Небо над станцией "Надежда"

На улице творился кромешный, ветхозаветный, абсолютный хаос. Люди — потерянные, обезумевшие, превратившиеся в единую биомассу — бежали в разные стороны, сталкиваясь, сбивая друг друга с ног, падая и будучи затаптываемыми насмерть. Никто никому не помогал подняться; базовые социальные инстинкты, на которых держалась цивилизация, были сметены ураганом животного страха за свою жизнь. Кто-то истошно, надсадно кричал, срывая голосовые связки; кто-то выл, раскачиваясь из стороны в сторону; кто-то плакал, сидя прямо на асфальте и обхватив голову руками; кто-то — и таких было пугающе много — просто стоял, парализованный ужасом, запрокинув голову и глядя в небо остекленевшим, невидящим взором. И Серёга, пересиливая себя, преодолевая животный инстинкт, приказывающий ему бежать, прятаться, зарываться в землю, поднял глаза и посмотрел.

Над горизонтом, в той стороне, где ещё двадцать минут назад — всего двадцать минут, вечность назад — сияли и переливались на солнце стеклянные, устремлённые ввысь башни Москва-Сити, гордость столицы, символ её амбиций и мощи, поднимался гигантский, клубящийся, бурлящий ядерный гриб. Он был чёрным, маслянисто-чёрным, с каким-то отвратительным, глянцевым блеском, и его чрево подсвечивалось изнутри зловещим, пульсирующим, оранжево-багровым пламенем, словно там, внутри, разверзся филиал преисподней. Его шляпка, похожая на исполинскую цветную капусту или на мозг какого-то космического чудовища, расползалась, распухала, расширялась во все стороны, заволакивая небо, словно чернильное пятно, пролитое на голубую промокашку, словно нефтяное пятно, растекающееся по поверхности океана. Она поглощала солнечный свет, отбрасывая на город зловещую, сумеречную тень. Ножка гриба — столб из дыма, огня, пыли, обломков зданий и испарившихся человеческих тел — уходила вертикально вниз, в самое сердце города, туда, где сейчас, на месте сверкающих небоскрёбов, деловых центров, ресторанов с панорамным видом и офисов транснациональных корпораций, было лишь ревущее, бушующее море огня, расплавленного асфальта и радиоактивного пепла. Это был ядерный гриб — та самая картинка из старых, пыльных учебников гражданской обороны, из древних, зернистых, наивных в своей прямолинейности фильмов ужасов двадцатого века, которые они когда-то смотрели с друзьями в университетском общежитии ради смеха, ради того, чтобы пощекотать нервы перед сном. Картинка, которая должна была навсегда остаться достоянием истории, стала реальностью — осязаемой, видимой, обжигающей. Зародившись где-то в районе Делового центра, в эпицентре с температурой в миллионы градусов, волна жара и радиации, невидимая и оттого ещё более страшная, уже катилась по городу, сжигая и заражая всё на своём пути.

В небе, разрывая рёвом двигателей воздух и перекрывая крики людей, пронеслись самолёты. Это были не гражданские аэротакси, не кургузые беспилотники служб доставки еды, не прогулочные геликоптеры богачей, спешащих эвакуироваться. Тяжёлые, угловатые, хищные, стремительные силуэты с красными звёздами на плоскостях — фронтовые бомбардировщики или, может быть, истребители-перехватчики, Серёга не разбирался, — шли на сверхзвуке, на форсаже, разрывая атмосферу на клочки и оставляя за собой длинные, пушистые инверсионные следы, расчертившие небо белыми полосами, словно грифельная доска. На его глазах от одного из них, от ведущего, отделилась крошечная, едва заметная точка, сверкнула на солнце, превратилась в ракету с конденсационным шлейфом и с невероятной, непостижимой скоростью ушла по пологой баллистической траектории куда-то за горизонт, в сторону запада — туда, где лежала Европа. Осознание произошедшего ударило его, словно физический импульс, словно электрошокером, пробив паралич страха и заставив сердце замереть на мгновение, а потом забиться где-то в горле.

Это не учения. Не может быть учений с настоящим ядерным взрывом в центре Москвы. Это не локальный теракт, не взрыв «грязной бомбы», не падение астероида. Это Мировая война — Третья мировая, та самая, о которой столько предупреждали политики и футурологи, но в которую никто по-настоящему не верил, потому что верить в такое означало бы признать возможность собственного конца. Прямо над ним, над Малой Бронной, над Патриаршими прудами, над этим старым, уютным, обжитым миром, которому оставалось жить считанные минуты, разверзся ад.

