Вредный подарок для миллиардера. Новогодняя история

Эти серые глаза честно пугают. В них нет привычного богатого самодовольства. Там — пустыня после пожара.

— Вы даже не представляете, насколько вы правы, — тихо говорит он.

Мурашки бегут по спине. Не от голоса. От смысла.

Он отворачивается, берёт с полки какую-то папку, вытаскивает лист — стандартную форму подтверждения доставки, которую, оказывается, получил по электронной почте.

— Имя, фамилия, — бурчит. — Ваши данные.

Я быстро подхожу ближе, кладу на стол свой блок, достаю ручку. Пальцы всё ещё холодные, буквы выходят угловатыми.

Он подписывает свою строку чётким, резким росчерком. «Роман Гордеев».

Фамилия теперь уже не просто эхом. Это бетонная плита.

Я на секунду застываю, глядя на подпись.

Вот он, человек из новостей. Чьё имя мама выключала. Чьи решения превратили папин труд в пыль. Чья компания выкачала из людей всё и ушла в горы.

И я стою в его гостиной, в его тепле, в его тишине, с его подписью напротив своей фамилии.

— Что? — спрашивает он, заметив мой взгляд.

— Ничего, — говорю. Усилием воли выкидываю из головы папино лицо. — Просто… почерк приятный.

— Обойдусь, — отвечает он.

Он берёт планшет, нажимает несколько кнопок. Я слышу гудок вызова.

— Да, — говорит он после короткой паузы. — Это Гордеев.

Я машинально делаю шаг назад, но звук в комнате такой, будто я стою рядом с собеседником.

— Я получил ваш «подарок», — произносит он, и в голосе у него появлятся сталь. — И курьера, которого вы так любезно прислали вместе с ним.

У меня внутри всё подскакивает.

Они? Прислали меня?

— Нет, — продолжает он. — Она утверждает, что просто курьер. Но вы же знаете меня, Аркадий. Я не верю в совпадения.

Он смотрит в окно, на белый ад за стеклом.

— Вы нашли меня даже здесь, — тихо говорит. — В горах, посреди бури. Но я не вернусь. И не буду играть в ваши рождественские спектакли.

Я чувствую, как холод пробирается обратно под кожу, невзирая на тепло дома.

Я — не часть никакого спектакля. Я просто хотела премию, чтобы у Серёжки был планшет и новый год.

И вот теперь мужчина, который разрушил наш прошлый Новый год, считает меня чьим-то агентом.

— Да, — добавляет он в трубку. — И ещё…

Пауза.

— Здесь села одна очень настойчивая женщина. Я, похоже, застрял с ней на несколько дней.

Он отключает звонок и поворачивается ко мне.

— Ну что ж, Соколова, — произносит он. — Добро пожаловать в никуда.

— Это я должна сказать, — отвечаю. — Я, похоже, попала в ад. Только вместо котлов — костюмы и инвестиции.

И вместо чёрта — мужчина, на которого моё тело уже реагирует, а разум протестует так громко, что его, кажется, слышно даже сквозь метель.
Сохраняй книгу, чтобы не потерять!

Если любите такие истории, обязательно загляните в книгу «На острове с миллиардером». Она приехала спасать старый отель, а главным препятствием оказался мужчина, который мечтает только об одном — чтобы все оставили его в покое.

Глава 3. Дом, где не любят Новый год

Открываю один глаз — пусто. Второй — тоже.
Никаких маньяков, никаких ёлок, никаких мандаринов. Только незнакомый потолок цвета дорогого молока и ощущение, что меня ночью катали в стиральной машинке.

Я лежу на широкой кровати в гостевой, которую вчера выпросила у миллиардера-ледника, чтобы не умереть на его крыльце. Под головой — идеальная подушка. На теле — не моя куртка, не мой свитер, а…

Я приподнимаюсь на локте.

На мне — огромная мужская рубашка. Белая, хлопковая, мягкая и пахнущая тем же, чем пах дом: деревом, чистотой и чем-то сдержанно-мужским. Мои джинсы и свитер аккуратно сложены на кресле.

Так. Стоп.

Я точно помню, как вчера, дрожа и не попадая пальцами в молнию, пыталась снять промокшие вещи. Помню голос Романа:

«В шкафу — чистое бельё. Переоденьтесь. Ванная — направо».

