Зов зоны: Дыханние тьмы

— Кого?

— Пастыря. Лично.

В вагончике стало тихо. Так тихо, что Скар услышал, как потрескивает фитиль лампы, как кто-то сглатывает в углу, как за стеной кто-то точит нож — монотонно, методично, как отсчёт секунд до взрыва.

— Пастырь здесь? На Кордоне?

— В двух шагах. — Сидор затянулся наконец, выпустил дым в потолок. Дым пополз к трещине в стекле, высосался наружу. — Сидит в палатке у входа. Ждёт, когда мы его позовём. Без оружия. Один.

— Это ловушка, — сказал Скар.

Слова прозвучали резче, чем он хотел. Но он не извинился. В Зоне извинения не имеют цены. Имеют цену только факты. А факт был прост: Пастырь — лидер сектантов, которые поклоняются «Избранным» и считают Зону святым местом, никогда не выходил на контакт с другими группировками. Он был призраком — о нём слышали, но никто его не видел. И вдруг он приходит сам. Без оружия. Один. Это пахло не миром — это пахло большой, тщательно спланированной засадой.

— Возможно, — Сидор стряхнул пепел прямо на пол — там и так уже был слой окурков и грязи. — Но если нет — у нас есть шанс узнать, что происходит на самом деле.

Чайка стояла у входа, прислонившись спиной к косяку. Её глаза скользнули по лицам присутствующих — сталкеры, наёмники, одиночки, торговцы. Все они были здесь по разным причинам, но всех объединяло одно: страх. Страх перед Зоной, которая вдруг стала непредсказуемой. Страх перед будущим, которого, возможно, не будет. Страх перед тем, что они увидят, когда спустятся вниз.

Филин сидел на ящике с патронами — рядом, настороженный, бледный. За две недели на Кордоне он отъелся, окреп, но в глазах всё ещё жила та детская уязвимость, которую Зона выбивает не сразу. Скар заметил, как Филин теребит край разгрузки — нервный жест, о котором парень, наверное, сам не знал.

— А где Велес? — спросила Чайка.

— Ушёл в лес на рассвете, — ответил Сидор. — Сказал, что должен кое-что проверить. Вернётся к вечеру.

— Или не вернётся, — добавил Скар.

Сидор пожал плечами. Жест был усталым, почти равнодушным — он видел слишком много уходов и возвращений, чтобы волноваться за отдельно взятого сталкера.

— В Зоне никто ничего не гарантирует.

Первым в вагончик вошёл полковник Ермаков — командир отряда «Авангарда», тот самый, который отдал приказ на зачистку квартала семнадцать в Чечне.

Скар узнал его сразу, хотя они не виделись почти двадцать лет. Время не щадит никого, даже героев. Ермаков постарел, осунулся, лицо стало серым, как бетонные стены Припяти. Под глазами — мешки, на лбу — глубокая вертикальная морщина, будто кто-то рубанул ножом. Но выправка осталась — военная, командирская. И взгляд — цепкий, тяжёлый, привыкший смотреть на врага и не моргать.

За ним вошли двое бойцов в тяжёлой броне — «экзоскелеты» последнего поколения, с нашивками «Авангарда» на плечах. Они встали у двери, загородив собой выход. Скар заметил, как Чайка чуть сместилась, чтобы держать их в поле зрения.

— Старший лейтенант Шевцов, — сказал Ермаков, кивнув Скару.

— Полковник Ермаков, — ответил Скар.

Голос его был ровным, спокойным, но Чайка знала его достаточно хорошо, чтобы услышать в этом спокойствии сталь. Тонкую, острую, готовую в любой момент обнажиться.

— Вы не в моём подчинении, — сказал Ермаков. — Знаю. Но в Зоне другие законы. Здесь ты главный. Я — только советник.

— От «Авангарда»? — спросил Скар.

