Поместье "Дикая лаванда" Возмездие Сага Книга 3

За окном сияли звезды. Но они больше не были чужими. Они были нашими. И тишина – эта огромная, живая тишина, больше не была угрозой. Она была колыбельной. Обещанием того, что здесь, в этой древней земле, под этим немым свидетельством гор, можно просто быть. Быть вместе.

Миша наклонился и поцеловал меня.

– Спи, – сказал он тихо. – Я рядом.

Слова его убаюкивали, я закрыла глаза, полностью погрузившись в тепло его объятий и в сладкую пучину сна.

Глава 2

Я проснулась от тишины, от отсутствия каких-либо звуков. В комнате царил хрустальный покой. Печь потухла, оставив лишь глухое, едва уловимое тепло камня. Свет из окна был уже не ночным, а предрассветным – пепельно-сизым, бесцветным, размывающим контуры вещей.

Я лежала на боку, прижавшись спиной к Мише. Его рука, тяжелая и теплая, лежала на моем бедре. Дыхание его было ровным, глубоким, но я чувствовала – он не спит.

– Ты давно не спишь? – прошептала я, не двигаясь.

Его пальцы слегка сжали мою кожу в ответ.

– Давно. Прислушиваюсь.

– К чему?

– К дому. К лесу. К тебе.

Он повернулся и его губы коснулись моего плеча. Прикосновение было настолько естественным, будто так и было задумано – просыпаться вот так, в тишине, от касания его губ.

– Холодно? – спросил он.

– Немного.

Он натянул на мои плечи сползший плед, притянул меня ближе. Мы лежали, глядя в окно. Контуры гор, которые вчера были лишь ощущением, теперь проступали как черная, зубчатая тушь на светлеющем небе.

– Хочешь встретить рассвет? – его голос прозвучал прямо у моего уха, низко и чуть хрипло.

– Здесь?

– Нет. Там, – он кивнул в сторону окна.

Мы поднялись, двигаясь медленно, будто боясь нарушить эту хрупкую тишину. Пол под босыми ногами был холодным и шершавым. Мы оделись, Миша открыл тяжелую дверь и нас обдало морозным, свежим воздухом.

Крыльцо скрипнуло иначе – звонко, по-утреннему. Воздух был настолько чист, что, казалось, можно было разглядеть каждую иголку на соснах. Река, невидимая в темноте, теперь угадывалась по серебристой ленте тумана, стелющейся в ущелье.

Мы сели на ступеньки, плечом к плечу, укутавшись в один плед. Где-то треснула ветка. Пронесся легкий, как вздох, ветерок, зашелестел высохшей хвоей на крыше. Мир не спал.

Сначала восточный край неба над гребнями гор окрасился в цвет переспелой морошки – нежно-розовым, затем алым, потом золотым. Лучи вспыхнули на макушке одной скалы, вот загорелась снежная полоска на другом хребте. Туман в долине заклубился, окрасился перламутром и сиренью. И вдруг – острый как игла, луч солнца брызнул из-за черного пика и ударил прямо в лицо.

Я зажмурилась. Но даже сквозь веки видела этот яркий свет. Когда открыла глаза, мир преобразился. Стал золотистым, пурпурным, глубоким синим.

Михаил сидел неподвижно, его профиль был резок и ясен в этом свете. Он смотрел не на солнце, а на меня. В его глазах отражалось все это великолепие – и алые отблески зари, и тихая усмешка, и что-то невыразимо древнее, знающее цену этим мгновениям.

– Видишь? – сказал он очень тихо. – Он просыпается. Весь этот мир. Каждый день – как в первый раз.

Я не нашлась, что ответить. Просто положила голову ему на плечо. Сердце наполнялось восторгом, благодарностью, смирением, ощущением, что мы – крошечная, но неотъемлемая часть этого пробуждения.

Солнце поднялось выше, разгорелось, стало ярким и добрым. Туман начал таять. Жизнь входила в свои права.

– Как же здесь красиво, Миша, – сказала я и посмотрела вперед.

– Да… – ответил он и помолчав спросил: – Проголодалась?

– Ужасно.

– Пойдем, – он поднялся и потянул меня за собой. На пороге – обернулся, еще раз посмотрел на долину, обнял меня за плечи и повел в дом.