Я помню, как стеснялась зайти в ванную с чемоданом стирки, как долго стояла под горячим душем, пытаясь отогреться до костей, и как потом на полке нашла стопку сложенных белых рубашек.

Я выбрала одну. Самую простую. И всё равно в ней чувствую себя как в непрошеном признании.

Рубашка до середины бедра, чуть длиннее сзади. Рукава закатаны до локтей, потому что иначе я утону. Ворот незастёгнут на одну пуговицу, слишком тесно. Голые ноги мерзнут по утру, но даже в тёплых носках выглядело бы странно.

Отлично, Ника. Ты — курьер, который в первый же вечер переоделся в рубашку хозяина. Карьера мечты.

Я сажусь на край кровати, ищу глазами телефон. Он на тумбочке, подключён к зарядке. Рядом — записка.

Строгий, чёткий почерк.

«На кухне есть кофе и еда. Домашний телефон на стене, связи с внешним миром всё ещё нет. Дорогу не открыли. Не выходите на улицу. Р.Г.»

Я смотрю на инициалы и фыркаю. До смешного официально.

Снизу доносится едва слышный звук — как будто посуда, вода, шаги. Значит, хозяин дома уже встал. В отличие от меня, он, наверное, проснулся красивым, собранным и без мешков под глазами.

Бросаю быстрый взгляд на себя в зеркало — и морщусь. Волосы встали в шипы, как будто я ночью подзаряжала дом от собственной головы. Глаза чуть припухли, щеки розовые от тепла.

Ладно. Возможно, я смогу компенсировать всё это характером.

Натягиваю свои носки, засовываю ноги в чьи-то (явно не мои) мягкие домашние тапочки — видимо, он оставил — и тихо открываю дверь.

Дом с утра кажется ещё более тихим, чем ночью.

Коридор широкий, светлый, пол тёплый. На стенах — ничего. Ни фотографий, ни картин, только ровные панели. Как будто здесь никто не живёт, а только иногда появляется.

Я иду на запах. Тёплый хлеб, кофе, что-то обжаренное.
Кухня находится в конце коридора, сразу за столовой.

Я заглядываю внутрь — и на секунду забываю, что собиралась быть скромной и невидимой.

Кухня большая, почти как моя квартира. Белые шкафы, тёмная столешница, огромный остров посередине. У окна — маленький столик и два стула. На плите что-то булькает в кастрюле. Кофемашина размером с космический корабль мирно гудит, наполняя чашку густой, как нефть, жидкостью.

У этого всего спиной ко мне стоит Роман.

Тёмные домашние штаны, серый свитер вместо чёрного, волосы чуть растрёпаны. Он в этот момент как раз тянется за чем-то на верхней полке, и свитер поднимается, открывая полоску голой кожи над поясом.

Я автоматически отворачиваюсь, пока мозг в панике не начал комментировать то, что увидел.

Тело, веди себя прилично. Мы тут по делу.

— Доброе утро, — говорю я, стараясь звучать бодро и без признаков ночных инсинуаций с рубашкой.

Он оборачивается.

Взгляд автоматически скользит по моему лицу, затем — чуть ниже. Останавливается на рубашке. На секунду в серых глазах появляется что-то вроде… сбоя.

Я вижу, как он замечает: чужая рубашка на чужой девушке, подол выше, чем принято, голые ноги, чужие тапочки. И как у него на долю секунды сбивается дыхание.

Если бы я не смотрела так внимательно, не заметила бы. Но я смотрю.

Потом всё возвращается на место. Лицо — ледяное, голос — сухой.

— Нашли, — только и говорит он. — Вещи в шкафу были для гостей.

— Для очень высоких гостей, — замечаю я, опуская взгляд на себя. — Я в этой штуке, как в палатке.

— Альтернатива была простудиться, — пожимает плечами он. — Кофе будете?

— Это вопрос? — фыркаю. — После ночи в горном аду? Конечно.

Он наливает кофе в большую кружку, протягивает мне. Я подхожу ближе, и наши пальцы на секунду встречаются на ручке.

Опять.

Опять этот легкий электрический удар, будто статика.
Опять моё сердце решает сыграть бубном.

