Зов Зоны: Цена Смерти

— Куда идёшь? — спросил Скар.

— На север. Там говорят, новая аномалия открылась. «Стеклянный лес». Всё, что туда попадает, превращается в кристаллы. Красиво, но смертельно. Хочу посмотреть, пока не закрыли. — Она усмехнулась. — Я всегда любила красивое. И смертельное. Они почему-то часто идут вместе. В Зоне — точно.

— Будь осторожна, — сказал Скар.

— Я всегда осторожна, — ответила Багряница. — Это ты не будь дураком. «Сердце» — не игрушка. Оно выбирает и не отпускает. Я видела тех, кого оно выбирало. Они не уходили. Они оставались там, в бункере. Навсегда.

Она повернулась и пошла в сторону леса, не оглядываясь. Снег быстро скрыл её следы — сначала глубокие, чёткие, потом затянутые позёмкой, потом и вовсе исчезнувшие, как будто её и не было. Ворон каркнул над головой — тот самый, которого Скар заметил ещё на перроне, или другой, не важно. Вороны в Зоне были везде. Они помнили всё.

— Кто это? — спросила Чайка, когда фигура исчезла за деревьями.

— Старая знакомая, — ответил Скар. — Одна из первых сталкеров. Ходила в Зону ещё в девяносто седьмом, когда о ней никто не знал за пределами Кордона. Когда Зона была по-настоящему дикой — без карт, без схронов, без правил. Теряла группу, теряла себя, но выживала. Всегда.

— Почему она одна?

— Потому что всех, кто шёл с ней, Зона забрала. — Скар поправил лямку рюкзака. — Идём. До Кордона ещё полтора часа. Если повезёт — застанем Сидоровича до обеда.

Лес начался через час. Сосны, берёзы, осины — старые, корявые, с ветвями, похожими на руки, скрюченные непосильной работой, на пальцы старика с артритом. Снег здесь был глубже — нетронутый, с редкими старыми следами зверей. Скар сразу заметил следы псевдопса — крупные, пятипалые, с длинными когтистыми отпечатками, которые глубоко вонзались в снег, оставляя рваные края. Следы уходили в лес, пересекали дорогу и терялись в чаще. Скар присел, провёл пальцем по краю отпечатка, не касаясь самого углубления. Снег вокруг был жёлтым — моча зверя, метка территории.

— Псевдопёс, — сказал он Чайке. — Одиночка. Крупный самец. Судя по глубине отпечатков и ширине шага — килограммов под семьдесят. Может, и все восемьдесят. Старый, опытный — следы не петляют, идут прямо, уверенно. Такой не боится ничего.

— Если повезёт — не вернётся, — закончила за него Чайка.

— Если не повезёт — стреляем в упор. В голову или в грудь. Из автомата — очередью, из обреза — картечью. В голову — обязательно. Иначе не упадёт.

Скар снял автомат с предохранителя — сухой короткий щелчок — и пошёл дальше. Чайка следом, держа обрез наперевес, стволом чуть в сторону, чтобы при резком движении не зацепить ветки. Лес молчал. Даже ветра не было — только тишина, ватная, давящая, от которой звон в собственных ушах казался громким, как сирена, как вой пожарной машины за углом. Снег под ногами не скрипел — он был старым, слежавшимся, и при каждом шаге издавал глухой хлюпающий звук, похожий на чавканье болотной жижи. Скар ненавидел этот звук. В Афгане, когда они ходили в горы, снег был другим — сухим, рассыпчатым, как песок в пустыне Сахара, который не слеживается, не скрипит, не хлюпает. При правильной постановке ноги можно было двигаться почти бесшумно. Здесь снег не прощал ошибок. Каждый шаг был как выстрел.

Ветка хрустнула слева, метрах в двадцати. Скар замер, поднял кулак — сигнал «стой». Чайка замерла за его спиной, даже дышать перестала. Он повернул голову, прислушался, напрягая слух до боли в ушах, до звона, до ощущения, что барабанные перепонки вот-вот лопнут.