Пока Михаил растапливал печь, я вышла на веранду, маленькую, застекленную, она была превращена в оранжерею. На полках, на подоконнике, даже подвешенные к балкам, стояли и висели горшки с травами. Мята, мелисса, чабрец, душица, какие-то незнакомые мне растения с мелкими листьями. Их аромат – густой и пьянящий витал в воздухе. Я услышала шелест, который издавал, раскачиваясь на ветерке от приоткрытой форточки, пучок засушенных алтайских трав, подвешенный к потолку. Он кружился медленно, казалось совершал древний и неспешный танец.

«С добрым утром», – прошептала я этому танцору.

Из комнаты донесся звук – скрип помпы, затем журчание воды. Я вернулась. На столе уже стоял дымящийся чайник, две глиняные кружки и тарелка с лепешками – золотистыми, с пузырьками. И мед – настоящий, густой, темно-янтарный, в грубой деревянной чашке.

Михаил стоял у стола. Он был босой, в простых темных штанах и футболке. Казалось, он врос в этот интерьер, стал его частью, еще одним предметом мебели, наделенным теплом и спокойной силой.

Услышав мои шаги, он обернулся, и улыбнулся своей широкой, открытой улыбкой.

– Чай готов. Лепешки – от Сергея, мед – здешний, с пасеки за перевалом.

Я подошла, прижалась лбом к его груди, чувствуя под тонкой тканью тепло и биение сердца. Он обнял меня.

В животе у меня заурчало и Миша, услышав этот звук улыбнулся.

– Давай завтракать, я тоже ужасно голоден.

Мы сели за стол. Чай оказался травяным сбором – душистым, смолистым, согревающим изнутри. Лепешки были слегка солоноватыми и мед к ним был идеален.

– Что будем делать? – спросила я, облизывая сладкий палец.

Михаил отпил из кружки, задумчиво глядя на меня.

– Давай просто погуляем.

– Давай, – согласилась я.

Воздух бодрил, солнце пригревало, но в тени лежал снег. Это было странно и прекрасно – июнь, а вокруг, в расщелинах и на северных склонах белели островки зимы.

Михаил вел меня по тропе. Мы шли молча, лес уже кипел своей жизнью. Вот стрекот белки, рыжим комочком мелькнувшей по стволу. Вот шум ветра в вершинах кедров – низкий, протяжный, как органный гул. Вот далекий грохот камня, сорвавшегося где-то с высока.

Мы вышли на каменистый берег реки. Она была неширокой, но стремительной, пенной и холодной. Вода билась о валуны, отбрасывая в воздух миллионы брызг, в которых тут же рождалась и таяла радуга.

– Это – Катунь, – сказал Михаил. – Сердце Алтая.

Мы сели на большой, плоский, нагретый солнцем камень, и просто смотрели на воду. Бешеный, неудержимый поток действовал гипнотически. Я чувствовала, как вместе с шумом воды из меня вымываются последние осколки суеты, тревоги, вся шелуха прошлой жизни.

Рука Миши легла поверх моей. Мы не смотрели друг на друга. Мы смотрели вперед, на эту безумную, прекрасную стихию. Я поняла, что это и есть самое главное в «медовом месяце» – не страсть, даже не покой, а это глубокое, безмолвное соприсутствие. Умение просто быть рядом, деля не только тело и кров, но и тишину, и дыхание ветра, и вид одной и той же реки.

Вода, время, наше спокойное дыхание – все слилось в один вечный поток. И в этом потоке, под крики пролетавшего над нами орла, начался наш медовый день. День, в котором не было ничего, кроме нас и мира, принявшего в свое каменное, бесконечно терпеливое лоно.

– Хорошо, здесь. Правда? – спросил Миша и посмотрел на меня спокойным умиротворенным взглядом.

– Да, – согласилась я.

Он обнял меня и прижал к себе.

Мы просидели так, кажется, вечность, а может, всего несколько минут – время здесь отказывалось течь привычным образом. Вода, камни, солнце – все существовало в своем собственном, неспешном времени.

Я нарушила молчание, и с любопытством взглянула на Мишу.

– Ну, спрашивай, – сказал он, не поворачивая головы. – Чувствую, ты хочешь о чем-то спросить.