Я делаю вид, что ничего не чувствую.

— Спасибо, — беру кружку, делаю глоток. Напиток обжигает язык и одновременно возвращает меня в жизнь. — О боже. Это не растворимый?

— Удивительно, но нет, — сухо отвечает он. — Мир богаче, чем вам кажется.

— Уже богаче, — соглашаюсь. — Вчера я думала, что самое лучшее в мире — это батарея и сухие носки. Сегодня — этот кофе.

Он чуть склоняет голову, будто не ожидал комплимента кофе, а не ему самому.

На столе я замечаю тарелку с омлетом и поджаренным хлебом.

— Это… тоже для гостей? — интересуюсь.

— Это для меня, — отвечает он. Пауза. — Но можете взять.

— Великодушие зашкаливает, — отмечаю. — Я привыкла завтракать булкой всухомятку по дороге, так что для меня любой омлет — как ресторан.

Я беру один кусочек, делаю маленький аккуратный укус и чувствую, как желудок начинает аплодировать.

Мы едим молча. Точнее, я ем и делаю вид, что молчу, а в голове у меня скачут мысли, как новогодние шарики.

Дом без единого намёка на праздник.
Мужчина, который готовит себе омлет сам, хотя мог бы заказать шеф-повара.
Метель, отрезавшая нас от мира.

И логотип на коробке, который до сих пор зудит где-то в затылке.

— Вы давно тут живёте? — спрашиваю я, чтобы заполнить тишину и заодно выманить хоть какие-то детали.

Он смотрит в окно. За стеклом — белая стена снега.

— Достаточно, — отвечает.

Спасибо, капитан конкретность.

— И вам не одиноко? — не отстаю. — В таком… холёном убежище?

— Мне здесь удобно, — исправляет он. — Удобство — недооценённое ощущение.

— Да, — киваю. — Когда не надо думать, хватит ли денег на отопление — очень удобное.

Он бросает на меня взгляд — быстрый, острый.

— Я вчера вас обидел? — вдруг спрашивает.

Я чуть не давлюсь омлетом.

— В каком из пунктов? — уточняю. — Когда сказал, что я сама виновата, что поехала? Или когда предложил умереть не на вашей территории?

В глазах на секунду вспыхивает что-то похожее на… смущение? Нет, мне показалось.

— Я констатировал факты, — говорит он.

— Ага, — хмыкаю. — У вас, похоже, хроническая аллергия на сочувствие.

— У меня хроническая аллергия на глупость, — поправляет он.

Я улыбаюсь. Острыми краями.

— Тогда неудивительно, что вы живёте один, — бросаю.

Мы смотрим друг на друга поверх кружек. Спарринг утром, зарядка для души.

Где-то в глубине дома тихо щёлкает, словно включился какой-то прибор. Я делаю вид, что не заметила.

— Вам не холодно? — неожиданно спрашивает он, переводя взгляд на мои голые ноги.

Вопрос такой, как будто он сам только что заметил.

Я опускаю взгляд. Подол рубашки, колени, голые икры, его тапочки. Образ, который вряд ли вписывается в его идеальные графики.

— Чуть, — признаю. — Но я не буду жаловаться. Иначе вы решите, что я хочу вторую рубашку.

— У меня есть пледы, — сухо сообщает он. — И тёплые штаны.

Пауза, в которой мы оба представляем меня в его тёплых штанах. Я — со смехом. Он — с той самой микрозадержкой дыхания.

— Я справлюсь, — отмахиваюсь. — Мои ноги видели и хуже.

Я отставляю кружку и встаю.

— Можно я… немного посмотрю дом? — спрашиваю. — Мне же всё равно здесь торчать до утра. Интересно же, как живут люди, у которых не падает штукатурка.

Он чуть напрягается.

— Это не экскурсионный объект, — отвечает. — Но если вы не лезете в закрытые двери, я, возможно, смогу это пережить.

— Ключевое слово «попробую», — поправляю. — Я не обещаю.

Я выхожу из кухни с кружкой в руках и начинаю осмотр. Не то чтобы мне действительно интересно, какие у него стулья, но любопытство — это мой встроенный двигатель.