Глава 3. Бег через город

Первые секунды после осознания были самыми страшными — паралич воли, когда тело отказывалось подчиняться, а мозг, захлебнувшийся в потоке противоречивых сигналов, судорожно искал точку опоры. Это было похоже на погружение в ледяную воду: мир вокруг не просто замедлился, а рассыпался на дискретные, бессвязные фрагменты. Серёга чувствовал себя не человеком, а глючным процессором, в который одновременно подали питание и залили жидкий азот. Он застыл, пытаясь перезагрузить собственное сознание, которое отказывалось принимать новую реальность. Реальность, в которой не было Сети. Реальность, где горизонт заволокло черным, пульсирующим грибом.

Серёга стоял на тротуаре Малой Бронной, сжимая в руке бесполезный теперь цифровой кошелёк. Его пальцы, еще хранившие тепло от прикосновения к прохладному стеклу двери «Ботаники», судорожно терли пластиковый корпус. Жест был машинальным, бессмысленным, словно он пытался физически нащупать на гладкой поверхности интерфейс, который исчез навсегда. Подушечки пальцев скользили по мертвому материалу, и от этой тактильной пустоты паника становилась только острее. Букет остался лежать на полу цветочного салона, в лужице воды, вытекшей из опрокинутого ведра. Мысль о цветах — белых лизиантусах, которые так любила Аня — мелькнула и исчезла, смытая волной животного, липкого ужаса. Он даже увидел их мысленным взором: нежные лепестки, похожие на вощеную бумагу, теперь втоптанные в грязный кафель чьим-то тяжелым ботинком. Символ его спокойной, налаженной жизни, растоптанный в первую же секунду катастрофы. Всё его существо, каждая клетка, каждый нейрон, каждый синапс, оглушенный отсутствием привычного цифрового фона, кричали одно: бежать.

Но куда? Где спасение в мире, который только что перестал существовать в привычном виде? В мире, который за одну наносекунду откатился из сингулярности обратно в каменный век? Серёга чувствовал себя аргонавтом, который привык ориентироваться по звездам, но внезапно все созвездия погасли, и небосвод превратился в черный, бездонный колодец. Он мог спроектировать нейросеть, способную генерировать изображения несуществующих галактик, но сейчас он не знал, куда поставить ногу, чтобы сделать следующий шаг. Сознание, привыкшее оперировать терабайтами информации, оказалось запертым в тесной, душной камере собственного черепа, наедине с тишиной. И тишина эта была оглушительнее любого взрыва.

Ответ пришёл мгновенно, пробившись сквозь пелену шока, словно луч маяка в штормовом море. Не логический вывод, не результат анализа — чистая, первобытная эмоция, более властная, чем инстинкт самосохранения. Аня. Её имя вспыхнуло в сознании, вытесняя всё остальное. Оно было подобно сигналу «SOS», который пробивается сквозь любые помехи. Она была там, в «Зерне», на их любимой террасе с видом на пруд. Серёга отчетливо, до галлюцинаторной яркости, представил эту сцену: она сидит за их столиком в углу, поправляя прядь светлых волос, в своем легком салатовом платье, и делает первый глоток лавандового рафа, ожидая его с той самой полуулыбкой, в которой смешивались легкое нетерпение и абсолютная, безграничная нежность. Ждала с той самой улыбкой, ради которой он был готов на всё. Вся его прежняя жизнь — код, проекты, стерильный комфорт квартиры с климат-контролем, акции техногигантов, престиж, даже его собственное «я», которое он так старательно конструировал годами, — всё это в один миг превратилось в шелуху, в ничего не значащий цифровой мусор, аннигилировало, как антивещество при контакте с реальной материей. Единственной реальностью, единственной точкой отсчёта в рушащемся, сходящем с ума мире стала она. Его личный ковчег. Он должен добраться до неё. Чего бы это ни стоило. Эта мысль была не просто решением — это была молитва, заклинание, которое должно было отогнать хаос.

Он сорвался с места.