Кролик. Беляк. Зимой они белые, сливаются со снегом, но движения выдают — слишком резкие, слишком хаотичные. Он услышал, как зверёк шуршит в сугробе, ищет прошлогоднюю траву, замерзающие стебли, которые ещё не сгнили. Опасности нет. Скар опустил кулак, и они двинулись дальше.

Кордон показался из-за деревьев неожиданно. Сначала Скар увидел дым — сизый, едкий, поднимающийся из-за колючей проволоки тонкими вертикальными струйками. Дым поднимался вверх, смешивался с облаками и терялся в серой предрассветной дымке, становясь частью того самого серого пятна на востоке, которое называлось рассветом. Потом уловил запах жареного мяса — такого, которого не чувствовал уже несколько дней, с того самого обеда в Москве перед отъездом, когда они с Чайкой сидели в дешёвой столовой на Курском вокзале и ели пересоленный плов с жирной бараниной. Желудок скрутило — громко, требовательно, с влажным бульканьем, так, что Чайка обернулась и подняла бровь, улыбнувшись.

— Потерпи, — буркнул Скар. — Скоро будем на месте.

Кордон был не лагерем в привычном смысле этого слова — не палаточным городком с ровными рядами и центральной площадью. Это было стойбище — десятки палаток, вагончиков, навесов, сколоченных из чего попало: цинковых листов, старых дверей, кусков брезента, автомобильных покрышек, разрезанных и натянутых на каркас из арматуры. Всё это лепилось друг к другу, как стая больных замёрзших зверей, которые сбились в кучу, чтобы согреться, и теперь торчали во все стороны острыми углами, ржавыми трубами, обрывками проводов. В дальнем конце, у бетонной стены (остаток какого-то довоенного строения, возможно, склада или гаража), стоял вагончик Сидоровича — единственное капитальное строение во всём лагере. Железный, крашеный зелёной краской, которая облупилась и облезла, как кожа после солнечного ожога. С двумя зарешёченными окнами и железной дверью, на которой кто-то маркером нарисовал череп с костями и подписал: «Не влезай — убьёт».

Скар и Чайка подошли к воротам. Охранник — тот самый, с нашивкой «Нейтрал» на левом рукаве и автоматом «Вал» на груди, с глушителем и коробчатым магазином, — сидел на перевёрнутом ящике, чистил нож точильным камнем. Точильный камень был старым, истёртым до полумесяца — от него осталась только тонкая серповидная пластина, которую держали на коленях, боясь сломать. Нож — охотничьим, с широким тяжёлым лезвием (дамасская сталь, если верить клейму) и рукояткой из карельской берёзы, потемневшей от масла и пота. Охранник заметил их издалека — прищурился, поднял голову, отложил нож в сторону. Сунул точильный камень в карман, поднялся с ящика.

— Живые, — сказал он, когда Скар подошёл на расстояние слышимости. Без удивления. Без радости. Констатация факта. Как «снег белый» или «водка горькая». — А я уж думал, Сидорович зря в тебя вбухал. Думал, не вернёшься.

— Живые, — ответил Скар. Перешагнул через колючую проволоку — пригнулся, чтобы не зацепить куртку (проволока была старой, ржавой, но зубастой, как акула), и пропустил Чайку следом.

— Сидорович на месте?

— А куда он денется. — Охранник сплюнул сквозь зубы — чёрную вязкую слюну, которую копили дёсны с утра. — Сидит в своей конуре, курит, воняет на весь лагерь. Только вчера ругался, что ты долго. Говорил, если к вечеру не объявишься — вычеркнет тебя из списка должников и продаст твой долг коллекторам. Есть, говорит, и в Зоне коллекторы — из бывших «долговцев». Которые в Зону пришли не артефакты искать, а людей прессовать.

— Не вычеркнет, — усмехнулся Скар, похлопав себя по карману, где лежала карта с долговой распиской Сидоровича. — Долги не прощает. Это его бизнес. — Он огляделся.