Гостиная с камином, который всё ещё выключен, выглядит днём ещё более странно. Большой диван, стол, огромный телевизор, полки с книгами. Всё аккуратно, ровно, идеально.
Но — ни одной фотографии. Ни одной открытки. Ни одного детского рисунка, случайно оставленного магнитиком на стене.

У нас дома каждая свободная поверхность — музей нашей жизни. Здесь — выставочный зал.

Я заглядываю в одну комнату — там, судя по всему, кабинет. Большой стол, кресло, два монитора, полки с папками. В углу — тренажёр. На стене — плакаты с графиками и цифрами.

Я сворачиваю дальше.

В одной из ниш замечаю что-то, что выбивается из общего стиля. Книжная полка и на ней — не папки и не классика, а журналы. Толстые глянцевые. На одном обложка в рамке.

Я делаю шаг ближе.

На обложке — мужчина в тёмном костюме. Взгляд — чуть в сторону, лёгкая тень улыбки, уверенность на максимуме. Подпись: «Роман Гордеев: человек, который меняет правила игры».
И крупно — логотип той самой компании.

Гордеев.
Гордеев Кэпитал.
Тот самый «умный человек в дорогом костюме», о котором говорили все новости.

Мир на секунду словно чуть качнулся.

Я не сразу понимаю, что это он. Один и тот же человек. Тот, кого мама выключала, не желая слышать ни слова. Тот, из-за чьих решений папа остался без работы. Чьё имя писали в заголовках, когда говорили «обвал», «кризис», «люди в отчаянии».

Я чувствую, как холод не от снега, а изнутри поднимается по позвоночнику.

Конечно, я знала, что богатый дом в горах — это не просто «какой-то Роман». Но я старалась не думать. Теперь имя и лицо встают передо мной во весь рост.

— Нашли мой… памятник? — тихий голос звучит у меня за спиной.

Я вздрагиваю. Оглядываюсь.

Роман стоит в дверном проёме, опершись плечом о косяк. Руки скрещены на груди. Взгляд цепкий.

Я нервно усмехаюсь.

— Я думала, у вас тут вообще нет фотографий, — говорю. — Оказалось, вы прячете их между деловыми папками.

Показывает хорошую самооценку.

— Это не я повесил, — отвечает он. — Это подарок от коллег. Я просто забываю его выбросить.

— Странно, — замечаю. — Обычно люди вешают свои обложки на самое видное место. Чтобы каждый гость понимал, с кем имеет дело.

— Я не люблю, когда гости понимают, с кем имеют дело, — холодно говорит он. — Это портит вечер.

— Тогда вам очень повезло, — улыбаюсь. — Я курьер. Я и так не должна понимать ничего.

Мы смотрим друг на друга.

У меня в голове шумит, как в раковине: «Гордеев. Папа. Новости. Инфаркт. Мама, выключающая телевизор».
Я чувствую, как в груди поднимается волна злости. На него. На логотип. На несправедливость. На то, что я стою в его доме в его рубашке и пью его кофе.

Но я делаю вдох.
И глотаю всё обратно.

Премия.
Мама.
Серёжка с его списком желаний.

Я не могу сейчас устроить сцену на тему «вы разрушили мою жизнь». Не здесь, не в горах, не в доме, где у него на стороне всё: метель, стены, деньги.

Пока нет.

— Значит, вы тот самый, — говорю чуть тише. — Который меняет правила игры.

В голос всё равно проскальзывает что-то острое.

Он не отводит взгляд.

— Значит, вы смотрите телевизор, — парирует. — Или читаете интернет.

— Я смотрю цену коммуналки, — говорю. — А вот телевизор мама давно выключает, как только появляется ваше лицо.

Тишина становится плотнее.

Он поворачивает голову, рассматривает обложку — себя-прошлого — так, будто смотрит на чужого.

— Мудрая женщина, — произносит спокойно. — Я бы тоже выключил.

И почему-то именно от этой фразы мне становится ещё хуже.

Я отворачиваюсь первой.

— У вас пусто, — говорю, чтобы сменить тему. — Ни одной гирлянды, ни одной ёлки. Это преступление против Нового года.

— Новый год ничего не сделал, чтобы заслужить здесь место, — отвечает он.

— Ого, — фыркаю. — Это он вас обидел, да? Елкой по голове ударил? Забыл поздравить?