— От военных. — Ермаков сел на табуретку, кивнув Сидору на лампу — тот поправил фитиль, и свет стал чуть ярче. — Москва хочет знать, что происходит. И хочет, чтобы Зону остановили. Любой ценой.

— Любой ценой? — переспросил Скар.

Он медленно, тщательно выбирал слова, будто патроны перед дальней дорогой. В Зоне слова — тоже оружие. Неправильное слово может убить быстрее пули.

— Даже если цена — жизнь сталкеров?

Ермаков молчал. Долго. Так долго, что в вагончике стало слышно, как потрескивает фитиль лампы, как кто-то сглатывает в углу, как скрипят половицы под ногами бойцов. Скар смотрел на Ермакова и видел не полковника, не командира, не героя войны. Он видел человека, который уже принял решение — и теперь ищет способ оправдать его перед собой.

— Даже если, — ответил Ермаков наконец.

Следом вошёл командир «Легиона» — молодой, рыжий, в лёгком бронежилете и с нашивкой анархии на рукаве. Его звали Ворон. Он был известен тем, что не боялся спорить с авангардовцами и иногда даже стрелял в них — но не насмерть, скорее для острастки. И ещё он был известен тем, что всегда улыбался. Даже когда всё шло к чёрту.

Сейчас он не улыбался.

За ним вошли трое бойцов — без брони, в лёгких камуфляжах, с короткоствольными автоматами. Они рассредоточились по вагончику, заняв позиции у окон. Ворон подошёл к столу, сел на свободную табуретку, положил руки на колени.

— Слышал, ты у «Сердца» был, — сказал Ворон, глядя на Скара. — Расскажешь потом? У костра?

В его голосе не было вызова. Было уважение. Скар кивнул.

— Если выживем.

Ворон усмехнулся — той особенной усмешкой человека, который слишком часто слышал слово «если».

— Выживем. Я — живучий.

Последним вошёл Пастырь.

Белый балахон, капюшон откинут, лицо открытое. Мужчина лет сорока, с седыми висками и внимательными, светлыми глазами — такими светлыми, что в них хотелось смотреть, хотя ты и знал, что ничего хорошего не увидишь. Ни оружия, ни брони. Только чётки на поясе — из маленьких чёрных шариков, похожих на застывшие капли смолы.

Он двигался тихо, почти бесшумно — что для человека в Зоне странно, потому что даже опытные сталкеры выдают себя шорохом или скрипом. Пастырь скользил над полом, как призрак. Как тень. Как сама смерть, которая пришла посмотреть, кто будет следующим.

В вагончике стало тихо. Даже бойцы «Авангарда» замерли. Скар заметил, как Ермаков положил руку на кобуру — не вынимая пистолет, но готовый. Как Ворон переглянулся со своими людьми. Как Чайка чуть сильнее сжала обрез.

Пастырь сел на свободную табуретку, сложил руки на коленях. Чётки тихо звякнули — звук показался неестественно громким в этой тишине.

— Мир вам, — сказал он.

Голос у него был тихим, спокойным, почти домашним. Таким голосом утешают плачущих детей. Или добивают раненых.

— Здесь никто никому не желает мира, — ответил Скар. — Зачем пришёл?

Пастырь посмотрел на него. Взгляд был долгим, изучающим — как у врача, который ставит диагноз. Скар выдержал его. Он привык к таким взглядам. Слишком много людей смотрели на него как на загадку, которую нужно разгадать.

— Я пришёл сказать правду, — ответил Пастырь. — Зона расширяется не из-за «Сердца». «Сердце» спит. Его сны — всего лишь эхо. Настоящая причина — глубже.

— Первоисточник? — спросила Чайка.

Пастырь посмотрел на неё. В его внимательных, светлых глазах мелькнуло удивление — первая эмоция за весь вечер.

— Откуда ты знаешь это имя?

— Он приходил ко мне во сне, — ответила Чайка.

Она сказала это просто, как констатировала факт. Но Скар заметил, как побелели её пальцы на обрезе. Как чуть заметно дрогнул уголок губ. Как расширились зрачки — не от темноты, от страха.