Кордон жил своей привычной размеренной жизнью. Слева, у костра, сидели трое «ветеранов» — старые сталкеры, которые ходили в Зону ещё до Выжигателя, в те времена, когда ЧАЭС ещё дымилась, а мутанты были редкостью, а не обычным делом. Они курили, молчали, смотрели на огонь. У одного на лице был шрам — от виска до подбородка, как у Скара, только с другой стороны, белый, келоидный, блестящий в свете костра. Он перехватил взгляд Скара, кивнул — без улыбки, но без враждебности. Скар кивнул в ответ. Они понимали друг друга без слов. Ветераны. Те, кто выжил. Те, кто потерял. Те, кто всё ещё здесь.

Справа, у палатки с надписью «Бартер» (выведено красной краской из баллончика, криво, но разборчиво), толпились «новички» — зелёные, шумные, полные надежды на быструю наживу. Они спорили о цене на артефакты, показывали друг другу потрёпанные карты (купленные у Сидоровича за полцены, но с пометками, которые ничего не значили) и хвастались трофеями, которых у большинства ещё не было. Один из них — молодой парень в новеньком камуфляже (купленном в военторге за полторы тысячи, ещё пахнущем краской и магазинной пылью), с чистой не ношеной разгрузкой — увидел Скара и замер.

— Это тот самый Скар? — спросил он у соседа, не скрывая голоса. В голосе был трепет — смесь уважения и страха, как перед живой легендой.

— Тот самый, — ответил сосед, коренастый мужик с густой чёрной бородой, в которой запутались крошки табака. — Не смотри на него так. Он не любит, когда пялятся. И руки на автомат не клади. Он это воспринимает как угрозу.

Скар прошёл мимо, не оборачиваясь.

— Откуда они тебя знают? — спросила Чайка.

— Сидорович рассказал, — ответил Скар. — Или слухи. В Зоне слухи распространяются быстрее, чем радиация. И дальше.

Они прошли мимо картёжников — трёх заросших хмурых мужиков в потрёпанных куртках, которые сидели на пустых ящиках, прижавшись спинами к стене. Те замерли с картами в руках, проводили Скара и Чайку взглядами — без интереса, без уважения, просто отметили, что мимо прошли люди. Не угроза, не добыча, не свои. Просто люди. Один из них — низкорослый, с кривым носом (сломан как минимум дважды) и татуировкой «СВОБОДА» на шее, выколотой синими чернилами, уже расплывшейся от времени, — бросил на Чайку короткий цепкий взгляд. Не похотливый — оценивающий. Таким взглядом смотрят на потенциальную угрозу, на противника, которого надо запомнить на случай, если придётся встретиться в тёмном переулке. Чайка заметила, ответила тем же.

— Кто это? — спросила она, когда они отошли.

— «Свободовец», — ответил Скар. — Штопор. Был в Зоне три ходки, потом сорвался — надышался пси-излучением в подземельях под Красным. Теперь не ходит, сидит на Кордоне, играет в карты и пьёт. Опасный только вблизи. Если полезет — стреляй сразу. Не раздумывай. Он быстрее, чем кажется.

Они прошли мимо повара — толстого, вислого, давно немытого мужика в засаленном фартуке, который был когда-то белым, а теперь стал серым, с тёмными пятнами на животе. Тот помешивал кашу в закопчённом котелке деревянной обгоревшей ложкой. Каша пахла луком, перцем и чем-то подгоревшим — но всё равно аппетитно, по-домашнему, так, что у Скара снова скрутило желудок. Повар поднял голову, узнал Скара.

— Скар! — крикнул он. — Заходи вечером, я тебе борща оставлю. С мясом, настоящего. Не как в той столовке на Курском. С домашним мясом, с чесноком, со сметаной. По бабушкиному рецепту.

— Спасибо, Костя, — ответил Скар. — Если вернусь.