Бежать по знакомым улочкам Патриарших, которые он исходил вдоль и поперёк за годы жизни в этом районе, было всё равно что бежать по декорациям фильма-катастрофы, где бюджет выделили только на первый акт. Мир вокруг превратился в хаотическое броуновское движение обезумевших частиц. Воздух, обычно наполненный шумом моторов и обрывками музыки из летних веранд, теперь был густым и вязким, пропитанным криками и пылью. Люди, ещё минуту назад бывшие благополучными жителями самого комфортного города планеты, обладателями премиальных подписок и безлимитного доступа к благам цивилизации, превратились в испуганное, потерявшее ориентиры стадо. Социальные маски были сорваны, обнажив первобытный ужас. Мужчина в дорогом костюме, с бледным, как полотно, лицом и съехавшим набок галстуком, бежал прямо на него, выставив перед собой руки, словно защищаясь от невидимой угрозы или пытаясь вплавь преодолеть этот внезапный воздушный хаос. Он врезался в Серёгу плечом, даже не заметив этого, буркнув что-то нечленораздельное, и понёсся дальше, в никуда, в сторону горящего горизонта. Молодая мать, бросив эргономичную коляску премиум-класса прямо посреди тротуара, прижимала к груди ребенка и кричала что-то, обращаясь к небу. Её крик был не словами, а сплошным, животным воем, тонущим в нарастающей какофонии. Где-то рядом, перекрывая человеческие вопли, взревела сигнализация дорогого внедорожника, потом ещё одна, и ещё — сотни машин взвыли одновременно, создавая жуткую, индустриальную симфонию конца света. Этот звук, наложенный на подземный гул далеких взрывов, создавал ощущение, что сам город, этот живой металлобетонный организм, умирает в страшных муках, и его предсмертный хрип разносится эхом по опустевшим переулкам.

Серёга бежал, лавируя между телами. Кроссовки скользили по выщербленному тротуару, по осколкам витринного стекла, хрустевшим, словно лед на весенней луже. Он не мог слышать свои мысли, но одна пульсировала в такт ударам сердца, отдаваясь гулом в висках: «Зерно», Патриаршие, пруды. Он должен быть там. Парадоксально, но отсутствие нейроинтерфейса больше не пугало его — оно давало странную, дикую ясность. Раньше его сознание было похоже на комнату с сотней открытых окон, в каждое из которых дул ветер чужих сообщений, уведомлений, новостных заголовков. Теперь все окна разом захлопнулись. Никаких уведомлений о транзакциях, никаких всплывающих окон с прогнозом погоды, никакой навязчивой дополненной реальности, раскрашивающей серые фасады в кислотные тона рекламных баннеров. Только он, его мышцы, его дыхание и его цель. Чистый, незамутненный поток сознания, сфокусированный в одной-единственной точке. Это было почти благословением.

Выбежав на открытое пространство у прудов, где обычно гуляли мамы с детьми и художники продавали свои картины, он на мгновение замер, уперев руки в колени. Лёгкие горели, во рту стоял металлический привкус. Кофейня «Зерно», его тихая гавань, его островок стабильности с предсказуемо вкусным кофе и уютными пледами, представляла собой картину разгрома. Стеклянные двери были выбиты, и осколки, похожие на зубы разбитой челюсти, торчали из рамы. Столики на летней террасе опрокинуты, легкие металлические стулья смяты в причудливые абстрактные фигуры, словно их жевал невидимый великан. Белые льняные скатерти, которые так старательно накрахмаливала администратор, были залиты кофе и чем-то красным, густым. Несколько человек лежали на земле в неестественных позах, не подавая признаков жизни. Их конечности были вывернуты под такими углами, которые невозможны для живого человека. Сердце пропустило удар, а затем провалилось куда-то в желудок. Он бросился вперёд, судорожно вглядываясь в лица, в силуэты, в детали одежды. Салатовый цвет. Ищи салатовый цвет. Взгляд цеплялся за обрывки ткани, за пятна на асфальте, но Ани среди лежащих не было. Ни на террасе, ни внутри, где он, поскользнувшись на осколках и едва не упав лицом в лужу крови, пробежал, хрипло зовя её по имени. Пусто. Только испуганная бариста, та самая рыжеволосая девушка с татуировкой в виде веточки лаванды на запястье, что всегда помнила их заказ и рисовала на пенке сердечки, сидела на полу за дубовой стойкой, закрыв голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Он схватил её за плечо, заставив поднять глаза — два бездонных колодца шока.

— Девушка! Салатовое платье, светлые волосы! Была здесь? Где она?! — голос звучал резко, требовательно, как удар хлыста. Ему нужно было знать немедленно.

