Паук-Пересмешник

Михаил Шумов

Паук-Пересмешник

Глава 1. Дипломная грязь

Июль в нижегородской тайге пах не хвоей и земляникой, а мокрой шерстью, кислым торфом и безысходностью. Для студента третьего курса биофака МГУ Петра Вязова летняя практика превратилась в двухнедельную борьбу с гнусом и собственной невезучестью.

Их группа из десяти человек должна была описывать популяцию таежного клеща для курсовых работ профессора Стравинского. В теории это звучало как романтика полевой биологии. На практике — как сидение на корточках по шесть часов в день над белой простыней, которую методично волокли сквозь бурелом. Спина ныла, колени стерлись о корни, а репеллент закончился еще во вторник.

— Петя, ты фильтрат промаркировал? — окликнула его староста группы Лена, единственная девушка, которая умудрялась выглядеть опрятно даже в энцефалитном костюме цвета болотной тины.

Петр вздрогнул, выныривая из полудремы. Он сидел на поваленной лиственнице, прислонившись спиной к стволу. В руках он сжимал пластиковую пробирку, наполовину заполненную коричневатой жижей.

— Маркирую, Лен. Образец «Б-4», торфяной сток, правый берег Кети. Полон жизни.

Преимущественно дохлой.

Лена закатила глаза, поправляя бейджик практиканта, который съехал набок.

— Если ты завалишь мне учет жесткокрылых, я лично утоплю твой рюкзак в болоте. Подъем через десять минут выдвигаемся к старой просеке. Говорят, там мхи интересные.

Мхи Петра интересовали в последнюю очередь. Его интересовало только то, почему термокружка перестала держать тепло еще вчера утром, и сколько калорий сжигается при попытке отмахнуться от слепня размером с вертолет Ми-8. Он закрутил крышку пробирки, сунул ее в боковой карман жилета и тяжело поднялся. Колени хрустнули, протестуя против вертикального положения.

Тайга вокруг дышала тяжелым, сырым воздухом. Солнце едва пробивалось сквозь трехъярусный полог кедров, превращая лес в вечные зеленоватые сумерки. Группа начала собираться, сматывая рулетки и упаковывая гербарные прессы. Петр закинул за спину станковый рюкзак, который весил килограммов пятнадцать исключительно из-за банок с консервирующими растворами, и поплелся в хвосте колонны.

Просека возникла внезапно. Только что они перешагивали через гнилые валежины — и вот перед ними открылась широкая полоса земли, заросшая молодым осинником. Но внимание Петра привлекло не отсутствие деревьев. Прямо посреди просеки, нарушая все законы ландшафта, зиял идеальный круг голой, спекшейся земли. Она выглядела так, словно гигантский утюг прижег траву пару дней назад. Пахнуло озоном и чем-то сладковато-химическим, напоминающим запах сгоревшего пластика вперемешку с сероводородом.

— Это что, выход базальта? — спросил одногруппник Димка, доставая фотоаппарат. — По картам здесь ничего нет, — нахмурилась Лена, сверяясь с GPS-навигатором. — Просто лес. Ни дорог, ни урочищ. Может, шаровая молния?

Пока остальные спорили, делая панорамные снимки, Петр сделал шаг вперед. И мир под ним исчез.

Это не было падением в яму. Земля просто разошлась, как старый линолеум. Короткий полет в темноте, удар спиной обо что-то гулкое, металлическое, и оглушительный лязг тяжелого свинцового люка, который встал на место где-то высоко над головой, отрезав солнце, небо и звуки леса. Наступила абсолютная, кладбищенская тишина.

Петр лежал на спине, глотая пыль. Фонарик на каске чудом уцелел, но луч света дрожал вместе с руками. Он посветил вверх. Над ним смыкались массивные бетонные перекрытия, покрытые черной плесенью и каплями конденсата. Сбоку виднелась ржавая лестница-стремянка, уходящая в непроглядный мрак шахты.

— Эй! — крикнул он, надеясь, что ребята услышат звук захлопнувшегося люка. — Я провалился! Тут какой-то бункер!

Эхо вернулось ему в лицо, искаженное и влажное. Наверху не раздалось ни звука.

Бетон проглотил его голос без остатка.

Спуск занял полчаса. Скобы лестницы были покрыты скользким налетом, а одна отвалилась прямо под рукой, заставив сердце рухнуть куда-то в желудок. Наконец ноги коснулись твердого пола.