— Он… — он на мгновение замолкает, словно выбирая слова. — Он однажды показал, что все «желания под бой курантов» — это просто смешная иллюзия. Мне хватило.

В его голосе впервые слышится не просто холод, а трещина. Как будто где-то внутри лёд давно уже ломался, но он умеет это прятать.

Мне вдруг становится очень интересно: какой именно Новый год ему всё испортил.
Настолько, что он спрятался в горах и выключил праздник.

— Тогда мы в тупике, — вздыхаю. — Я люблю Новый год, а вы его ненавидите. Я курьер чудес, а вы разрушитель мечтаний.

Совместимость — ноль процентов.

— К счастью, нам не нужно проверять совместимость, — сухо отвечает он. — Нам нужно всего лишь пережить несколько дней в одном доме, пока буря не устанет.

Он говорит «несколько дней» так, будто это годы каторги.

Я вскидываю голову.

— Несколько дней? — повторяю. — В смысле… больше суток?

— Трассу не откроют ни сегодня, ни завтра, — спокойно сообщает он. — Вы же хотели ясности.

У меня внутри всё сжимается.

Дни.
Мама. Серёжа. Их мандарины. Мой начальник. Премия.

И я — в доме человека, который разрушил наш прошлый Новый год, запертая с ним в горной крепости.

— Ну что ж, — медленно говорю я. — Тогда вам точно нужна ёлка.

— Что? — он моргает.

— Ёлка, — повторяю. — И гирлянды. И, возможно, мишура на этот ваш героический плакат.

— Ни за что, — отрезает он. — В моём доме не будет мишуры.

— В вашем доме уже есть курьер, — напоминаю. — Так что хуже не станет.

Я разворачиваюсь, направляясь обратно в гостевую, где оставила рюкзак.

За спиной чувствую его взгляд. Тяжёлый, внимательный.
Тот, от которого кожа помнит каждое касание.

Дом, где не любят Новый год, встретился с девушкой, которая в Новый год верит слишком упрямо.

А ещё — с её очень вредным планом: пережить здесь не только бурю, но и его.
Сохраняй книгу, чтобы не потерять!
Если вам мало вредных мужчин—вам в мой цикл. Законченная книга "Невидимка для Босса", где герионя с легкой руки тетушки притворяется ассистенткой властного бизнесмена, пока он влюбляется в нее в реальной жизни.

Генеральная уборка для генерального -- подписка, книга про историю уборщицы, которая застревает на одном этаже с генеральным во время грозы и рассказывает ему, что не так с его компанией (она не знает, что он генеральный)

Читайте и комментируйте!

Глава 4. Новогодняя сделка

После его «в моём доме не будет мишуры» я ухожу из гостиной с максимально невинным лицом.

Не будет, говоришь?
Посмотрим, Роман Сергеевич.

В гостевой тихо. Слишком тихо для мозга, который уже разогнали до красной зоны.

Я закрываю за собой дверь, плюхаюсь на пол и подтаскиваю к себе рюкзак. Расстёгиваю молнию.

Сменные носки. Зарядка. Блокнот. Пара карандашей. И моя маленькая радость — дешевая, тонкая гирлянда, свернутая в круг.

Я вытаскиваю её, держу за провод, и на секунду становится легче.
Как будто кусочек дома.

Телефон вибрирует тут же.

На экране мама:

«Никусь, как ты там? Снег у нас тоже идёт, Серёжа сделал первого снеговика. Ждём тебя к ёлке ❤️»

В груди что-то перехватывает.

«Я ок. Снег по шею, но я крепкая. Люблю вас. Не ложитесь без меня»— печатаю.

Почти сразу сверху выскакивает другое уведомление — и вот от него уже холодеет совсем по-другому.

Николай Петрович.

«Ника, мне писали из офиса заказчика. Говорят, клиент в бешенстве, что его тревожили.
Если он подаст жалобу — нам прилетит.
Нужно, чтобы он подтвердил, что ВСЁ ОК и он ДОВОЛЕН.
Идеально — фото/видео.
От этого зависит твоя премия. И… не только премия».

Я несколько секунд просто смотрю на экран.

«И не только премия» — это по-нашему, по-человечески: «подумаем, нужна ли нам такая проблемная курьерша».