Пастырь медленно кивнул. Свет лампы отразился от его лысеющей макушки.

— Тогда ты — та, кого он ищет. Та, кто может его остановить. Или разбудить навсегда.

— Остановить? — переспросил Скар.

Он подался вперёд, локтями упёрся в колени. Теперь его лицо было в трёх сантиметрах от лица Пастыря. Достаточно близко, чтобы увидеть каждую морщину, каждую пору, каждую капельку пота на лбу.

— Ты знаешь, как?

— Знаю, — ответил Пастырь. — Но цена высока. Очень высока. Не каждый готов заплатить.

— Называй цену, — сказал Скар.

Пастырь посмотрел на Чайку. Потом на Скара. Потом снова на Чайку. Взгляд его задержался на её лице чуть дольше, чем следовало — будто он что-то высчитывал, вычислял, взвешивал.

— Её жизнь. Или твоя. Первоисточнику нужна жертва. Тот, кто носил «Сердце». Тот, кто связан с ним кровью. Тот, кто готов отдать себя ради других.

— Это я, — сказал Скар.

— Нет, — сказала Чайка.

— Нет, — сказал Филин.

— Нет, — сказал Коршун.

Все обернулись.

Коршун вошёл в вагончик незаметно — Скар не услышал ни шагов, ни скрипа двери. Он просто появился из темноты, как призрак, как воспоминание, как боль, которая никогда не проходит. Стоял у двери, прислонившись к косяку, опираясь на трость.

Он изменился. За два месяца Коршун постарел на десять лет — седой, осунувшийся, с глубокими морщинами на лице, похожими на трещины в иссохшей земле. Глаза его были пустыми, как у человека, который потерял всё, что можно было потерять, и остался жив только потому, что забыл, как умирать. Левая рука слегка дрожала — нервное, неконтролируемое движение, которое он не мог скрыть.

— Я пойду, — сказал Коршун. — Не ты. Не она. Я.

— Почему? — спросил Скар.

— Потому что я — единственный, кто уже был там, — ответил Коршун.

Голос его был сухим, как пепел. Как земля в Зоне после пожара. Как кости, которые пролежали в земле тридцать лет.

— Я видел Первоисточник. Я говорил с ним. Он отказался взять меня. Сказал, что я — не тот, кто нужен.

— А кто нужен? — спросил Филин.

— Тот, кто связан с «Сердцем» кровью, — ответил Коршун. — Тот, кто нёс его в руках. Я не нёс. А Скар нёс. И Чайка — нет. Но она — сестра того, кто отдал жизнь за Зону.

Чайка побледнела. С лица отхлынула кровь, оставив кожу восковой, полупрозрачной, как бумага. Она смотрела на Коршуна, и в её глазах было что-то, чего Скар никогда не видел. Не страх. Не надежду. Отчаяние. Чистое, беспримесное отчаяние человека, который понял, что прошлое никогда не отпустит его.

— Моего брата?

— Он не умер в аномалии, — сказал Коршун. — Он вошёл в Первоисточник. Добровольно. Чтобы спасти тебя. Он говорил с тобой? Во сне?

Чайка кивнула. Кивок получился резким, почти судорожным — будто у неё свело шею.

— Тогда он ещё жив, — сказал Коршун. — Не как человек. Как голос. Как память. Как часть Зоны.

— Его можно вернуть? — спросила Чайка.

В голосе её прозвучало то, чего Скар не слышал никогда — надежда. Чистая, как слеза, и такая же хрупкая.

Коршун молчал. Долго. Так долго, что в вагончике кто-то закашлял, кто-то переступил с ноги на ногу, заскрипели половицы.

— Не знаю, — ответил он наконец. — Но можно попробовать.

Совет длился три часа.