Луч фонаря выхватил из темноты коридор. Технический тоннель, метра три в высоту. Стены выложены старым кафелем ядовито-зеленого цвета, таким, каким раньше отделывали советские бассейны и морги. Местами плитка отвалилась, обнажив серый бетон, испещренный глубокими царапинами. Царапины располагались слишком симметрично. Словно кто-то очень большой и сильный пытался выбраться отсюда наружу, скребя стены когтями.

Надпись трафаретом на стене гласила: «ОБЪЕКТ "ТУНГУСА-КОРЕНЬ". ПРОПУСКНАЯ КАТЕГОРИЯ "ОСОБОЙ ВАЖНОСТИ". АВАРИЙНЫЙ ШЛЮЗ №4».

Ниже шла дата: *12 августа 1977 года*.

Сердце Петра пропустило удар. Историю этого места им рассказывали шепотом на лекциях по истории генетики. Закрытый проект времен Холодной войны. Попытка советских ученых использовать предполагаемые фрагменты инопланетного генома, найденные в эпицентре падения Тунгусского метеорита, чтобы создать неуязвимого солдата. Проект закрыли после серии необъяснимых смертей персонала. Официально лабораторию законсервировали. Официально она находилась где-то в районе Подкаменной Тунгуски, глубоко в мерзлоте.

Оказалось, база дублировалась. И один из входов находился аккурат под ногами студентов-практикантов в Нижегородской области.

Воздух здесь был густым. Система вентиляции давно умерла, и дышать приходилось спертой смесью озона, формалина и чего-то животного, мускусного. Так пахнет змеиная ферма или террариум.

Петр пошел по коридору, стараясь ступать мягко. Под ногами хрустело стекло. Он посветил вниз. Весь пол был усеян осколками пробирок. Десятки тысяч ампул. Внутри некоторых сохранились высохшие остатки серебристой жидкости. А в других… Петр замер.

В одной из целых колб, закрепленной в разбитом штативе, пульсировало нечто. Оно походило на комок черных блестящих волосков, которые медленно шевелились сами по себе, сплетаясь в узлы и расплетаясь вновь. Инопланетный субстрат. Тот самый чужеродный код.

Рядом валялся раскрытый журнал дежурств. Записи обрывались резко:

«...субъект 14 демонстрирует неконтролируемый рост мышечной массы. Хитиновый слой формируется быстрее расчетного. Пациент требует анестезии каждые два часа...»

«Утечка в блоке криогеники. Обнаружены пустые коконы. Субъекты с восьмого по двенадцатый пропали. Персонал отказывается спускаться в вольеры...»

«Они плетут. Господи боже, они прядут нити внутри своих легких. Воронов приказал запечатать сектор...»

Петр почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Он понял, что находится не просто в заброшенном НИИ. Он стоял на кладбище эксперимента, который сожрал сам себя. И судя по свежему слою пыли на полу, сорванному замку гермодвери в конце коридора и длинным черным волоскам, зацепившимся за арматуру потолка, эксперимент этот недавно ожил.

Нужно было уходить. Немедленно.

Он развернулся к лестнице, когда левое запястье обожгло огнем.

Боль была мгновенной и острой, похожей на укол раскаленной иглы. Петр вскрикнул и схватился за руку. Плоть под кожей пришла в движение. Мышцы сокращались сами по себе, кости едва слышно похрустывали, меняя угол наклона. Ему показалось, что под курткой по предплечью ползет рой ледяных пауков.

Он направил свет фонаря на руки.

Кожа на запястьях стремительно темнела, приобретая глянцевый, хитиновый блеск. Привычные линии ладоней исказились. Из внутренних сторон предплечий, разрывая рукав энцефалитки, начали проклевываться бугорки. Они росли с тошнотворным звуком рвущейся плоти и треском лопающихся капилляров.

Петр попытался пошевелить пальцами, но мышцы больше его не слушались. Нервная система сходила с ума, пытаясь обработать сигналы от новых, незнакомых желез, которые сейчас протискивались между лучевой и локтевой костями. Боль сменилась звенящим жаром. Организм лихорадочно выделял адреналин, сосуды расширялись, принимая новую анатомическую реальность.

Бугорки прорвались. Из образовавшихся порезов — ровных, идеально симметричных щелей — выступила густая, молочно-белая капля. Она висела секунду, растягиваясь под собственным весом, а затем выстреливала.

Толстая нить паутины шлепнулась о противоположную стену и намертво прилипла к бетону.