— Вернёшься, — уверенно сказал повар. — Ты всегда возвращаешься. Зона тебя не держит. Ты для неё не еда. Ты для неё — гость. А гостей не едят. По крайней мере, сразу.

Они пошли дальше. Мимо палатки, где кто-то играл на старой расстроенной гитаре — струны дребезжали, звенели не в унисон, лады не попадали в ноты, но мелодия была узнаваемой. «Группа крови» на выдохе, сбивчиво, с долгими паузами между куплетами, как будто гитарист учился играть заново. Мимо бочки, в которой жгли мусор (обрывки тряпья, картонные коробки, пластиковые бутылки), и запах горелого пластика смешивался с запахом свежего снега, создавая тот особенный, ни с чем не сравнимый «аромат Кордона», который Скар знал лучше, чем запах собственной крови. Мимо группы «долговцев» — трое в тяжёлой чёрной броне (бронежилеты шестого класса защиты, с кевларовыми вставками и титановыми пластинами), с нашивками в виде волчьей головы, оскалившей пасть. Они бросили на Скара короткие оценивающие взгляды — профессионалы, оценивающие потенциального противника или союзника, — но ничего не сказали. «Долг» и независимые сталкеры не враждовали, но и не дружили. Каждый сам за себя. Закон Зоны.

Сталкеры провожали их взглядами — некоторые с уважением, некоторые с любопытством, некоторые с равнодушием. В Зоне привыкли к возвращениям. И к невозвращениям. Здесь не удивляются, когда кто-то уходит и не возвращается. Удивляются, когда возвращается.

Вагончик Сидоровича стоял в дальнем конце Кордона, прижавшись спиной к бетонному забору. Стены его были обшиты старыми проржавевшими листами жести, которые гремели при малейшем ветре, как кости скелета в шкафу. Крыша была покрыта слоем снега, который никто не счищал — за зиму он спрессовался, превратился в ледяную корку, и теперь блестел на солнце, как зеркало. Дверь была ржавой, петли — проржавевшими насквозь, и при каждом открытии издавали такой звук, будто кто-то пытался пытать кошку.

Скар толкнул дверь — та подалась с противным протяжным скрипом, от которого заныли зубы. Внутри было жарко, тесно и накурено до синевы. Дым от дешёвых сигарет висел в воздухе плотными сизыми клубами, медленно кружился под потолком, оседал на стенах, на одежде, на коже, делая всё вокруг липким и маслянистым на ощупь. Печка-буржуйка в углу раскалилась докрасна — маленькая, чугунная, с выгнутой чёрной трубой, уходящей в потолок. В щелях печки проступали оранжевые злые сполохи пламени, и воздух вокруг неё дрожал, как над асфальтом в летнюю жару.

Сидорович сидел за столом — на том же месте, в той же позе, в тех же очках с толстой роговой оправой, которые сидели на его носу криво, сползая к правому виску. Только седины прибавилось — виски стали совсем белыми, как первый снег, а борода — серебряной, иссиня-белой, как у деда Мороза на новогодней открытке. И лицо стало более землистым, больным, будто он спал не больше двух часов за последние дни и питался одним кофе и сигаретами.

Перед ним на столе — рюмка (гранёная, советская, с отколотым краем), наполовину пустая бутылка «Nemiroff» (уже начатая, видимо, не первая за сегодня), тарелка с чёрной засохшей икрой (края заветрились, почернели) и кусок чёрного бездрожжевого хлеба, от которого уже отрезали несколько ломтей. И ещё — старая потрёпанная фотография. Скар заметил её сразу, как только глаза привыкли к полумраку.

На фото — трое мужчин в военной форме, с автоматами, на фоне БТРа. Сам Сидорович, молодой, без седины, без очков, с коротким ефрейторским ёжиком на голове и здоровым румянцем на щеках. Рядом — Скар, ещё без шрама на лице, без седых волос, без той вечной усталости в глазах, которая появилась позже. И третий — которого Скар не узнал. Высокий, жилистый, с жёстким колючим взглядом, с нашивкой десантника на рукаве. Незнакомец стоял чуть позади, положив руки на плечи обоим, и улыбался — широко, открыто, без той маски, которую Скар привык видеть на лицах людей Зоны. Улыбался так, как улыбаются люди, которые ещё не знают, что их ждёт. Которые ещё не потеряли.