Спорили о маршруте, о снаряжении, о том, кому идти, а кому остаться. «Авангард» хотел послать свой отряд — два десятка бойцов в тяжёлой броне, с пулемётами и гранатомётами. «Легион» — свой, поменьше, но более мобильный. Пастырь предлагал объединиться. Сидор торговался — хотел получить долю артефактов в обмен на информацию, и торговался он так яростно, как будто от этого зависела его жизнь.

Скар слушал, но почти не участвовал. Он смотрел на карту Зоны, разложенную на столе, и видел не линии, не отметки, не маршруты. Он видел смерть. Свою. Чайки. Филина. Коршуна. Пастыря. Он видел, как они идут по коридорам, как темнота смыкается за их спинами, как золотой свет Первоисточника ослепляет их в последний момент. Он видел всё это так ясно, будто уже пережил. И знал, что не может ничего изменить.

Воздух в вагончике стал невыносимым. Скар несколько раз выходил на улицу — дышал морозным, колючим воздухом, смотрел на север, туда, где за горизонтом угадывалось свечение. Потом возвращался обратно, и споры начинались заново.

В итоге решили: идут только добровольцы. Скар, Чайка, Филин, Велес (когда вернётся), Коршун и Пастырь. Семь человек. Семь душ, которые могли не вернуться. «Авангард» и «Легион» обеспечивают прикрытие — но не спускаются вниз. У них другая задача: сдерживать Зону на поверхности, не давать мутантам и аномалиям отрезать группе путь к отступлению.

— Это не война, — сказал Пастырь, когда все наконец замолчали.

Он поднялся с табуретки, поправил балахон. Чётки тихо звякнули.

— Это — искупление.

— Для кого? — спросил Скар.

— Для всех, — ответил Пастырь. — Для Зоны. Для «Сердца». Для тех, кто создал их. Для тех, кто погиб. Для тех, кто выжил.

Он поклонился — медленно, торжественно, как на богослужении — и вышел.

Скар смотрел ему вслед, пока белый балахон не растаял в сумерках. Чайка взяла его за руку. Ладонь её была холодной.

— Ты ему веришь?

Скар молчал. В темноте за окном кто-то прошёл — тяжёлая поступь, звон металла. Охрана сменилась.

— Нет, — ответил он наконец. — Но выбора у нас нет.

Они вышли из вагончика на закате.

Солнце садилось за лесом — красное, багровое, как рана на небе, прорезанная ржавым ножом. Облака на горизонте напоминали клубы дыма от далёкого пожара, хотя пожаров в Зоне не было — только аномалии, которые пылали невидимым огнём.

Снег под ногами скрипел — сухой, злой, не такой, как утром. Утренний снег был мягким, почти ласковым, он обещал тепло и покой. Вечерний снег предупреждал: что-то идёт. Что-то большое.

Где-то в лесу выл волк — настоящий, лесной, не мутант. Странно. Мутанты давно вытеснили обычных зверей из обжитых мест, но старые волки всё ещё бродили по окраинам, помня те времена, когда Зоны не было. Скар остановился, прислушался. Вой был долгим, тоскливым — как плач по тому, что уже никогда не вернётся.

— Скар, — сказал Филин.

— Ммм?

— А если мы не вернёмся?

Скар остановился. Посмотрел на парня. Филин за два месяца изменился. Исчезла юношеская угловатость, плечи стали шире, движения — увереннее. Исчезла та детская наивность, с которой он смотрел на мир в их первую встречу. Теперь в его глазах была осторожность. И усталость — не физическая, душевная. Такая же, как у Скара. Но в глубине, на самом дне этих глаз, всё ещё горел тот же свет — надежда. Или глупость. Скар не мог различить.

— Если мы не вернёмся, — сказал Скар, — на Кордоне найдутся те, кто продолжит наше дело.

— Пашка? — спросил Филин.

— Пашка, — кивнул Скар. — Или кто-то другой, кто пока ещё не знает, что его ждёт.

— Ты веришь, что Зона когда-нибудь исчезнет?