Бариста только мотнула головой, из её широко распахнутых глаз беззвучно текли слезы, смывая тушь и оставляя на щеках черные дорожки. То ли она не знала, то ли не могла говорить — шок сковал голосовые связки. Серёга выругался сквозь зубы, чувствуя, как в горле закипает горечь бессилия. Паника, которую он до этого момента сдерживал волевым усилием, спрессовывая в холодный шар где-то в солнечном сплетении, снова начала подниматься изнутри, угрожая прорвать оболочку самоконтроля. Ани здесь не было. Значит, она ушла. Или побежала домой. Или... Он не дал себе закончить эту мысль, грубо обрубил её, как зараженный кабель. Её дом находился в другом районе, на другом берегу Москва-реки. Чтобы добраться туда, нужно было пересечь Крымский мост. И это был единственный путь, тонкая артерия, соединяющая его с надеждой. Если город закроют, если мост перекроют военные или он будет разрушен прямым попаданием, он окажется отрезанным от неё. Возможно, навсегда. Эта мысль была страшнее любого гриба в небе.

Он выскочил из кофейни на воздух, который теперь отдавал гарью. Нужен был транспорт. Электромобили, ещё несколько минут назад бесшумно скользившие по улицам, словно стальные дельфины, теперь замерли мёртвой пробкой, блокируя проезжую часть. Их центральные процессоры, зависевшие от облачных сервисов и единой транспортной сети, умерли вместе с Сетью, превратив суперсовременные машины в груды бесполезного железа и пластика. Двери некоторых были распахнуты настежь, владельцы бросили их прямо посреди дороги, пытаясь спастись бегством, оставив включенными аварийные сигналы, которые теперь не работали. Идеально отлаженный механизм города дал фатальный сбой. «Жужа», его маленький маневренный сити-кар с панорамной крышей, стояла в двух кварталах отсюда, но даже если бы он добрался до неё, проехать через этот затор из сотен машин, сцепившихся бамперами, было невозможно физически. Оставался только один способ. Самый древний, самый надежный, дарованный эволюцией. Свои ноги.

И он побежал.

Маршрут он знал наизусть, мог бы прочертить его с закрытыми глазами. Вниз по Бульварному кольцу, мимо облепленных строительными лесами старых особняков, которые реставрировали к очередному городскому празднику, потом через Остоженку к набережной, и там — мост, его спасительная нить. Обычно этот путь занимал минут двадцать на машине или полчаса на такси в час пик, время, которое он тратил на прослушивание новостей или просмотр ленты соцсетей через нейроинтерфейс. Но сейчас пространство деформировалось. Оно превратилось в полосу препятствий, в адский квест на выживание, где каждый метр давался с боем. Серёга бежал, перепрыгивая через брошенные вещи — чей-то чемодан, выпотрошенную дамскую сумочку, рассыпанные по асфальту апельсины из перевернутого лотка. Он огибал перевёрнутые урны и неподвижные тела людей, которые, возможно, были ещё живы, а возможно, уже нет. Проверять не было времени. Эта мысль царапала совесть, но инстинкт, более древний и жестокий, чем мораль, гнал его вперед. Каждая секунда промедления могла стать решающей, могла стоить жизни самому дорогому человеку. В висках стучало, лёгкие, непривычные к таким диким, анаэробным нагрузкам, горели огнём, но он не сбавлял темпа, наоборот, старался бежать ещё быстрее, размахивая порезанной рукой в такт движению.

На перекрёстке у Пречистенских ворот он увидел первые настоящие разрушения — не просто панику, а физическое ранение городской ткани. Взрывной волной, прошедшей через центр ударной волной, выбило стёкла в историческом здании, и старинный фасад, украшенный лепниной в виде ангелов и цветочных гирлянд, зиял чёрными провалами окон, словно пустыми глазницами черепа. Груда кирпича и обломков, смешанных с фрагментами деревянных балок, перекрыла половину проезжей части. Розовая кирпичная пыль всё ещё висела в воздухе, оседая на листьях лип серебристым налетом и забиваясь в лёгкие. Рейсовый автобус, накренившись под неестественным углом, врезался в фонарный столб, смяв его, как бумажный стаканчик. Люди, выбравшиеся из него через выбитые окна, сидели и лежали прямо на асфальте. Кто-то громко, надрывно стонал, прижимая руку к окровавленной голове, пальцы были красными, липкими. Запах. Появился новый, резкий, тошнотворный запах гари, горячего пластика и расплавленной резины, смешанный с чем-то сладковатым, тошнотворно-приторным, что Серёга отказывался идентифицировать. Он понимал, что это запах паленой человеческой плоти, но гнал от себя это знание, блокируя его на подступах к сознанию. Он заставил себя не смотреть, не фокусировать взгляд на деталях. Если остановиться, если дать волю эмпатии, этой проклятой человеческой способности примерять чужую боль на себя, он не сможет бежать дальше. Он превратится в одного из них — парализованного ужасом свидетеля собственного конца, воющего на луну среди руин.

