Третья леди Аргайла

- Потому что мне так удобно.

И весь разговор.

Пока в Ущелье оставались свадебные гости – очень недолго, ибо его милость лишних едоков не жаловал – дети Аргайла еще попадались мачехе на глаза за трапезой, а после так и вовсе перестали. Это было странно: если Колин вместе с отцом объезжал земли клана и союзных местных вождей и оттого редко лоботрясничал дома, то Дженет точно должна была оставаться в замке. И вместе с тем ее видно не было. Кэтрин выспросила, где находятся комнаты девочки, и направилась туда, дорогой размышляя о пасынках и падчерицах.

Всего их было шестеро, самой старшей из детей мужа была леди Агнесс. Эта старше самой третьей леди Аргайл: дитя буйной юности господина графа, дочь внебрачная, но признанная отцом и воспитанная в монастыре, где и посейчас пребывала, пока отец раздумывал о годной для нее партии. Хотя в замужней жизни пока было особенно не на что жаловаться, Кэт чуть-чуть падчерице в том позавидовала – монастырская жизнь с ее упорядоченностью и покоем казалась очень желанной. Дальше шел мастер Аргайл, рожденный от брака с леди Элен Гамильтон, сестрой нынешнего регента королевства графа Аррана, носивший семейное имя у Кемпбеллов – Арчибальд. Тот находился сейчас на западе, в Инверери, где блюл интересы отца и земель, исполняя обязанности военного вождя клана в отсутствие самого Аргайла. О нем Кэт также не знала ничего. У того мастера Аргайла имелась сестрица Джен, ныне уже замужняя, леди Тирконнелл, удачно выданная отцом в Ирландию. Трое Кемпбеллов, родившиеся у мужа от покойной Маргарет Грэм, ее предшественницы, для Кэтрин казались чуть более понятны, потому что слегка знакомы. Все трое довольно невзрачны, крепки здоровьем, но если Колин в свои пятнадцать – нескладный молодой лосенок ростом уже с отца, то девочки – и Маргарет, которую она успела застать в Дуарте, и Дженет (вторая в семье, неужто нельзя было хоть именем выделить это дитя?), несшая ее трен на свадьбе – казались блеклыми тихонями. Джен так и вообще обычно смотрела в пол и говорила только «да» и «нет» на любой обращенный к ней вопрос. Но это, конечно, вовсе не повод для нее сидеть взаперти.

Когда миледи внезапно вошла, девочка, сидящая на полу у огня в обнимку с куклой, вздрогнула. Джен была похожа на лисенка, утратившего лисицу-мать, свернувшегося клубком глубоко в норе, бесполезно ожидающего, что та все-таки возвратится... И от этого зрелища Кэт стало больно. Сколько дней Джен провела так – в одиночку, в детской, достаточно уютной, вероятно, устроенной еще руками леди Маргарет – ожидая перемены к лучшему, которой никогда не придет, потому что матери больше нет? Пока была сестра, девочке хоть было не так одиноко...

- Поднимайся, Дженет, пойдем со мной!

- Куда, миледи?

- Вниз, конечно! Разве тебе не скучно сидеть тут весь день одной? Разве ты не хочешь играть где-то еще, не только у себя?

- Благодарю вас, леди, я не пойду.

Как странно, думала Кэт, все трое детей Маргарет Грэм с первого взгляда вовсе не похожи на Аргайла – разве что у Колина есть в чертах что-то от отца, а вот у младшей тот же непроницаемый взор. Некрасивая девочка, но с явным характером.

- Почему же? Ты больна? Тебе нужен лекарь?

- Нет, я здорова. Только есть хочу.

- Пойдем поедим со мной.

- Благодарю вас, леди, я не пойду. Нэн принесет сюда. Нэн говорит, мне не стоит гневить вас, лишний раз попадаясь на глаза. Нэн рассказывала мне сказку – так там мачеха накормила мальчика четвероногой рыбой, и он умер, и очень мучился перед смертью... Я не хочу есть четвероногую рыбу, миледи.

Кэт сперва онемела, потом с трудом справилась с собой:

- Кто такая Нэн?

- Не скажу. Вы будете ее бранить...

- Нэн – это я, - раздался недобрый голос из угла комнаты, и тут Кэтрин увидала старуху, сидящую в темном углу, доселе скрытую пологом постели.

Ее легко было с первого взгляда принять за кучу тряпья – довольно чистого, впрочем – но когда она заговорила и пошевелилась, на Кэт уставились очень темные, проницательные глаза с резким взглядом. У кого-то тут Кэт уже видела такой же ястребиный взгляд... Старуха, не смущаясь, отвечала на незаданный вопрос:

- Всё верно, миледи, та Нэн, молодая, что приводили к вам лекаркой – та моя дочь, а я была нянькой вот им... Пока не разъехались. Эта одна осталась.

И так горько она это сказала...

- Напрасно ты, Нэн, рассказываешь сказки, от которых леди Дженет целыми днями сидит взаперти, будто она чужая в родном доме.

- Был у нее родной дом при матери. А при отце, который всегда в разъездах, да при новой жене его...

- Пусть и жена, да ведь не пугало для его дочери!

- Как народятся у вас с ним дети, так будет у вас своя дочь. А не мужнина. Только так и бывает.

- Бывает по-разному, Нэн. Все дети мне равно желанны в доме моего супруга.

- Так говорят, миледи, - последовал угрюмый ответ. - Но судят-то по делам.

Да, с этой трудно будет, подумала Кэт. Это ж она как Сорча по нраву, а летами еще и старше, и вредней, и детей прежней хозяйки, которых сама и вырастила, будет не щадя живота защищать.

- А за делами, - прямо отвечала Кэтрин, - вот ты и приглядишь! Сама и скажешь его милости, если от меня что не так будет к его дочери. А теперь, Джен, пойдем со мной в холл, будем обедать. Бери свою куклу, ее тоже накормим! Любишь ли ты сказки? У меня есть книжка с картинками!

Стирали прачки на ручье Заботы, форель ловилась в ручье Печали, и вкусна была та форель, несмотря на то, откуда ее выудили. Кэтрин Кемпбелл создала себе подобие распорядка, вроде как у его милости, и строго его придерживалась – монастырь кого хочешь научит дисциплине, монастырь Айоны, всё более подергивающийся пеленой тумана воспоминаний. К туману она привыкала и тут, в горах – привыкала смотреть на белесую хмарь, наползающую на замок снизу холма. В Дуарте или в Айоне, когда смотришь на море, совсем не так. А еще здесь, подобно туману, из углов замка наползали слухи. Болтать про Аргайла надо было иметь железные яйца, но и про него поговаривали, а теперь-то появилась новая графиня! Зайдя в кухню в слишком ранний час, когда там и были в основном слуги, проходя мимо кладовой, Кэт некстати ухватила обрывок разговора – и обе говорившие были ей уже знакомы. Старческий голос брюзжал на хозяина помаленьку:

- Вообще не дело это – в его лета жениться на молоденькой. Женился б на вдове, а то, вишь, девку взял с другого берега...

- Не наше дело, Нэн, судить, что и как делать ему. Особливо жениться.

- Новая леди вроде как незлая, да тоща только, точно ее одной рыбьей чешуей откармливали там у нее на острове.

- Ничего, тут отъестся.

- Так он же любит, чтоб с сиськами. А, Мораг?

- С сиськами он себе тут и так завсегда найдет... коли захочет. А пока и на эту не жаловался. Вон, почти каждую ночь пашет на ней, на свежей-то кобылке. Не надоело ему...

Надо было сохранить лицо, потому выдохнула, молча прошла мимо кладовой в кухню, хотя голоса те стучали в голове молотком, всё повторяя одно и то же. Ладно бы про «попышнее». Но Кэт не могла отогнать от себя мысль, а что же делает муж в те ночи, которые не являются почти каждыми? И вторую мысль, еще более гаденькую: что когда муж дома – и ключница как-то меньше попадается на глаза, особенно по вечерам. И не давала ей покоя досада в голосе ключицы, когда та процедила сквозь зубы «не надоело».

Но ключница, тем не менее, была весьма полезна. Без Мораг Кэт нипочем не разобралась бы в изнанке хозяйства большого замка, за лицо которого отвечал мастер Роберт, ведь именно Мораг знала, что почем в амбарах и кладовых. И всю изнанку человеческого роя, обитавшего в Ущелье, знала тоже. С тем и приходила к графине – с нуждами низших, с теми просьбами, которыми не обременишь великого Аргайла – ему-то, понятно, недосуг за делами знать, чья курица убежала к какому соседу, и почему с того надлежит взыскать. И кто из прислуги хвор нынче, и почему неплохо бы послать ему немного жидкого хлеба – согреться – и пару монет. Забота о сирых – непременная обязанность хозяйки большого дома, и Кэт никогда не отказывала. Ровно до того, пока сам Аргайл не велел ей поменьше милосердничать – конюх, к примеру, третьего дня был просто пьян, а не болен, и новая порция выпивки с закуской его точно не протрезвит к добродетели. Кэт ужасно сконфузилась, порешив проверять всё отныне самой, не через Мораг передавать вспомоществование. Знала же она всех в Дуарте от мала до велика? А здесь-то что стесняется? Графиней быть – надо такое лицо иметь, какое сестрица мужнина, что ни день, носит: «Сама всё знаю и умею, а вы все дураки». Привыкать надо быть графиней.

Но привыкалось пока умеренно. Перестала верить в каждой мелочи Мораг, начала переспрашивать отца Колума о том, кто в замке какого нрава, чтоб не попасть впросак. Привыкла принимать слухи, но привыкла их и проверять, сама навещала больных – следить за здоровьем прислуги есть обязанность хорошей хозяйки. Пытаться понять нужды, потребности, пристрастия мужа – тоже обязанность хорошей хозяйки. И жены. Покамест кроме совместного времени в спальне – весьма короткого – не было ничего общего в жизнях графа и графини Аргайл.

- Мораг, а что его милость любит? В смысле еды... Есть у господина графа любимые блюда?

- Баб он любит, миледи. Сами поняли, должно быть, уже. А что есть – тут ему без разницы, было бы свежее да горячее. С бабами, впрочем, то же то самое – свежее да горячее подавай. Тут тоже всё берет.

Да, совсем не то, что Кэт ожидала услышать при невинном вопросе про еду. А Мораг продолжала повествовать, как и всегда, с отменной простотой:

- Ему, главное, не отказывать, миледи. Не терпит он этого.

- Что значит не терпит? Бьет?

- Этого не знаю. Меня не бил. Но не любит, когда дают не от сердца, чует это всегда.

Лжет, подумала Кэтрин, кабы чуял – уж понял бы, что она с ним как раз не от сердца. А потому что должна, повенчали, надо, супружеский долг. Да и поди откажи такому... Муж подавлял своей персоной – даже в отрыве от просто физической силищи, которая для средних размеров мужчины у него была просто чудовищная. Хотя оборотней так и вызнают – по силе, превосходящей обычного человека, если оборотень не удосужится спрятать ее. Свежей, Кэтрин, наверное, и была, но горячей, что бы оно ни значило, точно себя не ощущала. Не от сердца... Да можно мужчине и не от сердца давать, коли муж, можно просто терпеть. Так же все делают или почти все. К тому же, когда он гладит ее в особых местах – это бывает приятно, а вот остальное... далеко уже не так, как девицы вздыхают до свадьбы, мечтая. Кэт не мечтала, но чужие мечты слышать доводилось, и теперь она не понимала их вот совсем. Порой Кэт казалось, что муж устраивал бы ее куда больше, кабы не нужно было с ним спать – и понимала при том, что по сравнению с иными прочими муж ей достался чистое золото: гардероб подарил – перешивай не хочу, не бьет почем зря, в спальне не принуждает к странному и запретному, да еще и большую часть времени не дома, в разъездах, только за ужином, бывало, и увидишься. Если бы еще по лицу его, по словам или еще как научиться понимать, доволен ли он ею как женой или нет... Но нет в мире полноты совершенства ни в чем, кроме Господа нашего, а потому и самому лучшему мужу всегда чего-то недостает.

В спальне у огня теперь стояли пяльцы, в холле на свету – ткацкий станок и столик с пергаментом, кистями и красками. На огороде леди Маргарет, тьфу ты, ее огороде заново насыпали грядки, переплели изгороди, пропололи сорняки. Сама и прополола – почти везде, да еще падчерицу Джен с собой взяла, показывала ей, где какие травы посажены, чем пахнут, от чего и как помогают. Теперь, вместе с вездесущим молчаливым стражем (Йан, его звали Йан) на пригорке, сверля Кэт темным взором, восседала старая Нэн – но Кэтрин до того не было дела, когда они с Дженет, хохоча, после работы бегали еще и в догонялки по склону холма. Пусть старуха думает что угодно, а уж она-то девочке не враг. Дженет и впрямь оттаивала, становилась живее и даже милей личиком, чем показалось с первого взгляда, и Кэтрин возилась с ней, как возилась бы с младшей сестрой – благо, было у нее тех младших сестер в достатке. Джен ходила за мачехой хвостом, Джен смотрела, как та скручивает канитель для вышивки алтарного покрова, Джен принялась сама шить из лоскутков платья для своих кукол, Джен помогала натягивать основу на ткацкий стан, завязывая маленькие узелки в местах крепления нитей.

- Дженет, а читать ты умеешь?

- Нет, ваша милость.

- Как же можно девице не уметь читать? Чему ты сможешь научить своих детей?

И вот к пергаменту на столике в холле добавились перо, бумага, восковые таблички – писать буквы, складывать цифры. К июню младшая Кемпбелл уже могла написать самостоятельно первые слова из Pater nostrum и перемножить двойку на все числа до десяти. Аргайл, как-то вернувшись домой в час урока, глянул не столько на дочь, сколько на жену одним из тех своих непонятных взглядов, за которыми могли скрываться равно восхищение и усмешка:

- Маклин, ты и считать умеешь?

- Милорд!

А потом привезли Колина.

Спасибо, Боженька, думала потом Кэтрин, что привезли его так вовремя. В смысле, ранение никогда не бывает вовремя, да еще тяжелое, но все ж таки успела она хоть какой-то урожай снять со своего аптекарского огорода, и было из чего делать настои для промывания, для снятия боли, от лихорадки. Колин неудачно сходил на охоту, кабан распорол ему бок – да еще в ту рану попала грязь, пока добрались до дома, она и загноилась. И промывание причиняло бедняге сильную боль, аж криком кричал, а без промывания и смены повязок было никак не обойтись.

У постели мастера Кемпбелла сошлись они втроем, как три парки: она сама, молодая Нэн, лекарка, да старая нянька Нэн. И Кэтрин с ужасом думала, как бы, как той парке, ей не пришлось обрезать нить. И другие две были явно и безыскусно удивлены желанием Кэтрин помочь и тому, что графиня Аргайл собирается возиться с пасынком сама. А Кэт никаких речей более не говорила, просто переодевала, мыла, готовила настои, нарочно и прилюдно пробуя те настои сама – надоело ей повторять одно и то же для маловеров. Три дня Колин лежал в жару, и дело становилось все хуже, за Аргайлом послали гонца в Стерлинг, но уверенности, что он успеет увидеть сына, не было никакой... На четвертый день, несмотря на то, что рана, на взгляд Кэтрин и младшей Нэн, выглядела куда лучше, чем поначалу, подросток впал в забытье. Отец Колум уже и соборовал его, беспамятного, оставалось молиться да ждать отца, чтоб хотя бы простился. Кэт и молилась беззвучно – и когда отмачивала повязку на ране, и когда прикладывала новую – а Колин так измучился, что и не протестовал. Глаза у него были почти постоянно закрыты, дышал жарко и болезненно. И выглядел сейчас куда моложе своих лет – с заострившимся носом и чуть впавшими щеками, когда Кэт потянулась поправить подушку, и вдруг...

- Мама! - сказал Колин по-детски, что совершенно не вязалось с его обычными повадками и видом молодого лосенка. - Маменька!

И, не открывая глаз, не приходя в сознание, потянулся, ласково прильнул лбом к ее руке.

- Не отказываетесь, не называйтесь, леди, - шепнула старая Нэн, - спаси вас Господь, молчите только! Очень он мать любил, больнее прочих ему пришлось, мастеру Колину, маленькие-то забыли уже почти...

Кэт молча заплакала и тихонечко принялась гладить Колина свободной рукой по волосам. Так он и уснул, прижавшись щекой к ее ладони.

Когда пробудился – со слабой улыбкой – уже стемнело. Кэт ощущала себя разбитой, тело затекло и болело от неудобной позы, в которой она просидела у постели пасынка, но того пробил пот, и жара больше не ощущалось.

- Как ты, Колин, сильно болит?

- Болит, миледи, но это ничего, я поправлюсь. Я точно знаю. Маменька во сне приходила и по голове гладила... Такой был сон хороший!

Кэтрин было ужасно стыдно за обман, но и понимала она, что признаваться ни к коем случае не следует.

Тут дверь в комнату Колина отворилась со скрипом – к сыну наконец прибыл его милость граф. Кэтрин с облегчением вышла, оставив их, чувствуя, что ноги у нее подкашиваются – три ночи спала урывками, всегда готовая сорваться и бежать к постели больного, а ела и того меньше. Теперь-то она, слава Богу, может сложить с себя ответственность за мастера Кемпбелла... Сорча, ворча, увлекла ее переодеваться, мыться, надобно же еще выйти к столу. Она бы с удовольствием поела у себя, но внезапный визит мужа требовал соблюсти порядок. Неизвестно, что думал о порядке сам муж, однако долго смотрел на нее, едва не падающую носом в блюдо за ужином, прозрачную от недосыпа, а потом так и сказал – при всех домочадцах:

- Спасибо, Маклин!

Кэт так удивилась очевидному, что смешалась и вовсе не смогла ответить.

А вечером в спальне просто заснула, едва недвусмысленно обнял, и сквозь сон опять удивилась, что муж не сделал и попытки разбудить ее для отдачи того самого долга.

Тот приезд – неурочный – затянулся на целых три дня, пока Аргайла не хватились в Стерлинге. Провел он их как обычно: разбирая дела клансменов и арендаторов, да за походами в горы. Тогда же, войдя в холл из часовни после благодарственной мессы за здоровье Колина, Кэт увидала Мораг, которая что-то подшивала, сидя у огня, и, приглядевшись, Кэтрин заметила у той в руках порванную рубаху мужа – ту самую, в которой граф нынче уходил в лес. До этого момента госпожа графиня не задумывалась, кто подшивает графу белье, полагая это заботой иных служанок и швей, но тут... Тут как-то покоробило. Покоробило очень сильно, потому что ровно легло на прямодушные откровения Мораг, на ее «не надоело ему» и «с сиськами найдет». Женщина, у которой в руках ключи от ее кладовых, прикасается к укромному и интимному – к нательной рубахе ее мужа! Да куда же это годится! Кэтрин не ревновала, нет, Кэтрин была в бешенстве – и сама себе удивлялась. И как добрая христианка, и потому, что не представляла, как ей донести до графа всю непристойность сложившейся ситуации. Понятно, пока он был вдов, но теперь-то! А когда не знаешь, как сказать – говори как есть.

Спальня по-прежнему оставалась чуть ли не единственным местом в доме, где они говорили.

- Милорд, нынче я видела в руках у Мораг вашу сорочку.

Взглянул на нее, явно не понимая:

- И что не так, Маклин?

- Почему она чинит ваше нательное белье, милорд?

- А что ж такого? Или ты станешь латать и подшивать мне исподнее?

- Или не я вам супруга, а... Мораг? - ну вот, она это и сказала. - Слыхала, одной королеве английской не зазорно было шить королю рубахи да лечить своего супруга. Разве я хуже королевы английской?

- Лучше, - казалось, ей удалось позабавить самого грозного Аргайла. - Ты ведь моя жена. Добро, велю нести тряпки к тебе.

Она не поняла, понравилась ли ему ее резкость, но он точно не рассердился. Мораг бестрепетно и покорно отдала рубашки господина в ведение госпожи, однако, когда у той случились регулы, сообщила почти равнодушным голосом:

- Он вроде как вчера был с Эйрин, посудомойкой, но это не точно, ваша милость, не извольте беспокоиться.