Скар подумал. Настоящая, тяжёлая дума, как перед прыжком в неизвестность.

— Нет, — ответил он. — Но я верю, что люди смогут жить с ней. В мире. В согласии. Не воюя.

— Утопия, — усмехнулся Филин.

— Возможно, — согласился Скар. — Но если не верить в утопию, зачем вообще жить?

Он пошёл к своей палатке. Чайка — за ним. Филин остался стоять, глядя на закат.

Ночью они сидели у костра, глядя на огонь. Спать не хотелось. Мысли мешали. Страхи мешали. Всё, что было сказано на совете, не выходило из головы — тяжёлое, липкое, как та самая тьма из пролога. Скар кидал в костёр сухие ветки. Смотрел, как они горят, как пламя лижет кору, как искры улетают в чёрное небо и гасят звёзды.

Чайка сидела рядом, прижавшись плечом. Она не говорила — просто была здесь. И этого было достаточно. Скар чувствовал тепло её тела — слабое, но настоящее, живое, человеческое. Оно напоминало ему, зачем он всё это делает. Не ради долга. Не ради Зоны. Ради неё.

— Скар, — сказала Чайка.

— Ммм.

— Если придётся выбирать — я или Зона, что ты выберешь?

Скар достал новую ветку. Треснула сухая кора. Капнула смола — чёрная, густая, как кровь.

— Ты, — ответил он. — Всегда ты.

— Даже если Зона уничтожит Киев?

— Даже если.

— Это эгоистично, — сказала Чайка.

— Знаю. — Он сунул ветку в огонь, и пламя радостно схватило её. — Но я устал быть героем. Хочу быть просто человеком.

Чайка взяла его за руку. Ладонь её была тёплой.

— Тогда будь.

Они сидели у костра до полуночи. Снег падал — белый, чистый, неторопливый. Снежинки кружились в свете костра, исчезали, не долетая до земли. Где-то в лесу ухнул филин — тот самый, который провожал их в прошлый раз. Или другой. Скар не мог различить. В Зоне вообще стало трудно различать — реальность от сна, своих от чужих, жизнь от смерти.

Он думал о том, что ждёт их внизу. О Первоисточнике, который видел во сне. О голосе матери, которого никогда не слышал, но который звал его из темноты. О Коршуне, который пожертвовал всем и ничего не получил взамен. О Коляне, который умер и вернулся тенью. О брате Чайки, который отдал жизнь ради сестры.

Все они были частью Зоны. Все они были частью его. И теперь он должен был решить, какую цену заплатить, чтобы всё это закончилось.

— Завтра идём, — сказал он.

— Знаю, — ответила Чайка.

— Боишься?

— С тобой — нет.

Скар усмехнулся — в этот раз почти по-настоящему, той редкой усмешкой, которая пряталась где-то глубоко, под слоями грязи, шрамов и сталкерской брони.

— А зря. Я сам боюсь.

Они пошли спать. Над Кордоном вставала луна — полная, жёлтая, как глаз хищника, который следит за добычей.

Утром они ушли.

Провожать собралась почти половина Кордона. Сталкеры, охранники, картёжники, повар Костя — тот самый, который кормил их борщом после возвращений. Даже Сидор Лютый вышел на крыльцо — без очков, с непривычно открытым, усталым лицом. Без очков он выглядел старше, слабее, человечнее.

— Вернитесь, — сказал он. — Все. Даже Коршун. У меня на него тоже планы.

— Какие? — спросил Коршун.

— Ты мне должен, — ответил Сидор. — За информацию. За убежище. За то, что не сдал военным.

Коршун усмехнулся — криво, безрадостно. Эта усмешка была его лицом последние двадцать лет.

— Если вернусь — заплачу.

— Если не вернёшься, — сказал Сидор, — я найду способ вытрясти долг из твоей тени.

Коршун развернулся и пошёл к лесу. Скар, Чайка, Филин и Пастырь — за ним. Снег под ногами скрипел — сухой, морозный, предутренний. Тени от сосен ложились на землю длинными, чёрными пальцами.