Я закусываю губу до боли.

Отлично. Застряла в горах с человеком, который обрушил жизнь моей семье, и теперь от него ещё и зависит, будет ли у нас Новый год.

Внутри тихо щёлкает. Падает какой-то последний стопор.

Я засовываю гирлянду обратно в рюкзак.
Сейчас не до мятежей против дизайна.

Хватаю телефон и выхожу из комнаты.

Романа я нахожу в кабинете.

Большой стол, два монитора, полки, папки, графики. Светлый день за окном, который почти не пробивается сквозь снежную кашу. И он — в кресле, полубоком к экрану, в тёмном свитере. Сосредоточенный. Собранный.

Человек, который привык решать судьбы цифрами.

Я стучу по дверному косяку костяшками пальцев:

— Можно?

— Вы уже зашли, — не отрывая взгляда от монитора, отвечает он.

— Это был жест вежливости, — поясняю. — Вдруг вы заняты изгнанием очередного курьера.

Он всё-таки переводи́т взгляд.
Серый, колючий.

— У вас что-то случилось, Соколова? — сухо спрашивает. — Или вы просто решили, что я мало слышал ваш голос.

— Случилось, — я подхожу ближе и кладу телефон на край стола. — Как ни странно, опять из-за вас.

Одна бровь чуть приподнимается.

— Слушаю, — коротко говорит он.

Я открываю переписку и разворачиваю экран к нему.

— Ваши люди связались с моими, — резюмирую. — Мои, естественно, решили, что проще слить курьершу, чем признать, что у богатого клиента отдельное мнение. Теперь от вашего «доволен/недоволен» зависит моя премия. И, возможно, работа.

Он бросает взгляд на текст. Потом — на меня.

— Я не просил никого угрожать вашей работе, — ровно произносит.

— А мне так легче? — фыркаю. — «Успокойтесь, Ника, это всего лишь стихийное бедствие, просто кто-то сверху нажал не ту кнопку»?

Он сцепляет пальцы в замок.

— И что вы хотите от меня? — спрашивает. — Чтобы я позвонил вашему начальнику и снизошёл до объяснений?

— Я хочу, чтобы вы услышали до конца, — отвечаю. — Минуту. Потом можете выставить меня за дверь. Если, конечно, сможете.

Он на секунду закрывает глаза. Открывает.

— У вас сорок пять секунд, — сообщает. — Я щедрый.

— Мне достаточно тридцати, — огрызаюсь. — Вам нужно, чтобы ваши бывшие коллеги от вас отстали. Они уже слишком глубоко засунули нос в ваши горы. Мне нужно, чтобы они отстали от меня. Мы можем помочь друг другу.

Его взгляд чуть меняется — становится внимательнее.

— Продолжайте, — коротко кивает он.

— С вашей стороны всё просто, — говорю. — Пока мы тут заперты, вы делаете вид, что не сидите один посреди метели, а проводите время… не знаю, как это называется в вашем мире — с девушкой, с близким человеком.

Я выдерживаю паузу.

— То есть со мной.

Он молчит.

Если бы тишину можно было трогать руками, она бы сейчас резала ладони.

— Ваш совет директоров волнуют не только цифры, — продолжаю. — Им важно, чтобы картинка с вашим лицом выглядела безопасно для инвесторов. Не «отшельник в горах», а «успешный мужчина, который сам контролирует свою жизнь, окружение и даже праздники». Вы получаете эту картинку.

Я делаю вдох.

— Я, в кадре, играю вашу… девушку. Выставляем пару фото/созвонов так, как вам нужно. Они в восторге, вы — свободны. Взамен вы решаете мой вопрос. Сегодня. Здесь. По спикерфону.

Он смотрит на меня так, будто проверяет на прочность.

— Вы предлагаете мне использовать вас как живой реквизит, — спокойно подытоживает он.

— Я предлагаю сделку, — отвечаю. — В которой оба получают, что хотят.

— А что вы хотите, Соколова? — его голос чуть меняется. — Только премию? Или ещё и моральную компенсацию за всё, что вы решили на меня повесить?

Горло перехватывает.
Он не знает деталей. Но достаточно умён, чтобы чувствовать под текстом что-то ещё.