Петр смотрел на свои руки, не веря глазам. Белая жидкость продолжала сочиться, мгновенно полимеризуясь на воздухе. Он дернул плечом, инстинктивно пытаясь сбросить наваждение. Рука рефлекторно махнула вбок. Еще одна нить вылетела из запястья, приклеившись к ржавой трубе отопления.

Его начало трясти. Паника накрыла тяжелой, липкой волной. Гипервентиляция сдавила горло. Воздуха в бункере вдруг стало катастрофически мало. Это мутация. Та самая ошибка проекта «Корень». Генетический маркер активировался от контакта с микрочастицами субстрата, которыми пропитался воздух подземелья.

— Нет, нет, нет… — прохрипел он, оседая на корточки. — Не надо. Мамочки… Но тело уже приняло решение за него. Новые железы работали на износ. Голодный метаболизм требовал глюкозы. Перед глазами поплыло. Петр чувствовал, как меняется структура его зрения: контуры предметов стали подсвечиваться бледно-синим, тепловая сигнатура стен проступила сквозь тьму. Чутьё Пересмешника включилось принудительно, сканируя пространство на наличие угроз. Оно сказало ему сразу две вещи: во-первых, сверху, над люком, никого нет — студенты ушли дальше по просеке, решив, что он просто отстал. Во-вторых, в дальнем конце коридора, за той самой взломанной гермодверью, что-то крупное, многолапое и голодное только что прекратило плести кокон и повернуло голову в его сторону.

Щелкнул скрытый механизм. Вспыхнули красные лампы тревоги, работающие от резервного аккумулятора. Завыла сирена — глухо, погребально, словно предупреждая мертвый комплекс о появлении живого.

Петру было плевать на сирену. Ему было плевать на секретные архивы КГБ, на красный диплом и на пересдачу сопромата, которая теперь точно отменялась. Единственной мыслью, бьющейся в голове чистым животным ужасом, было: «Как подняться по лестнице на одних пальцах, если твои ладони плюются клеем?» Он бросился к стремянке. Ботинки скользили по слизи на полу. До первой перекладины было полтора метра прыжка. Петр сгруппировался, оттолкнулся от пола изо всех сил и прыгнул.

Руки сработали быстрее мозга. Как только пальцы коснулись холодного металла, из запястий вырвались десятки тончайших нитей. Они прошили воздух, вонзились в сталь лестницы и натянулись струнами. Петр не просто ухватился за ступеньку. Он прилип к ней всем телом. Адгезия включилась одновременно с паникой.

Повиснув на одной руке, как летучая мышь, он подтянул вторую. Металл жалобно скрипнул под двойной нагрузкой. Где-то внизу, в темноте сектора, раздался тяжелый, влажный щелчок — словно сломалась толстая ветка. А потом — быстрый, множественный топот хитиновых лап по кафелю.

Время замедлилось. Петр видел каждую трещинку на краске лестницы. Он слышал, как бешено стучит его собственное сердце, и как вторит ему ритмичный, нечеловеческий бег преследователя.

Выбираться нужно было вертикально. Двадцать метров гладкой трубы-шахты. Используя силу адгезии, которой в учебниках зоологии пока не существовало, он пополз вверх. Это было похоже на бег паука-сенокосца: точки опоры менялись мгновенно, ладони и стопы прилипали к металлу намертво, позволяя отталкиваться с чудовищной силой.

Он преодолел половину пути, когда снизу прилетел поток воздуха. Сквозняк. Значит, дверь внизу открыта.

Из темноты шахты метнулась тень. Что-то длинное, черное, толщиной с человеческую руку, состоящее из одних лишь зазубренных суставов, пронеслось в сантиметрах от его ботинка, пытаясь пришпилить ногу к лестнице. Петр рванулся выше, чувствуя, как рвутся волокна мышц живота.

Люк над головой казался спасительным кругом. Серебряный край старого свинца. Петр выбросил руку вверх. Паутина сработала как гарпун. Нить приклеилась к нижней кромке люка, амортизировав рывок. Он качнулся маятником, врезался бедром в бетонный выступ (синяк завтра будет размером с дыню), нашел упор и толкнул крышку головой.

Она не поддалась. Заржавевшие петли держали мертвой хваткой.

Снизу, клацая по скобам, быстро поднимался первый охотник. В свете аварийных красных ламп блеснули восемь фасеточных глаз и жвала, сочащиеся густой слюной. Экспериментальный образец номер четырнадцать. Смесь тарантула, богомола и чьих-то самых страшных кошмаров.