Велес ждал их у опушки. Старик сидел на поваленном дереве, поглаживая ворону. Птица дремала, закрыв глаза, но иногда открывала их — и тогда в чёрных бусинках вспыхивал неживой, слишком разумный блеск. Ворона чистила клюв.

— Я нашёл вход, — сказал Велес. — Туда, куда нам нужно.

— Ты ходил один? — спросил Скар.

— Я всегда хожу один, — ответил Велес. Голос его был скрипучим, как старая дверь, которую не открывали десятилетиями. — И всегда возвращаюсь.

— А сегодня вернёшься?

Велес посмотрел на него. Глаза его были светлыми, почти бесцветными, но в них читалось что-то тёплое. Мудрое. Грустное. То, что приходит только после долгих лет жизни, после сотен потерь, после тысяч принятых решений.

— Сегодня — да. Завтра — посмотрим.

Он встал. Ворона перелетела на плечо, уцепилась когтями за плащ-палатку.

— Пошли.

Он повернулся и пошёл в лес — легко, почти бесшумно, хотя ему было далеко за шестьдесят. Следы его ног на снегу были едва заметны — как у призрака. Скар поправил лямку рюкзака, проверил автомат. Передёрнул затвор — металлический щелчок, привычный и успокаивающий.

Чайка встала рядом. Обрез висел на ремне — старый «ТОЗ», надёжный, как швейцарские часы. Филин — за ними, сжимая свой Калашников. Пастырь — впереди, белый балахон мелькал между деревьями, как призрак. Коршун — последним, хромая на левую ногу. Трость оставляла в снегу глубокие ямки.

Скар посмотрел на север. Там, за горизонтом, пульсировал свет — слабый, едва заметный, но живой. Он звал. Он обещал. Он угрожал.

— Пошли, — сказал Скар.

Они шагнули в Зону. Лес сомкнулся за их спинами, как дверь, которую никто не собирался открывать.

Глава 2. Зов

Сны Чайки стали чаще. Раньше они приходили раз в неделю — образы брата, залитого кровью, голоса, зовущие из темноты, ощущение падения в бесконечный колодец, где нет дна, нет стен, нет даже времени — только пустота, которая сжимает грудную клетку, не давая вздохнуть. Теперь — каждую ночь. И не только ночью. Иногда днём, когда она сидела у костра или чистила оружие, реальность вдруг становилась зыбкой, как кисель, и перед глазами всплывали картины — чёрный зал, пульсирующая масса, голос, который называл её по имени.

И тогда она замирала с щёткой в руке, глядя в одну точку, и Филин окликал её два или три раза, прежде чем она приходила в себя.

«Чайка... Чайка... приходи... мы ждём...»

Она не рассказывала Скару. Боялась, что он запретит ей идти дальше. Боялась, что он будет прав.

Первый день пути выдался тяжёлым. Снег, который на Кордоне был просто глубоким, здесь, в глубине Зоны, превратился в смертельную ловушку. Под белой, обманчиво-чистой поверхностью скрывались аномалии — старые, забытые, никем не отмеченные на картах. Скар вёл группу, обходя их за версту, но даже он иногда останавливался, прислушиваясь к покалыванию в затылке, к металлическому привкусу во рту, к тому, как волоски на руках вставали дыбом.

Лес был мёртвым. Не в том смысле, что деревья не росли — росли, но какие-то неправильные, больные. Стволы сосен были покрыты чёрными маслянистыми наплывами, похожими на застывшую смолу, но смола пахла не хвоей — горелой проводкой и кровью. Ветки берёз свисали вниз, как плети, касаясь земли, хотя ветра не было. Птицы не пели. Звери не шуршали. Только иногда вдалеке раздавался звук, похожий на человеческий крик, — и тогда все замирали, сжимая оружие, но крик не повторялся.

