как будто черпала силы в моей растерянности.

— Да, просто фашист, изверг! Сейчас же развяжи мне руки, садист! Насмотрелся боевиков и разыгрывает тут супермена. Конечно, почему бы не самоутвердиться за счет слабой беззащитной девушки? Ты что, сам не понимаешь, как это низко и пошло? Ну что ты стоишь, как деревянный? Развяжи мне руки, или я буду кричать!

Такой экспансивный напор совершенно не вязался с внешностью девушки, да и сама ситуация предполагала несколько другое поведение с ее стороны. Я понимал, что неосмотрительно позволил ей набрать слишком много очков, и теперь срочно приходилось отыгрываться. Меня буквально затрясло от злости.

— Ты чего базаришь, дура? Или ты думаешь, эта «плетка» шариками стреляет? Только открой рот, и сразу получишь в него пулю.

Она вызывающе на меня посмотрела и скривила губы в презрительной усмешке.

— Не надо держать меня за идиотку. Если ты боишься, что я закричу, потому что могут услышать соседи, то стрелять ты тем более не будешь, ведь тогда они стопроцентно сбегутся.

Я испытал сильнейшее желание ударить ее по лицу, разбить в кровь эту улыбку, заставить ее подавиться собственными зубами. Я был готов выместить на ней все свое безнадежное отчаяние, затаившийся животный страх и ненависть к людям, загнавшим меня в угол. Тихое бешенство накрыло меня. Я быстро подошел к музыкальному центру и включил его на максимальную громкость. Из черных сеток акустических колонок вырвался нечеловеческий рев трэш-метала, сквозь который пробивалось хриплое рычание безбашенного вокала. И чего люди находят в такой музыке?

Схватив с дивана маленькую подушку-думку, я плотно прижал ее к стволу пистолета и повернулся к девчонке. Она сразу все поняла, и гримаса ужаса исказила ее лицо. Я не слышал ее голоса, но слова уже и не имели никакого значения – я знал, что не убью ее, но ей-то никто об этом не сообщил. Такая наглядная демонстрация силы просто не могла не оказаться действенной, в конце концов, пусть не думает, что это кино.

Выключив звук, я присел на корточки перед девчонкой, глядя, как ее сотрясают рыдания, а по лицу целыми потоками льются слезы. Злость моя прошла, и вдруг стало жалко эту симпатичную малышку. Я положил пистолет на пол и, не колеблясь, развязал ей руки.

— Все, все, маленькая, успокойся… Все в порядке… Пожалуйста, успокойся, я прошу тебя…

Я даже погладил ее по голове, как маленькую девочку. Она слабо отстранила мою руку и, исподлобья посмотрев на меня, спросила, все еще всхлипывая:

— Я правильно сыграла эту сцену? Ты этого добивался?

Меня словно пружиной подбросило.

— Да ты чего, совсем дура, что ли? Или ты думаешь, я с тобой шучу?!

Девчонка мгновенно успокоилась и резонно возразила:

— А разве нет? Если бы ты хотел меня убить, то снял бы с предохранителя, без этого пистолет не стреляет. А если бы хотел, чтобы я замолчала, то мог бы просто заткнуть мне рот. Вот и выходит, что ты просто устраиваешь глупый спектакль, шоу для слабонервных. А мне определил в нем роль беззащитной жертвы. Ее я и сыграла. Тебе понравилось?

Я понял, что проиграл окончательно, и только обессилено пробормотал:

— Да иди ты на фиг, идиотка. Похоже, ты вообще конченная тварь.

Она грустно улыбнулась:

— Хоть это мне и неприятно, но готова с тобой согласиться. С другой стороны, удивляет подобная логика: ведь это ты тут кривляешься, бьешь меня, трясешь пистолетом, нагоняешь жути, словом, ведешь себя, как скотина, и я же после этого тварь. Что ж, спасибо на добром слове. Кстати, что ты пистолет бросил? Не нужен уже, что ли? Так лучше на стол положи, чтобы случайно не выстрелил. На самом деле я очень боюсь этих штук.