Петр уперся спиной в одну стенку шахты, ногами — в другую. Давление возросло. Позвонки затрещали. Он вложил всю массу своего тела, помноженную на животный страх, в толчок.

Металл взвизгнул. Люк подпрыгнул на сантиметр.

Еще один толчок. Щель стала шире.

Скрежет за спиной стал оглушительным. Насекомое-переросток почти дотянулось до его подошвы.

Петр зарычал, выдавливая из легких последний воздух, и ударил ногами.

Люк откинулся назад, обрушивая на него водопад из прошлогодних листьев, жидкой грязи и яркого, благословенного солнечного света.

Не тратя секунды на то, чтобы цепляться за края, он буквально выпрыгнул из-под земли.

Приземление вышло жестким. Он покатился кубарем по склону оврага, сбивая сухие папоротники. Остановился только у корней огромной сосны. Все тело горело. Костюм превратился в лохмотья, обнажая грудь, покрытую странной, полупрозрачной пленкой, которая затягивала самые глубокие царапины на глазах.

Петр перевернулся на спину, жадно глотая воздух летнего леса. Пахло хвоей, горячей землей и свободой. Он выжил. Он выбрался.

Он сел, пытаясь успокоить дыхание, и посмотрел на свои руки. Запястья снова выглядели нормально, если не считать разорванных в клочья рукавов и засохших белых потеков клея. Мутация отступила, спряталась внутрь, оставив после себя лишь звенящую слабость и металлический привкус во рту.

— Практика окончена, — вслух сказал он своему отражению в дождевой луже. Голос дрожал. — Меня отчислят. Меня посадят в дурку. У меня вырастет третья нога. Где-то позади, в лесу, со стороны провала, раздался протяжный, вибрирующий вой. Звук шел не из глотки зверя. Он распространялся по земле, резонируя с корнями деревьев. Остальные образцы вырвались на свободу.

Петр вскочил на ноги. Страх никуда не делся, но теперь он смешивался с чем-то еще. С осознанием того, что сила, разорвавшая его изнутри минуту назад, осталась при нем.

Он подобрал с земли свою мятую каску, надел ее набекрень и, припадая на ушибленную ногу, побежал прочь от просеки, туда, где слышались голоса ничего не подозревающей учебной группы. Впереди было сорок километров тайги, стаи голодного гнуса и необходимость объяснить профессору Стравинскому, почему его лучшая пробирка для сбора планктона теперь навсегда приклеена к внутренней стороне крышки рюкзака.

Глава 2. Кузьминки возвращаются домой

Казанский вокзал пах хлоркой, остывшими чебуреками и бесконечной усталостью. Петр вывалился из плацкартного вагона вместе с толпой дачников и студентов, сгибаясь под тяжестью станкового рюкзака. После сорока километров пешком по бурелому — последние десять он преодолел на попутном лесовозе, сидя в кузове рядом с хрюкающим поросенком — ноги гудели так, словно пытались отделиться от тела и уйти в самостоятельную жизнь.

Москва встретила его липкой июльской жарой и запахом плавящегося битума. Для человека, который неделю спал в палатке, отбиваясь от слепней размером с воробья, рев автомобильных клаксонов на Садовом кольце звучал как сирена апокалипсиса. До Кузьминок он добирался на метро. Спускаясь по эскалатору станции

«Комсомольская», Петр впервые за три дня почувствовал себя в безопасности. Под землей было прохладно, гулко и многолюдно. Толпа скрывала его лучше любого камуфляжа. Он прислонился лбом к холодному стеклу вагона, чувствуя, как адреналиновый откат накрывает его тяжелой ватной волной.

Мутация пугала до чертиков. Всю дорогу в поезде он просидел в туалете, изучая свои запястья в крошечное треснувшее зеркало над раковиной. Кожа выглядела абсолютно нормальной. Ни хитина, ни черных волосков. Только глубокие красные борозды там, где железы прорвались сквозь плоть, да странная пульсация под кожей при резких движениях. Организм сделал экстренный выброс кортизола и теперь прятал изменения глубоко внутри, консервируя их до следующего стресса. Петр надеялся, что этого «следующего раза» не будет никогда.

Пятиэтажка в Кузьминках стояла нетронутой со времен Хрущева. Облупившаяся желтая краска, заросли старой сирени у подъезда, которые помнили еще запуск первого спутника, и вечный запах жареной картошки с луком в лестничных пролетах. Квартира номер сорок два находилась на втором этаже. Петр достал из кармана джинсов ключи, но понял, что руки предательски дрожат. Замок щелкнул слишком громко. Он вошел внутрь, стараясь ступать мягко, чтобы старые паркетные доски не скрипнули.