Сидорович быстро убрал фотографию в ящик стола, когда заметил взгляд Скара.

— Кто это? — спросил Скар, не садясь. Голос был жёстче, чем он хотел.

— Никто, — ответил Сидорович. — Прошлое.

— У меня с тобой не было прошлого, кроме сделок, — сказал Скар. — Кто третий?

Сидорович молчал долго. Достал сигарету — «Парламент», в тонкой зелёной пачке, — закурил от зажигалки, которая была у него в руке уже наготове. Руки его слегка дрожали. Не от холода — в вагончике было жарко, градусов под тридцать. От чего-то другого. От памяти. От вины. От того, что он не хотел вспоминать.

— Мой брат, — сказал он наконец. — Погиб в Зоне. В девяносто седьмом.

— Как? — спросил Скар.

— Аномалия. «Мясорубка», — ответил Сидорович. — Только появилась тогда, новых карт не было. Никто не знал, где она прячется, как выглядит, как её обойти. Шагнул не туда. Пройдя через неё, он даже не закричал. Просто... перестал быть. Как будто его вырезали из реальности ножницами.

Он выпустил дым в потолок. Очки блеснули — Скар не видел его глаз, но знал, что они покраснели.

— Я после этого завязал с ходками, — продолжал Сидорович. — Открыл лавку. Стал торговать. Думал, что смогу забыть. Не смог.

— Ты скучаешь по нему? — спросила Чайка.

— Каждый день, — ответил Сидорович. — Но кто о нём вспомнит, кроме меня? Никто. В Зоне быстро забывают мёртвых. У них нет могил, нет памятников, нет имён. Только отпечатки в пепле.

— Не все, — сказал Скар.

— Ты — не все, — усмехнулся Сидорович. — Ты — другой. Садись, Скар. Не стой в дверях, как на параде. Закрой дверь, холод напускаешь. У меня и так дрова кончаются.

Скар сел на табуретку, не спросив разрешения. Табуретка жалобно скрипнула под его весом — старый рассохшийся стул, который помнил ещё первых сталкеров, ещё те времена, когда Кордон был просто полем с колючей проволокой, а не лагерем. Чайка осталась стоять у входа, прислонившись спиной к холодной железной стене. Обрез она положила на колени, руки — на ствол. Поза отдыха, но готовности. В любой момент вскинуть и стрелять.

— С деньгами? — спросил Сидорович, кивнув на рюкзак Скара.

— Не с деньгами, — ответил Скар. — С вопросами.

Сидорович усмехнулся — сухо, безрадостно.

— Вопросы денег стоят, Скар. Ты же знаешь. Я бизнесмен, а не благотворитель. У меня семью кормить не надо, но курить хочется каждый день. И печку топить надо. И патроны покупать. Всё это стоит денег.

Скар достал из кармана горсть артефактов-мелких. Три «плесени» — зелёные, липкие на вид, покрытые мелкими гноящимися пузырьками, которые лопались при прикосновении, оставляя на пальцах маслянистый след. Два «пальца» — чёрных, острых, похожих на когти огромной доисторической птицы, на зубы птеродактиля. Один разбитый «кристалл» — прозрачный, но в глубоких трещинах, тускло мерцающий, как старый хрусталь, который вот-вот рассыплется. Выложил на стол.

— За ответы, — сказал он.

Сидорович взял «кристалл», поднёс к глазам, покрутил, рассматривая трещины на свету, который пробивался через грязное окно. Артефакт замерцал — тускло, синим, ультрамариновым светом, красиво, холодно, смертельно. Потом положил обратно, брезгливо отодвинул «плесень» пальцем — они оставили на столе зелёные маслянистые разводы.