Я машинально поднял «ТТшку» и молча убрал ее в карман. Потом сел в кресло и обреченно обхватил голову руками. Мне до слез было жалко себя, и хуже всего было то, что все труднее становилось понимать происходящее. В этой страшной карусели событий, закрутившей меня, было что-то неправильное, абсурдное, заставляющее сомневаться в реальности того, что со мной случилось. Все, все плохо, и это еще мягко сказано — так глубоко зарываться в дерьмо мне еще не доводилось.

Глава 8.

Девчонка на полу зашевелилась и спросила:

— Ты не будешь против, если я пальто сниму? А то у меня оно промокло насквозь…

Я только рукой махнул.

— Делай, что хочешь. Ты у себя дома, в конце концов.

Она без лишних церемоний тут же поднялась и усмехнулась.

— Спасибо за разрешение. Кстати, а с очками что ты сделал? Я без них как мышь слепая.

Я проворчал:

— В порядке твои очки. На подставке для обуви лежат.

Она сняла свое пальто, оставшись в черном свитере и длиной черной юбке, и вышла из комнаты. Я услышал, как она зашла в ванную и включила воду. Мне почему-то стало все безразлично — даже если бы девчонка внезапно попыталась открыть входную дверь и сбежать, я бы не стал ее удерживать.

Но она, по-видимому, чувствовала себя достаточно спокойно и бежать не собиралась. Во всяком случае, когда она вернулась в комнату через несколько минут, то была уже в домашнем халате, а волосы перехватила резинкой в хвост. Мне она почему-то напомнила Золушку, хотя я, наверное, затруднился бы объяснить это. Тем более что Золушка вряд ли носила очки и, скорее всего, была явно моложе. А девчонке на вид было лет двадцать пять или около того, и, судя по всему, она давно уже не верила в принцев. Я несколько удивленно посмотрел на нее — мне казалось, что заложники должны как-то по-другому вести себя, во всяком случае, не так уверенно. Внезапно она спросила.

— Слушай, Джем, а что у тебя вообще произошло? С чего ты такую дичь вытворяешь?

Я вздрогнул всем телом от неожиданности.

— Ты что, знаешь меня?

— Так, видела… — она неопределенно пожала плечами. — Ты же в «Ярви» любишь зависать.

Я взорвался:

— В каком, на хрен, «Ярви»? Я не был там никогда!

Она не стала спорить, просто понимающе улыбнулась.

— Ну, не был так не был. А случилось-то что у тебя?

Я обреченно махнул рукой.

— Тебе лучше не знать.

Она встала напротив, глядя на меня сверху вниз, и рассудительно возразила.

— Почему? В конце концов, ты у меня дома, сам сказал. Поэтому имею право знать.

Ее спокойный тон действовал на меня магически — мне захотелось рассказать ей все. Но я удержался и только спросил:

— Как тебя зовут?

Она тихо рассмеялась.

— У тебя действительно память отшибло? Ты случайно не с Сидом вчера развлекался? А то один в дурке, другой с пистолетом бегает…

Я почувствовал, что у меня волосы шевелятся на голове. Я мог бы поклясться, что никогда не видел эту девушку, но получалось, что, оказывается, давно с ней знаком. Очевидно, вся гамма эмоций отразилась на моем лице, потому что девчонка перестала смеяться и, внимательно вглядевшись, участливо спросила:

— Ты вообще в порядке?

Я сильно потер лоб и тяжело вздохнул.

— Скорее всего, нет. Я вообще не понимаю, что происходит.

Она открыла форточку, впустив в комнату шум дождя и влажный воздух. Потом села на диван, поставила рядом с собой стеклянную пепельницу и закурила сигарету, выпустив тонкую струю дыма. Я спросил:

— Так все-таки как тебя зовут?

Она чуть наклонила голову набок.

— Кайса.

Что-то щелкнуло в голове, какой-то ускользающе-неуловимый всплеск, тень воспоминания, но тут же все исчезло. Но, по крайней мере, я понял, к кому в тот раз приезжал Сид. Она спросила: