Паук-Пересмешник

Если он дернет сильнее, он либо вывихнет себе суставы, либо вырвет кусок кожи. Либо — что самое страшное — колба выскользнет, упадет на кафельный пол балкона и разобьется окончательно. Запах привлечет внимание Аграфены Матвеевны быстрее, чем вой пожарной сирены.

— Петя! — донеслось из кухни. — Ты уснул там? Пирожки перестаиваются! И захвати оттуда веник, мне паутину в углу снять надо, опять эти ваши городские пауки-летуны налетели!

Слово «паутина» прозвучало как приговор. Петр зажмурился. Ему казалось, что уши сейчас начнут слышать ультразвук. — Иду! — крикнул он, стараясь придать голосу бодрость. — Сейчас, веник найду!

Он стоял на балконе пятиэтажки, приклеенный пальцами к собственному вонючему рюкзаку, посреди Москвы, будучи наполовину насекомым-мутантом, и пытался решить уравнение с тремя неизвестными: как освободить руки, не разбив улику и не объясняя бабушке, почему он больше не может самостоятельно завязывать шнурки. Петр сделал глубокий вдох. Затем аккуратно, миллиметр за миллиметром, он начал вращать кистями, ослабляя натяжение нити. Смола протестующе заскрипела. Он сменил угол давления, используя адгезию стопы к бетонному полу балкона, чтобы перенести вес.

Через минуту мучений, сопровождавшихся тихим треском разрываемых молекулярных связей, правая рука освободилась. Большой палец горел огнем, содранный почти до мяса. Левая рука осталась пришитой к рюкзаку.

Держась одной рукой за перила, Петр кое-как подтянул рюкзак к себе, перехватил его за дно и поволок в комнату. Колба внутри глухо булькала.

— Нашел веник! — пропыхтел он, появляясь в дверях кухни зеленее весенней травы. — Ба, слушай… я тут подумал. Практика такая тяжелая была. Может, я денечек отдохну? Полежу. Почитаю учебник.

Аграфена Матвеевна окинула его подозрительным взглядом, задержавшись на его бледности.

— Какой учебник, горе луковое. У тебя сессия через полгода. Ешь давай. Она взяла со стола последний, самый маленький кривоватый пирожок, который обычно доставался ей самой, и сунула его в карман штанов внука.

— Проголодаешься ночью, пока будешь свои кости анатомировать. Знаю я тебя.

Будешь сидеть до утра голодный.

Петр замер. Карман брюк оттягивала приятная теплая тяжесть теста. Обычный жест абсолютной, безусловной любви.

Уголки его губ дрогнули. Страх никуда не делся. Завтра нужно звонить Глебу, искать профессора Стравинского и выяснять, как обратить мутацию вспять или хотя бы научиться ею управлять. Впереди маячила сессия, долги по химии и перспектива однажды навсегда остаться жить на потолке.

Но прямо сейчас, стоя на кухне в Кузьминках, пахнущий формалином, дымом и отчаянием, с капустой в кармане и инопланетным геномом в крови, он чувствовал себя дома.

— Спасибо, ба, — тихо сказал он. — Я твой сын. Биологически.

— Еще слово про биологию за столом — получишь полотенцем, — строго ответила Аграфена Матвеевна, но глаза ее улыбались. — Жуй давай. Остынет.

Глава 3. Кафедра аномалий

Главное здание МГУ на Воробьевых горах всегда давило Петра своей имперской монументальностью. Это был не просто университет, а храм советской науки, высеченный из плотного красного камня и амбициозных идей. Внутри пахло мастикой для паркета, старой бумагой и озоном — вечным спутником работающих рентгеновских аппаратов в подвальных лабораториях.

Петр поднимался по широкой мраморной лестнице биологического факультета, стараясь держаться поближе к стене. Утренняя лекция по высшей нервной деятельности закончилась десять минут назад, и коридоры гудели от сотен голосов. Для обычного студента это был фоновый шум. Для Петра, чья нервная система теперь работала как сверхчувствительный сонар, это была акустическая пытка. Он слышал скрип каждой подошвы по линолеуму, шепот влюбленной пары у окна на третьем этаже и даже шелест страниц конспекта где-то за поворотом.

«Чутьё Пересмешника» сходило с ума. Оно считывало угрозу везде: в слишком резком движении первокурсника, поскользнувшегося на ступеньке, в вибрации старого лифта, в запахе перегретого тостера из буфета. Петр стиснул зубы, втянул голову в плечи и нырнул в прохладную тишину западного крыла, где располагались кафедры старших курсов.

Дверь кабинета профессора Стравинского выглядела так же, как и три года назад, когда Петр впервые переступил порог этого здания: тяжелая, дубовая, обитая снизу потертой жестью. Медная табличка гласила: «Заведующий кафедрой зоологии беспозвоночных, д.б.н., проф. И. К. Стравинский».

Петр постучал костяшками пальцев. Дважды. Коротко. Это был их условный сигнал еще со времен подготовки к олимпиадам.

— Входите, юноша, если вы не принесли мне личинку жука-оленя в спичечном коробке, — раздался из-за двери сухой, надтреснутый голос.

Кабинет встретил его полумраком и запахом сушеной полыни. Игорь Константинович Стравинский сидел за массивным столом эпохи сталинского ампира. Седые волосы декана стояли дыбом, словно он только что испытал удар статическим электричеством, очки в роговой оправе съехали на самый кончик носа, а взгляд был устремлен в окуляр старого бинокуляра. Перед ним на черном бархате лежало крыло бабочки-махаона.

Стравинский не поднял головы.

— Закрой дверь плотнее. Сквозит. И вытри ноги, Вязов, от вас с Аграфеной

Матвеевной пахнет печкой, я чувствую этот дух через две закрытые створки. Капустой, кажется?

Петр сглотнул. Профессор отложил инструмент, снял очки и потер переносицу. Его глаза — бледно-голубые, почти прозрачные, лишены всякого намека на старческую усталость. Они смотрели прямо сквозь черепную коробку Петра, препарируя его мысли быстрее, чем скальпель вскрывает брюшную полость лягушки.

— Садись, — кивнул профессор на стул для посетителей. Самодельный, сваренный из водопроводных труб каким-то энтузиастом-механиком лет сорок назад. Сиденье было холодным. — Докладывай. Только кратко. У меня через пятнадцать минут совет факультета, и если доцент Задунайский начнет рассказывать о филогении инфузорий, я буду вынужден совершить самоубийство канцелярским дыроколом. Что случилось в тайге? Кроме того, что ты провалился в канализационный люк исторического значения. Петр достал из внутреннего кармана куртки ту самую колбу. Темное стекло, алюминиевая завинчивающаяся крышка. На дне лежал крошечный комок серебристо-черной субстанции, похожий на свалявшуюся кошачью шерсть. В жидкости он казался мертвым, но Петр знал: стоит изменить температуру или добавить каплю глюкозы, и эта «шерсть» начнет плести саму себя.

— Я нашел это там, ба… в бункере, — голос Петра дрогнул. — Под просекой. Там все разбито. Пробирки, клетки, журналы... Но это осталось. Оно живое, Игорь Константинович. Оно реагирует на тепло.

Стравинский мгновенно преобразился. Сонливая академичность слетела с него, как сухие листья. Он подался вперед, упершись локтями в стол. Его пальцы, длинные и узловатые, забарабанили по дереву нервную дробь.

— Реагирует на тепло... Термогенез. Метаболическая активность без видимого потребления кислорода. Занятно. Дай сюда.

Он протянул руку, затянутую в нитриловую перчатку. Петр осторожно передал ему колбу. Профессор поднес ее к свету настольной лампы, затем понюхал горлышко, не касаясь губами.

— Формалин слабый, двадцатипроцентный, — констатировал он, прищурившись. — Раствор испортился. Запах фенола перебивает феромональный след. Ты вез образец в рюкзаке? Среди грязных носков?

— Ба собирала вещи, — виновато буркнул Петр.

Стравинский издал звук, средний между вздохом и смешком.

— Господи, дай мне сил. Дарвин бы плакал. Хорошо хоть не постирал вместе с бельем.

Он встал, подошел к старинному металлическому шкафу в углу кабинета и открыл его ключом, который носил на цепочке часов. Внутри вместо книг рядами стояли банки с реактивами, коробки с предметными стеклами и несколько странных приборов, напоминающих гибрид самогонного аппарата и счетчика Гейгера.

— Сессия у тебя когда начинается? — спросил профессор, не оборачиваясь, копаясь в банках.

— Через месяц. Сопромат висит...

— Забудь про сопромат. Твой сопромат сейчас плавает в этой банке. Так, хлорид кальция осушенный есть... Гидроксид лития... Где-то тут была перекись высокой концентрации.

Петр смотрел на широкую спину профессора. На ней, под белым халатом, проступали очертания чего-то тяжелого. Стравинский никогда не занимался спортом, но двигался с пугающей экономичностью хищника.

Внезапно профессор замер. Он медленно повернул голову через плечо, глядя на Петра поверх очков.

— А ну-ка, дыхни.

— Чего? — опешил Петр.

— Воздух из легких. Сюда. Быстро.

Петр послушно выдохнул облачко пара в сторону профессора. Стравинский сделал шаг вперед, нависая над столом. Его ноздри затрепетали, как у гончей. Он обошел Петра кругом, бесцеремонно наклонившись к его шее.

— Пот, — прошептал профессор. — Выделение апокриновых желез. Измененная химия. Высокая концентрация серосодержащих аминокислот. И температура тела...

тридцать четыре и восемь. Ты остываешь, Петя. Или нагреваешься изнутри неравномерно. Эндотермическая реакция пошла гулять по периферии.

Холодные пальцы профессора коснулись внутренней стороны запястья Петра, чуть сдвинув манжету. Там, где кожа должна была быть гладкой, прощупывались едва заметные уплотнения. Нити будущих желез, которые пока спали.

— Игорь Константинович, я схожу с ума? — тихо спросил Петр. — Мне вчера приснилось, что я могу слышать, как паук плетет сеть в вентиляции общажной кухни. Я проснулся, пошел туда, и он действительно плел. Я слышал вибрацию лапок по бетону.

Стравинский выпрямился. Лицо его стало жестким, собранным. Таким он бывал только тогда, когда кто-то покушался на бюджет факультета.

— Ты не сходишь с ума, — отрезал он. — Ты эволюционируешь в реальном времени.

Причем варварски, кустарно, методом проб и ошибок эволюции кембрийского периода. То, что ты притащил — это вектор. Матрица. Она переписывает твой геном, используя твои собственные белки как строительный материал. Если процесс пойдет бесконтрольно, к концу месяца твоя центральная нервная система будет состоять из хитина. Мы получим великолепный экземпляр для музея, но очень плохого студента. Он вернулся к шкафу, захлопнул дверцу и положил на стол перед Петром толстый полиэтиленовый пакет с застежкой Zip-lock. Внутри лежали стерильные шприцы, ампулы с прозрачной жидкостью и рулон чего-то похожего на фольгу. — Держи, — сказал профессор будничным тоном, будто выдавал ведомость на стипендию. — Это гидрокортизон модифицированный. Будет сбивать лихорадку и тормозить митоз в новых тканях. По два кубика внутримышечно, если почувствуешь пульсацию в зубах. Вот это, — он указал на ампулы, — ингибитор протеаз. Если начнешь переваривать собственную футболку, выпей одну. Разведи в воде, вкус отвратительный, напоминает мокрый картон.

Петр смотрел на лекарства расширенными глазами.

— Откуда у вас это? Это же спецхран Минобороны какой-то…

Стравинский тяжело опустился в свое кресло. Он выглядел старым и бесконечно уставшим.

— Не задавай вопросов, ответы на которые тебе не понравятся, Вязов. Скажем так: проект «Тунгаса-Корень» закрыли официально. Но архивы никуда не делись. Часть сывороток осталась здесь, в институте. Холодовая цепь хранения нарушалась трижды, эффективность упала до сорока процентов, но лучше, чем ничего.

Он выдвинул верхний ящик стола и достал оттуда бланк заявки на грант. — Теперь слушай меня внимательно. Официально — слышишь? — официально ты пишешь курсовую работу. Тема: «Адаптация эпифитных мхов рода Дикранум к антропогенному загрязнению Замоскворечья». Мхи любят влагу, грязь и тяжелые металлы. Идеальная ширма. Тебе нужны деньги на оборудование? Взрывобезопасный контейнер для образца? Спецпитание?

Профессор щелкнул кнопкой автоматической ручки.

— Говори сумму. Только быстро, у меня Задунайский уже наверняка дышит на мой фикус в приемной.

— Сто тысяч, — выпалил Петр, вспомнив цены на промышленные фильтры очистки воздуха и портативный микроскоп с подогревом предметного столика. Сумма была космической для студента.

Стравинский молча вписал цифру в графу «Запрашиваемое финансирование», расписался размашистым почерком и поставил печать «Для служебного пользования».

— Получишь завтра в бухгалтерии. Оформишь как закупку лабораторной посуды.

Соседа своего инженера предупреди, пусть чеки нарисует убедительные.

Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на Петра долгим, изучающим взглядом. — Почему я это делаю, знаешь? Потому что если ты взорвешься облаком спор посреди лекции, мне придется писать объяснительную ректору. Шучу.

Профессор встал, подошел к зарешеченному окну, выходящему во внутренний двор университета.

— Я курировал четвертый сектор проекта. Тот самый, откуда ты вынес эту дрянь. Я лично подписывал бумаги на утилизацию первых десяти добровольцев. Их кости до сих пор лежат в цинковых гробах в свинцовом хранилище под этим зданием. Проект хотели использовать как оружие. Я закрыл его, сославшись на биологическую нестабильность носителя. Оказывается, один стабильный носитель все-таки выжил. Случайно упал в шахту спустя пятьдесят лет. Судьба любит черный юмор, Петя. Он обернулся. В его глазах не было страха. Была только бесконечная, глухая тоска человека, похоронившего свои ошибки и внезапно увидевшего их воскресшими.

— У тебя нет способностей супергероя, мальчик. У тебя хроническое инфекционное заболевание с уникальной симптоматикой. Твоя задача — выжить. Окончить университет. И ни в коем случае не привлекать внимания людей в погонах. Если Комитет узнает, что геном ожил, они придут не задавать вопросы. Они придут сжигать улики. Начиная с твоей бабушки. Понял меня?

У Петра пересохло во рту. Вес пакета с лекарствами в кармане вдруг стал невыносимым.

— Да, — прохрипел он.

— Свободен, — кивнул Стравинский. — Иди на следующую пару. Делай вид, что тебя тошнит от ботаники. Кстати, возьми.

Он бросил Петру небольшую стеклянную банку с притертой крышкой. Внутри сидела здоровенная, идеально сохранившаяся тропическая многоножка.

— Домашнее задание. Препарировать к семинару. Инструкции те же: кровь смыть хлорамином, руки держать подальше от лица. И Вязов... смени носки. От них фонит альфа-частицами отчаяния.

Петр вышел из кабинета на ватных ногах. В коридоре по-прежнему шумели студенты.

Жизнь шла своим чередом. Кто-то списывал физику, кто-то ел булочку. А Петр Вязов спускался по парадной лестнице главного вуза страны, сжимая в кармане шприц с блокираторами мутаций, держа в руках банку с многоножкой и зная, что декан его факультета — бывший куратор секретной лаборатории, который только что купил его молчание грантом на изучение обыкновенного болотного мха.

Глава 4. Гаражные технологии

Глеб Волков жил не в квартире, а внутри сервера. Его «однушка» на первом этаже панельного дома в Текстильщиках давно утратила функции жилого помещения. Кухня была переоборудована под паяльную станцию и склад списанных литий-ионных батарей, спальню заменял ортопедический матрас, брошенный прямо на гору коробок из-под серверов, а единственная комната напоминала гнездо цифрового маньяка. Петр толкнул дверь плечом — звонок не работал уже полгода, превратившись в причудливый арт-объект из микросхем. В лицо ударил густой запах канифоли, перегретого пластика и озона.

— Тесла, ты живой? — крикнул Петр, перешагивая через клубки проводов, которые извивались по полу, как стальные змеи. — Я тебе биоматериал принес. И деньги от Стравинского.

Из-за горы разобранных дронов-доставщиков, сложенных штабелем до самого потолка, показалась всклокоченная голова. Глеб щурился, как крот, вышедший на поверхность. На лбу у него красовались массивные защитные очки с диоптриями, сдвинутые почти на макушку.

— Если это снова маринованные лягушки, я солью их раствор в твой чай, — сиплым голосом пообещал он. — У меня фильтры вентиляции едва справляются с формальдегидом после твоего прошлого визита. Проходи, только смотри под ноги. Если наступишь на четвертый прототип манипулятора, мы потеряем связь со спутником над Тихим океаном.

Петр аккуратно, балетным шагом пересек комнату и приземлился на единственный свободный табурет. Он поставил на стол тяжелый рюкзак. Звякнуло стекло.

— Это лучше, чем лягушки, — сказал Петр, доставая колбу с серебристым субстратом.

— Это то, что делает меня липким. А это, — он выложил пухлый конверт, перехваченный резинкой, — то, что делает нас богатыми. По студенческим меркам. Сто тысяч на «изучение мхов».

Глеб мгновенно оживился. Очки съехали на нос. Его глаза, обычно тусклые от недосыпа, загорелись лихорадочным блеском. Он схватил конверт, взвесил его на ладони и хищно улыбнулся, обнажив прокуренные зубы.

— Мхи Замоскворечья нынче дороги. Что ж, Паяк-Пересмешник, поздравляю с официальным грантом на безумие. Теперь рассказывай. Как именно протекает неконтролируемый экзоцитоз?

Пока Петр сбивчиво описывал инцидент на балконе (склеенные пальцы, гнев Аграфены Матвеевны, который чудом не привел к демонтажу серванта), Глеб действовал. Он натянул нитриловые перчатки, достал из ящика портативный микроскоп и подключил его к старому монитору «Электроника».

Колба заняла место под линзой. На экране изображение увеличилось в сорок раз.

Серебристая масса зашевелилась.

— Невероятно, — прошептал Глеб, подкручивая резкость. — Смотри на кончики волокон. Видишь эти микроворсинки? Они меняют угол наклона в зависимости от температуры пробы. Это не просто паутина, Петя. Это активная органическая матрица. Она сканирует поверхность перед контактом. Самокалибрующийся адгезив. Природа изобрела суперклей еще до того, как первый австралопитек взял в руки палку.

Он переключил режим микроскопа на инфракрасный фильтр.

— А температура выделения… сто двадцать градусов Цельсия. Ты должен был прожечь себе вены насквозь. Почему рука еще на месте?

— Понятия не имею, — честно ответил Петр. — Больно было так, будто рожал ежа. Но кожа цела. Только потом чешется зверски.

Глеб выпрямился, снял очки и начал методично протирать их краем засаленной футболки. Лицо его стало серьезным, инженерным.

— Ладно. Биология оставим тебе. Моя задача — физика и эргономика. Ходить голышом по карнизам сталинок — плохая аэродинамика и гарантированный привод в полицию за нарушение общественного порядка. Тебе нужен костюм. Не тот латексный кошмар, в котором американцы ломают шеи при резком движении головы. Нам нужна броня. Рабочая, советская, злая.

Следующие два часа они провели в гараже соседа-инженера Михалыча. Старый работник ЗИЛа относился к молодежи покровительственно и считал, что если человек умеет держать паяльник и не пьет тормозную жидкость, то он — надежда отечественного машиностроения.

Михалыч вынес им рулоны ткани, замотанные в промасленную бумагу.

— Вот, племяш просил передать, — буркнул он, почесывая седой затылок. — Спецзаказ. Обрезки с пятого цеха. Арамид композитный. Мы из такого подборы для спецназа шьем, когда импортное кончается. Легкий, собака, но нож держит. Только строчить его тяжело, иглы вязнут. Бабке своей скажи, пусть берет титановую иглу номер сто двадцать, иначе машинку заклинит.

Ткань оказалась матово-зеленой, шершавой на ощупь, но удивительно мягкой. Когда Петр сжал ее в кулаке, она лишь слегка спружинила, принимая форму, но сопротивляясь разрыву.

— Чистый «Кевлар-М», — благоговейно выдохнул Глеб, поглаживая рулон. — Дороже твоей почки на черном рынке. Из этого можно собрать скафандр.

Проблема возникла с внешней оболочкой.

— Арамид пористый, — объяснял Глеб, раскладывая выкройки на капоте старой «Волги» Михалыча. — Твоя паутина или городская грязь забьют его волокна за один выход. Движения скованы будут. Нужен тефлоновый слой. Антиадгезивное покрытие. — Где мы возьмем тефлон? — спросил Петр, примеряя кусок арамида к своему плечу.

— Заказывать листовой? Нас Стравинский по чекам вычислит.

Глеб загадочно ухмыльнулся и полез в багажник своего ржавого «Жигуля». Оттуда появился промышленный распылитель и несколько баллонов с надписью «Антидождь.

Для лобовых стекол».

— Московский тополиный пух, братан, — сказал хакер, встряхивая баллон. — Лучшая транспортная система для полимеров. Берем гидрофобное покрытие для автостекол.

Там перфторированные соединения. Распыляем поверх арамида, сушим феном.

Получаем скользкую, грязеотталкивающую броню. Любой клей будет соскальзывать.

Даже твой собственный.

Работа закипела. Петр, чьи навыки кройки ограничивались пришиванием пуговиц кривыми стежками, выступал в роли манекена. Глеб кроил ткань лазерным резаком, периодически ругаясь на плотность плетения нити.

— Рукава делай шире, — командовал Петр, пока Глеб сострачивал швы на промышленной машине бабушки, которая гудела, как взлетающий Ил-76. — Мне нужно делать захват пальцами. И спину укрепляй двойным слоем. Знаешь, какая самая частая травма у супергероев? Межпозвоночная грыжа от переноски гражданских лиц. Через пять часов гараж превратился в мастерскую Франкенштейна. На вешалке висело нечто среднее между формой химзащиты водоканала и экипировкой промышленного альпиниста. Костюм состоял из трех слоев: мягкий хлопковый чулок снизу (чтобы арамид не натирал кожу во время трансформации мышц), плотный композитный арамид посередине и наружный слой, покрытый белесым налетом высохшего тефлона.

Символ решили не рисовать краской — это непрактично. Глеб вытравил концентрированной кислотой на нагрудной пластине силуэт восьмилапого кузнечика. Линии получились острыми, геометрическими, похожими одновременно на схему печатной платы и скифские узоры.

Наступил момент истины. Прототип лежал на столе. Выглядел он угрожающе и функционально. Никакого пафоса, никаких плащей. Только суровая защита биологических активов.

— Надевай, — скомандовал Глеб.

В тесном гараже переодеваться было пыткой. Застежки-липучки цеплялись за волосы, воротник давил на кадык. Но когда Петр полностью облачился, ощущения изменились. Ткань облегала тело как вторая кожа. Она не стесняла движений, дышала, и сквозь нее совершенно не чувствовался сквозняк от открытых ворот гаража. — Ну как? — спросил Глеб, обходя его кругом с планшетом в руках. — Датчики движения я встроить не успел, обойдешься проприоцепцией. Центровка массы нормальная?

— Тяжеловато в паху, — признался Петр, приседая. — Швы тянут. Но плечи свободны. — Терпи. Ради науки. Теперь главное. — Глеб выключил свет в гараже. Единственным источником освещения стала открытая створка ворот, через которую бил слепящий дневной свет. — Адгезия.

Петр подошел к бетонной стене гаража. Глубоко вдохнул. Попытался вспомнить ощущение той паники в бункере, ту боль разрыва тканей, которая запускала железы.

Ничего не произошло.

Пальцы уперлись в серый бетон. Обычный сухой контакт.

— Давай же, — шипел сзади Глеб, снимая процесс на телефон. — Напряги предплечья. Представь, что ты слизень. Или очень влюбленный человек. Присосись к ней!

Петр скрипнул зубами. Пот заливал глаза под тактическим подшлемником. Он представил, как миллионы микроскопических ворсинок выходят из его пор, ища зацепку на молекулярном уровне.

Раздался тихий, влажный звук — *чвак*.

Левая ладонь Петра намертво прилипла к бетону. Он дернул руку — плечо прострелила боль, но кисть осталась на стене. Теflон снаружи костюма никак не мешал процессу: поры арамида пропускали био-адгезив внутрь структуры ткани, приклеивая рукав к телу, а саму конечность — к поверхности.

— Есть! — заорал Глеб. — Физика торжествует! Подъемная сила одной руки?

— Килограммов сорок тяну, прежде чем начинает выворачивать сустав, — прохрипел Петр, пытаясь отлепиться. Пришлось помогать второй рукой, отрывая кожу от бетона буквально по миллиметру. — Но есть проблема, Тесла.

— Какая? Вес выдержан. Матрица стабильна.

— Паутина, — мрачно сказал Петр, указывая на потолок. — Чтобы выстрелить нить, мне нужно обнажить запястье. Снаружи тефлон. Если паутина коснется собственного костюма, я приклеюсь к нему сам себя. Буду ходить как муха в смоле. Нужно вырезать каналы выброса. Манжеты должны открываться без ткани.

— Сделаем клапан-гармошку, — кивнул Глеб, делая пометки в планшете. — Эластичный стык. Но остается главный вопрос.

Хакер подошел к приставленной к стене лестнице-стремянке. Старая алюминиевая конструкция опасно затрещала под его весом.

— Советская пайка, Петр. Михалыч дал нам прутки припоя ПОС-61. Отличная вещь для радиоплат. Но мы собираемся крепить твои страховочные карабины к поясу этим гов... этим материалом. Ты планируешь ползти по лепнине высотки на Котельнической набережной. Высота — пятнадцать этажей. Ветер. Вибрация фасада. Температура минус десять зимой.