— «Плесень» брать не буду, — сказал он. — Некому продавать. Все, кто брал «плесень», или умерли, или ушли из Зоны. Бери «пальцы» и «кристалл». Задавай свои вопросы.

— Где «Сердце»? — спросил Скар. — Настоящее. Не то, что показывают новичкам на экскурсиях по подземельям. Не то, о котором рассказывают легенды у костра, перевирая детали и приукрашивая смерть. А то, которое создали учёные в тысяча девятьсот восемьдесят шестом. В лаборатории под четвёртым блоком.

Сидорович медленно затянулся, выпустил дым в потолок. Задержал дыхание на секунду, потом выдохнул. Очки блеснули.

— Зачем тебе? — спросил он.

— Колян мёртв, — сказал Скар. — Но долг остался. Я обещал ему «Сердце» — я найду.

— Колян мёртв, — повторил Сидорович. — Говорят, ты сам был в том бункере. Сам видел, как его обломками придавило. Как он кричал, звал на помощь. И ты ушёл.

Скар промолчал.

— Не помог.

— Не смог, — ответил Скар тихо. — Обломки весили тонны. Если бы я остался — мы бы умерли оба. Он — под бетоном. Я — рядом, бесполезный. Так бывает.

— А ты не хотел умирать, — сказал Сидорович.

— Я не хотел, чтобы Колян видел, как я умираю рядом с ним. — Скар поднял глаза. — Есть разница.

Сидорович смотрел на него долгим изучающим взглядом. В этом взгляде читалось всё: уважение, насмешка, сожаление, надежда. Всё то, что накапливается за двадцать лет знакомства — сделок, долгов, обещаний, которые Скар всегда выполнял. Потом вздохнул — тяжело, всей грудью, так, что затрещали рёбра.

— «Сердце» не убьёшь, — сказал он. — И не заберёшь. Оно само выбирает, когда проснуться, а когда спать. Сейчас оно спит — с тех пор, как твой приятель Коршун ввёл код самоуничтожения. Но не уничтожился — заснул. Как медведь в берлоге. До весны. Или до того, кто его разбудит.

— Где оно сейчас? — спросил Скар.

— В бункере. Под ЧАЭС. Там, где и было. — Сидорович развёл руками. — Но войти туда невозможно. «Монолит» обосновался в подземных этажах. Они охраняют «Сердце» как святыню. Как чашу Грааля. Как ковчег завета. И они убьют любого, кто попытается к нему приблизиться. Даже если этот любой — ты.

— Пастырь? — спросил Скар.

— Пастырь, — кивнул Сидорович. — Новый пророк. Фанатик. Верующий. Не то, что тот шарлатан, которого ты в прошлый раз вырубил прикладом. Тот хотя бы знал, что обманывает. Играл роль для денег и власти. А этот сам верит в то, что говорит. Такие самые опасные. Их нельзя переубедить, нельзя подкупить, нельзя запугать.

Скар наклонился вперёд, опираясь локтями о стол.

— Что ты знаешь о Коршуне?

Сидорович усмехнулся — криво, болезненно.

— Коршун — другое дело. Коршун хочет уничтожить Зону. Вместе с «Сердцем». Вместе со всеми, кто в ней находится. Сталкерами, мутантами, аномалиями. Ему всё равно. Он считает, что чистота требует жертв.

— Он псих?

— Он отец, — ответил Сидорович. — У него дочь умерла от лейкоза. Он собрал все деньги, которые смог найти, водил её по лучшим врачам, покупал самые дорогие лекарства, возил в Германию, в Израиль, в Америку. Ничего не помогло. Он винит в этом Зону. Думает, что если бы не радиация, не аномалии, не артефакты — дочь осталась бы жива. Может, он прав. Может, нет. Но он двадцать лет ждал этого момента. Он не остановится.