В небе, раскрашенном в грязно-желтые и серые тона, снова заревели двигатели. Рёв нарастал, переходя в низкочастотный, вибрирующий гул, от которого дрожали перепонки. Он инстинктивно пригнулся, втянув голову в плечи, словно ожидая удара. Звено истребителей, теперь уже отчётливо видных — с хищными, стремительными обводами, скошенными назад крыльями, — пронеслось над самыми крышами, оставляя за собой белые инверсионные следы на грязном небе. Они удалялись в сторону юго-запада. От их грохота завибрировала земля под ногами, зазвенели оставшиеся в рамах стёкла, выбивая дробь, похожую на предсмертную агонию. Там, за горизонтом, в той стороне, где предположительно находились спальные районы, снова что-то сверкнуло, словно гигантская фотовспышка на мгновение осветила небо изнутри, и через несколько секунд донёсся далёкий, утробный взрыв. Бои шли где-то за кольцевой. Или уже внутри неё. Он не знал и не хотел знать. Его война была локальной, его линией фронта была дорога от Малой Бронной до улицы Вавилова. Он должен был пересечь реку, и эта задача заслонила собой геополитику, войну миров и конец цивилизации.

Добежав до набережной, он остановился на секунду, чтобы перевести дух, уперев руки в колени. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие жгло, словно он вдыхал не воздух, а раскаленный песок, перед глазами плясали чёрные искры. Отсюда открывался вид на Крымский мост — изящную подвесную конструкцию, которая сейчас была забита брошенными машинами так плотно, что напоминала застывшую реку из металла и стекла. Но он был цел. Пока цел. Это главное. Движения по мосту не было никакого — люди бросали свои дорогие автомобили, не глуша двигатели, не закрывая дверей, и бежали в обе стороны, гонимые животным инстинктом, врезаясь друг в друга. Никто никому не помогал. Это была война всех против всех, и каждый спасал себя. Серёга выпрямился и снова побежал, лавируя между стальными корпусами, касаясь горячих капотов рукой. Его шаги гулко отдавались по бетонному покрытию, эхо дробилось о металлические балки. Внизу, под мостом, тёмной, маслянистой лентой катила свои воды Москва-река, равнодушная и величавая в своей неспешности, равнодушная к творящемуся на берегах безумию. Она текла здесь сотни лет до этого и будет течь сотни лет после, думал он. Посередине моста ему пришлось перелезть через разделительное ограждение, сорвав ноготь и разорвав брюки о кусок арматуры, чтобы обойти груду искореженного металла — столкнулись два автомобиля, образовав пробку внутри пробки.

И тут он увидел это. На встречной стороне моста, прямо на пешеходной дорожке, на холодном, продуваемом всеми ветрами асфальте, лежала девушка в салатовом платье. Её светлые волосы, спутанные и влажные, разметались по серому покрытию, словно невесомый нимб. Салатовый цвет, цвет весенней травы, цвет жизни, был перечеркнут алым. Кровь уже начала запекаться по краям, приобретая бурый оттенок. Сердце Серёги рухнуло в какую-то ледяную бездну, остановилось на бесконечно долгое мгновение, а затем забилось с утроенной силой, грозя проломить рёбра изнутри. Он закричал что-то нечленораздельное, даже не крик, а вой раненого зверя, но голос сорвался в хриплый шёпот. Ноги, ставшие ватными, сами понесли его вперёд, не разбирая дороги, спотыкаясь о бордюры и обломки. Каждая секунда этого приближения была вечностью, наполненной ужасом. Он упал рядом с ней на колени, чувствуя, как холод бетона прожигает ткань брюк, забираясь ледяными иглами в суставы. Руки дрожали крупной дрожью, когда он протянул их, чтобы убрать волосы с лица. Движение было почти нежным, трепетным, полным молитвы. Лицо было чужим. Это была не она. Не Аня. Незнакомое лицо, совсем юное, почти детское, застывшее в маске последнего, смертельного ужаса и боли, смотрело в небо широко распахнутыми, помутневшими голубыми глазами.