И взгляд чистый такой, ясный, сразу видно, что услужить хотела.

- Ах ты ж... паскуда! - шипела Сорча.

Сорча Макдональд, в отличие от своей госпожи, была твердо убеждена, что нету ничего в Мораг Льялл от истинной простоты.

В спальню мужа Кэтрин, верная запрету, так и не заходила. Хотя вот эти все разговорчики – и сведения, принесенные Мораг, и болтовня, вообще ходившая по замку – намекали на многое из того, о чем добрая жена узнает последней. А из каморки рядом со спальней мужа порой что-то выло, словно адский дух. Иногда молчало, иногда вздыхало оттуда по-человечески. В той самой каморке, запертой на маленький ключик, висевший на поясе ключницы в общей связке.

- Что там, Мораг? Ты бывала внутри?

- Что вы, ваша милость. Он не велел. Ни я не была, ни кто другой из его леди – ни разу не просили меня открыть. Говорят, там в истинном своем виде обитают демоны его похоти, алчности и злобы, в нашем мире имеющие вид белых собак. Мы видим их как собак... Говорят, что если тех демонов изгнать из собак или собак убить, то и хозяин их спасет свою душу.

Что ж, Кэтрин их видела. Именно благодаря тем тварям мог, в том числе, ее муж ходить в горы, не боясь других волков – Тролль и Фрейя давили тех волков, как крысят.

- Но утратит часть своей силы?

- Да, леди, так говорят. А он... Он предпочитает безграничную силу спасению души. Видно ведь.

Тролль и Фрейя звались собаки Аргайла. С ними он ходил в горы, их кормил с руки, с ними уезжал на охоту, на кровную вражду, ко двору, их Кэтрин и видела в ночь своей свадьбы на Белтейн, стоя у окна в башне. И только его признавала эта бешеная пара за хозяина, все псари подходили к ним с опаской. К гончим Аргайл был неравнодушен всегда, с молодости, но эти твари гончими очевидно не были: мощный подгрудок при ударе в схватке валил наземь матерого волка, а их квадратные морды, маленькие рыбьи глазки, челюсти, словно откованные из миланской стали, наводили ужас на любого доброго христианина. Откуда они завелись у Аргайла, никто не знал – его милость вернулся с ними из дальнего путешествия за Канал с покойным королем, а там щенков, если верить слухам, Аргайлу продал некий французский псарь вместе с проклятием. В собаках таких, мол, живет часть силы их хозяина, пока живы псы – и хозяина не одолеть. Пара белых тварей невероятных для обычной собаки статей, они днем вели себя как обычные псы, они случались с обычными гончими – Тролль покрыл всех здешних сук, за Фрейю бились лучшие, но подпускала она к себе кобеля только в отсутствие Тролля – но никто из потомства не достиг роста и мощи родителей, никто не был настолько похож на демонов в собачьем обличье. Свора Аргайла славилась на всё Нагорье, но родоначальников той своры прямо боялись свои и чужие. Все, кроме самого Аргайла. Ласковые, как телята, огромные твари ластились к нему, ставили лапы на плечи, облизывали лицо... Ни к кому из ближних, ни даже к детям своим Аргайл не обращался таким воркующим, нежным голосом... и лицо его разительно преображалось при этом. Кэт и не поверила, услыхав, что у мужа вообще может быть такой голос, это у него-то, что ни день говорящего ей хорошо два слова за вечер, и всё приказами. Аргайл и прогуливал их сам, садясь в седло или уходя пешим, и натаскивал сам: Кэт как-то раз видела в окно, как они бросались вперед по его единому жесту, рвали соломенное чучело, завернутое в плед, чтоб было как бы подобие человека... С охоты собаки Аргайла обычно возвращались с окровавленными мордами – сожрав брюхо загнанному оленю – и Кэтрин хотелось верить, что то был только олень.

- Мораг, ты должна мне открыть.

- Не могу, миледи, и не стану. Он убьет меня, если что-то случится с вами.