Чайка шла второй, за Скаром. Ей нравилось это место — за его спиной, в трёх шагах, где она могла видеть его широкие плечи, его осторожные движения, его автомат, который он держал наготове, несмотря на кажущуюся тишину. Она знала: если кто-то выживет в этом аду, то это будет он. И она будет рядом.

— Ты плохо спишь, — сказал Филин на второй день пути, когда они остановились на привал у старого, полуразрушенного моста через замёрзшую реку.

Мост был старым, ещё советским, с проржавевшими перилами и досками настила, которые проваливались под ногами. Под ним — чёрная, застывшая гладь льда. Лёд был неровным, пузырчатым, как будто снизу кто-то дышал. Или что-то. Снег здесь был глубже, чем в других местах — намело сугробы выше человеческого роста. Ветер надувал их в форме волн, застывших посреди леса. Скар отправил Чайку и Филина собирать дрова, сам остался у костра, проверял карту и сверялся с компасом.

Чайка сидела на корточках у кучи хвороста, перебирала ветки, откладывая сухие в сторону. Руки замёрзли, даже через перчатки. Ветки были хрупкими, ломкими, как старые кости. Она старалась не думать о том, чьими могли быть эти кости.

— Не твоё дело, — ответила Чайка, не поднимая головы.

Голос прозвучал резче, чем она хотела. Но она не извинилась. В Зоне извинения не имеют цены. Имеет цену только правда. А правда была в том, что она боялась. Не Первоисточника — себя. Себя в том чёрном зале, с протянутой к пульсирующей массе рукой. Себя, готовой отдать всё ради призрака.

— Твоё дело — моё, — ответил Филин.

Он присел рядом, положил обрез на колени. Дуло смотрело в сторону леса — туда, где между стволами угадывалось движение. Или не угадывалось. Филин научился видеть то, чего нет — это было и его силой, и его проклятием.

— Мы в одной группе. Если ты начнёшь глючить в самый неподходящий момент, я должен знать.

Чайка подняла голову. Посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

Филин за два месяца изменился. Исчезла юношеская угловатость, движения стали плавнее, увереннее. Исчезла та детская наивность, с которой он смотрел на мир в их первую встречу. Теперь в его глазах была осторожность. Как у зверя, который слишком часто попадал в капканы и научился их обходить. И усталость — не физическая, душевная. Та, которая приходит после того, как увидишь, на что способны люди, когда заходит речь о выживании.

— Что с тобой случилось, пока нас не было? — спросила Чайка. — Ты стал другим.

Она не спрашивала из праздного любопытства. Она спрашивала, потому что в Зоне люди меняются быстро, и если ты не замечаешь этих изменений, однажды они убьют тебя.

Филин пожал плечами. Молодые, но уже тяжёлые плечи.

— Сидор учил. Торговаться, следить за людьми, не доверять первому встречному.

— И ты научился?

— Научился, — ответил Филин. — Но не всему. Ещё учусь.

Чайка усмехнулась. Коротко, безрадостно.

— Все мы ещё учимся.

Она взяла охапку дров, встала. Ветки хрустнули в охапке. Филин — следом.

— Так что со снами? — не отставал он.

Чайка остановилась. Посмотрела в сторону леса — туда, где за деревьями угадывался силуэт разрушенной водонапорной башни. Башня торчала над кронами, как сломанный палец. На её верхушке, в гнезде из ржавых прутьев арматуры, сидела ворона. Та самая? Чайка не была уверена.

— Он зовёт меня, — сказала она. — Первоисточник. Голосом брата.

Филин молчал. Он не спрашивал, кто такой Первоисточник. Он знал — из ночных кошмаров, которые тоже стали приходить чаще, из обрывков разговоров, которые он не должен был слышать, из той невыразимой тяжести, которая поселилась в груди после возвращения из первого похода.

— Ты знаешь, что это не он.

— Знаю. — Чайка пошла к костру. Снег скрипел под ботинками. — Но это не облегчает.