— Петенька! — голос Аграфены Матвеевны раздался из кухни раньше, чем дверь успела закрыться. — Явился, пропажа! А я уж думала, тебя медведь в тайге задрал.

Хотя какой медведь, ты ж у нас городской, хилый...

Бабушка выплыла в коридор, вытирая руки о передник в мелкий цветочек. В свои семьдесят пять Аграфена Матвеевна Вязова сохранила осанку балерины (в молодости она действительно танцевала в кордебалете Горьковского театра) и взгляд прокурора. Ее седые волосы были уложены в идеальный, тугой пучок, заколотый шпильками так, что ими можно было вскрыть банку тушенки.

— Ба, привет, — выдохнул Петр, скидывая с плеч лямки рюкзака. Тот упал на линолеум с тяжелым стуком, отозвавшимся болью в пояснице. — Я тоже очень скучал. Извини, телефон там не ловил совсем, вышек нет…

Он шагнул вперед, чтобы обнять ее, но замер. Рюкзак. Внутри лежали банки с формалином, пробирки, тяжелый геологический молоток для дробления камней и сменная одежда, которая после падения в бункер годилась только для мытья полов. Если бабушка начнет разбирать вещи прямо сейчас, она найдет разбитую колбу с серебристым субстратом, которую он прихватил как единственное доказательство того, что ему все это не приснилось.

— Не топчись в прихожей, ботинки снимай! — скомандовала Аграфена Матвеевна, уперев руки в боки. — Весь грязный, худющий. На кого похож? Скелет ходячий. Иди мой руки, мигом. И носки сними, они же стоять могут сами по себе.

Петр послушно поплелся в ванную. Холодная вода немного привела его в чувство. Он смотрел на свое лицо в зеркале: загорелый дочерна нос, царапина через всю щеку, глаза воспаленные, красные. Выглядел он именно так, как должен выглядеть студент, которого чуть не сожрала инопланетная химера. Вполне убедительное прикрытие для студента-практиканта.

Когда он вернулся на кухню, стол уже был накрыт. В центре возвышалась гора пирожков. Золотистые, глянцевые от масла, они источали такой густой дух капустной начинки вперемешку с вареным яйцом, что у Петра свело желудок. Он не ел ничего горячего почти двое суток.

— Садись, ешь, — бабушка подвинула к нему тарелку и чайник. — Сначала суп куриный, пока горячий. Потом пирожки. У меня тесто сегодня правильное вышло, пышное.

Она села напротив, подперев подбородок ладонью, и принялась внимательно разглядывать внука. От этого взгляда у Петра начали зудеть ладони. Чутьё Пересмешника подавало первые сигналы тревоги: бабушку обмануть сложнее, чем хищника в лесу. Она видела каждое микровыражение лица.

— Ну, рассказывай, биолог, — начала она, когда первая тарелка супа исчезла в Петре бесследно. — Видела я твоего профессора по телевизору месяц назад. Передача была про экологию. Умный мужик, солидный. Только смотрит так, будто всех насквозь видит. Ты ему чего-нибудь недосказал?

Петр едва не подавился куском хлеба.

— Ба, ну какая экология… Мы клещей считали. Это дико скучно. Берешь белую тряпку, волочешь по кустам, а потом считаешь паразитов линейкой. Романтика высшего порядка.

— Клещи, значит, — протянула Аграфена Матвеевна, прищурившись. — Поэтому у тебя куртка прожжена кислотой? И почему от тебя пахнет больницей? Формалином несет за версту. Трупы, что ли, в тайге нашли?

Петр похолодел. Он думал, что перебил запах лабораторией мятным «Орбитом». Но чутье бабушки работало точнее любого ПНВ.

— Да какой труп, ба! Банка лопнула. Случайно разбили контейнер с фиксатором.

Пришлось нести в руках, вот и провонял весь. А куртка... костер неудачный развели.

Искра упала.

Аграфена Матвеевна тяжело вздохнула, встала и подошла к плите, чтобы перевернуть новую партию пирожков на сковороде.

— Эх, Петя-Петя. Вечно у тебя всё «случайно». Помнишь, как ты в пятом классе случайно скрестил мою редкую орхидею с обычным репейником? Росло потом такое чудо-юдо, соседи экскурсии водили смотреть. Весь в отца пошел. Тот тоже вечно то молнию в бутылку поймает, то радиоприемник в утюг встроит.