Скар встал. Поправил лямку рюкзака, подошёл к карте, висящей на стене. Старая, выцветшая, исчерканная красным и синим — маршруты, аномалии, схроны, места гибели групп. Красным — те, куда лучше не соваться. Синим — те, куда можно, но с осторожностью.

— Мне нужно снаряжение, — сказал он. — Детектор новый — «ВЕГА-6» или лучше. Патроны — пятьсот штук, 5.45, «Барнаул», заводские, не самокрутки. Аптечку — с тремя жгутами и кровоостанавливающей губкой, и промедол — четыре ампулы, не меньше. И карту — подробную, с отметками маршрутов «Монолита».

Сидорович не двигался.

— А деньги? — спросил он. — У тебя же ничего не осталось. Ты всё Савче отдал. И квартиру продал, и машину — старую «Ниву», которая ещё с Афгана была, и артефакты, которые копил годами. Сейчас ты банкрот, Скар. Гол как сокол. Как новорождённый.

— Заплачу, когда вернусь, — сказал Скар. — Артефактами. «Сердцем», если до него дотянусь.

— А если не вернёшься?

Скар посмотрел на него. Взгляд был тяжёлым, стальным — таким, от которого новобранцы на плацу бледнели и опускали глаза, не выдерживая и секунды. Взглядом командира, который выводил людей из окружения, когда шансов не было, но они всё равно выходили.

— Тогда считай это благотворительностью, Сидорович, — сказал Скар. — Похоронишь меня по-человечески. С иконой, с отпеванием, если найдёшь попа в Зоне. Я не религиозный, но традиции надо уважать.

Сидорович долго молчал. Потом вздохнул, достал из-под стола потрёпанный кожаный портфель (кожа была старой, потрескавшейся, с облезшей краской) и начал выкладывать снаряжение на стол. Патроны — 5.45, «Барнаул», заводская упаковка, по двадцать штук в картонной коробке, перетянутой синей изолентой, чтобы не рассыпались. Детектор — «ВЕГА-6», новый, с цветным дисплеем и пятью режимами сканирования, в блистерной упаковке, которую ещё нужно вскрывать ножом. Аптечку — упакованную в герметичный пластиковый пакет, с тремя жгутами, четырьмя ампулами промедола (стеклянными, с тонкими шейками) и кровоостанавливающей губкой в вакуумной упаковке. Карту — новую, ламинированную, с отметками красным маркером, с координатами, с номерами квадратов, с пометками на полях, сделанными Сидоровичем.

— Забирай, — сказал он. — Даром. Потому что если ты не вернёшься — мне же хуже. У меня других должников таких надёжных нет. Только ты.

Скар упаковал всё в рюкзак — распределил по карманам, затянул лямки, подогнал ремни. Повернулся к выходу.

— Скар, — окликнул его Сидорович.

— Ммм?

— А если ты найдёшь «Сердце». Если оно проснётся. Что тогда?

Скар остановился. Не оборачиваясь. Рука на ржавой дверной ручке.

— Тогда я сделаю выбор, — сказал он. — Тот, который не сделал в прошлый раз.

Он вышел. Дверь хлопнула, звякнув проржавевшими петлями, и тишина в вагончике стала другой — не такой плотной, не такой давящей, как будто вместе со Скаром из комнаты вышел и часть той тяжести, которая висела в воздухе годами.

Чайка ждала у крыльца, прислонившись к перилам. Обрез она положила на колени, руки — на ствол. Но она была не одна.

Рядом с ней стоял человек.

Невысокий, сутулый, в длинном чёрном плаще, не похожем на обычную сталкерскую одежду — слишком тонкий, слишком старомодный, больше похожий на плащ священника или старого профессора. Лицо его было скрыто глубоким капюшоном, и только седая редкая борода выдавала возраст — давно за шестьдесят, а может, и за семьдесят. В руках он держал странный посох — длинный, чёрный, с набалдашником в виде волчьей головы, вырезанной из дерева или кости, с глазами из мелких красных камней, которые тускло мерцали в свете утра.