Облегчение, которое он испытал, было сродни предательству, подлому удару ножом в спицу собственной совести. Эта девушка была мертва. Она лежала здесь одна, в этом аду, и никто не остановился, чтобы просто закрыть ей глаза. Кому-то она была Аней. Чьей-то любимой, чьим-то центром вселенной. Кто-то, возможно, сейчас так же бежит к ней, не зная, что она уже здесь, на грязном мосту, уходит в вечность. А он, Серёга, радовался, что это не его Аня. Он отшатнулся, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, кислая и жгучая. Нельзя останавливаться. Нельзя думать об этом. Эмпатия сейчас — непозволительная роскошь. Только бежать. Только цель. Он оставил её там, на мосту, эту незнакомую Аню, уходящую в вечность под гул далёких бомбёжек, и побежал дальше, перепрыгивая через обломки. Её образ еще долго будет стоять у него перед глазами, выжженный каленым железом в сетчатке.

Мост закончился, он выбежал на другой берег. Район здесь был более современный, застроенный жилыми небоскребами из стекла и бетона, но и он не избежал разрушений. Где-то горел жилой комплекс, выбрасывая в небо густые, жирные клубы чёрного дыма, похожие на гигантскую нефтяную кляксу. Пламя жадно вылизывало верхние этажи, и было видно, как лопаются и осыпаются вниз стекла панорамных окон. Системы пожаротушения, видимо, тоже вышли из строя вместе с центральным сервером. Повсюду валялись обломки дронов-доставщиков — их было десятки, рухнувших одновременно, когда отключилась система навигации и они превратились из полезных слуг в груды бесполезного пластика, усеявшие тротуары. Серёга бежал по лабиринту дворов, сокращая путь, интуитивно прокладывая маршрут через детские площадки и скверы. Он помнил адрес наизусть, он был впечатан в подкорку: улица Вавилова, жилой комплекс «Зелёная Гавань». Тот самый дом с вертикальными садами на фасаде и панорамными окнами, где он бывал десятки раз и где на вахте его уже знали в лицо и пропускали без звонка. Ещё три квартала. Ещё два. Ещё один. Вот и арка во двор, украшенная коваными фонарями. Он вбежал под её прохладные своды, и в этот момент новая серия взрывов прокатилась где-то совсем близко, слева, заставив вздрогнуть саму землю. Стена дома слева, монолитная, казавшаяся незыблемой, дрогнула, по ней побежали быстрые, как молнии, трещины, и с верхнего этажа, срываясь с креплений, посыпались огромные стеклянные панели. Настоящий дождь из осколков обрушился вниз, звеня и разбиваясь об асфальт с высоким, леденящим душу звуком. Серёга инстинктивно прижался к стене арки, вжимаясь в неё всем телом и закрывая голову руками. Он чувствовал себя загнанным зверем. Острый осколок, длинный и изогнутый, как ятаган, полоснул его по левому предплечью, разрезав тонкую ткань рубашки и плоть. Боль пришла не сразу — сначала был просто тупой удар, а затем жгучая, ослепляющая волна пронзила руку от локтя до запястья. Кровь запульсировала, стекая к запястью горячими, липкими струйками. Он стиснул зубы, срывая с себя остаток рукава здоровой рукой и зубами, и кое-как перетягивая рану импровизированным жгутом. Двигаться дальше. Сквозь боль. Он почти на месте. Стиснув зубы до скрежета, он побежал через залитый осколками двор.

Двор «Зелёной Гавани», некогда образцово-показательный зеленый оазис с ландшафтным дизайном, был засыпан битым стеклом и обломками фасада. Трава на газонах была покрыта слоем серой пыли. Он взглянул наверх. Подъезд Ани, казалось, чудом остался нетронутым. Вертикальные сады на её секции здания ещё зеленели. Собрав последние силы, он вбежал внутрь, толкнув тяжелую стеклянную дверь. В холле было темно и пыльно, пахло штукатуркой. Лифты, разумеется, не работали, их зеркальные двери были наглухо закрыты. Лестница. Только лестница. Её квартира была на десятом этаже. Он начал подъём, перепрыгивая через две, а где и через три ступени, хватаясь за перила здоровой рукой. На пятом этаже перед ним предстала картина: дверь одной из квартир была сорвана взрывной волной и валялась на площадке, словно картонный муляж, а из проёма тянуло дымом и запахом горелой проводки. На восьмом он споткнулся о тело мужчины в домашнем халате, лежащего ничком на лестничной клетке, и едва не покатился вниз, но удержался за перила. Но он не останавливался. Только десятый этаж имел значение. Только цифра «104» на двери.