Упоминание отца ударило под дых. Петр опустил ложку. Родители погибли в автокатастрофе, когда ему было восемь. Бабушка подняла его одна. Именно поэтому скрыть от нее правду было физически больно, но альтернативы не было. Если она узнает, что внук мутирует в гигантского паука, ее сердце просто не выдержит такого позора перед соседями.

— Ладно, конспиратор, — смягчился голос бабушки. Она поставила перед ним блюдо с новой горой дымящихся пирожков. — Ешь давай. Пока ты там своих клещей пугал, я тебе тут обновку справила.

Она кивнула на старый диван в гостиной. На спинке висел нечто темно-зеленое.

— Форма твоя студенческая совсем износилась, стыдно людям показать. Сосед наш, Михалыч с третьего этажа, с ЗИЛа списанный материал принес. Говорит, арамид какой-то. Бронежилет из него шьют. Теплый, прочный, воду не пропускает. Я покрой простой сделала, чтоб двигаться не мешало. Примерь-ка.

Сердце Петра пропустило удар. Арамид. Та самая основа для костюма супергероя, о которой они договаривались с Глебом. Но видеть его здесь, висящим на старом диване, сшитым заботливыми руками бабушки поверх советской выкройки «для дачи», было сюрреалистично.

— Спасибо, ба, — прохрипел он. — Позже примерю. Я пока… душ приму. Дорога пыльная.

— Душ — дело хорошее, — согласилась она. — Только мыло возьми детское, земляничное. От твоих городских гелей у меня экзема начинается. И рюкзак свой свинцовый сюда тащи, нечего ему в коридоре стоять, соседей смущать.

Это был критический момент. Оставить рюкзак в ванной — вызвать подозрения тем, что он моется с вещами. Занести в комнату — рисковать тем, что банка разобьется окончательно.

— Давай я его на балкон вынесу, — предложил Петр. — Там проветривается. Пахнет сильно.

— Неси, — кивнула бабушка, вооружаясь скалкой. — Только осторожно, стекло оно и есть стекло.

Петр взвалил рюкзак на плечо. Металл лязгнул о косяк двери. Каждый шаг отдавался хрустом битого стекла внутри. Он вышел на узкий открытый балкон. Летний вечер опускался на Москву, во дворе кто-то выбивал ковер, пахло пылью и нагретым асфальтом.

Он поставил рюкзак на пол балкона и начал судорожно расстегивать боковые ремни. Нужно достать проклятую колбу, завернуть ее в сто слоев старых газет и спрятать в коробке из-под зимних сапог на антресолях. Главное, чтобы бабушка не зашла проверить, хорошо ли он устроил «вонючую сумку».

Ремень заело. Петр дергал пряжку, матерясь одними губами. Наконец замок щелкнул.

Он потянул клапан вверх.

Внутри царил хаос. Осколки пластика перемешались с мокрым спальником. Петр запустил руку внутрь, пытаясь нащупать гладкое стекло. Его пальцы задели край пробки. Он потянул колбу на себя.

И в этот момент сработал закон подлости, усиленный законами генетики. От резкого рывка старая мышца предплечья сократилась рефлекторно. Стресс последних дней, напряжение от разговора с бабушкой и близость опасного артефакта заставили организм выдать микро-дозу защитной реакции. Железы в запястьях не выстрелили паутиной — спасибо успокоительному действию куриного бульона — но поры раскрылись. Из них выделилось несколько капель прозрачного секрета. Липкого, тягучего, моментально полимеризующегося на воздухе.

Капли упали внутрь рюкзака. Прямо на осколки. И склеили их намертво. Но хуже было другое. Правая рука Петра, сжимавшая горлышко колбы, дрогнула. Капля клея попала на большой палец.

А левый указательный палец в этот же момент инстинктивно оперся о внутреннюю стенку рюкзака для равновесия.

Спустя долю секунды большой палец правой руки и указательный левой оказались намертво припаяны друг к другу толстым слоем биоразлагаемой органической смолы. Через рюкзак.

— Так, спокойно, — прошептал Петр, глядя на свою импровизированную перекладину из пальцев. — Без паники. Это просто клей. Очень крепкий, экологически чистый, производства собственного организма клей.

Он попытался развести руки. Натяжение было чудовищным. Сухожилия заныли от напряжения. Смола растягивалась, как американский тянущийся сыр, но рваться отказывалась. Она звенела от натяжения.