– Миш… Сергей тоже берсерк?

Миша посмотрел на меня, и улыбнулся.

– В каком-то роде да. Он ульфхендар – вечный воин как и я, только – волк. Мы знаем друг друга очень давно. Познакомились во время Великой Отечественной. Я тогда оказался в окружении немцев, а Вук – то есть Сергей – пришел мне на помощь. Да… не хотел бы я тогда оказаться на месте тех немцев. Он с ними разделался в два счета, даже не оборачиваясь волком. Быстро. Яростно. Без всякой жалости.

Он замолчал, и в его глазах я увидела все воспоминания того страшного времени. Миша сжал руку в кулак до хруста костяшек. Я положила свою ладонь на его и он, взглянув на меня, продолжил: – Позже я узнал, что он, как и я, способен оборачиваться. Как-то ночью проснулся от дикого воя. Сразу понял – волки. Вышел посмотреть, и увидел недалеко от дома раненого волка, который на моих глазах превратился в человека. Это был – Сергей. Он был подстрелен и серьезно ранен. Я помог ему добраться до дома, вылечил его. Так мы стали друзьями. Всю войну бок о бок. После – пути наши разошлись. Он уехал, жил в разных городах, потом перебрался на Алтай, женился и открыл свою мастерскую.

– Берсерк и ульфхендар – друзья… Разве такое возможно среди ваших родов?

– Почему нет? Мы существуем по одним законам. Не нарушаем их. Просто у волков своя жизнь, у нас своя. Так уж повелось. А Вук – верный и надёжный друг, на него можно положиться в любую минуту.

Михаил встал, потянулся, и кости его хрустнули тихим, довольным звуком.

– А почему он тебя назвал – Шатун?

Он снова улыбнулся и глаза его заблестели: – Ну, шатун – это же медведь, который не лег в зимнюю спячку или проснулся раньше срока. Я же медведь, зимой в спячку не впадаю. Вот Сергей и прозвал меня, так, по-дружески. А Вук – это его настоящее имя, как мое – Бьорн.

Я посмотрела на своего мужа и подумала: «Двадцать первый век. Я стала бессмертной. Я – жена берсерка, который оборачивается в медведя. У него в друзьях – охотник-медвежатник, который, по идее, должен охотиться на него, да еще в придачу, моя лучшая подруга – вышла за него замуж и ульфхендар – человек, который оборачивается волком. Но при всем этом – мне нестрашно. Мне нравится моя жизнь не вопреки ее безумию, а благодаря ему. В ней все настоящее: гнев, опасность, верность, любовь. Она требует многого, но и дает все – чувство полного, абсолютного присутствия в собственном существовании. Я – жена берсерка. И в этой дикой, неправильной, прекрасной реальности, я наконец обрела себя».

– Пойдем дальше, любовь моя? – сказал он, улыбаясь и протянул мне руку, вырывая из моих размышлений.

Я протянула в ответ свою.

Мы двинулись вверх по течению, перепрыгивая с камня на камень. Ноги стали увереннее, будто сами запоминали неровности гранита. Лес по берегам редел, уступая место луговинам, покрытым низкой, приземистой травой. И тут я увидела их. Сначала краем глаза приняла за камни, поросшие рыжим мхом. Но они двигались. Маралы. Три огромных, благородных оленя стояли, склонив головы к земле, и щипали траву. Их шерсть отливала медью и золотом в косых лучах, роскошные рога подобные корням, вздымались к небу. Они не испугались нас. Только, самый крупный самец, поднял голову и посмотрел в нашу сторону. Его глаза были черными и влажными. Он просто наблюдал. Михаил замер, сжал мою руку в предостережении. Мы стояли, не дыша, как участники внезапно возникшего священного действия. Потом марал медленно, величаво отвернулся, видимо решил, что мы не представляем опасности. Его сородичи последовали за ним.

– Вот и хозяева, – тихо выдохнул Миша. Голос его был полон почтительности.

Мы шли дальше, и я ловила себя на мысли, что перестала отмечать путь поворотами или приметными деревьями. Я просто доверилась мужу. Он был моим единственным ориентиром в этом таинственном мире.

Тропа вывела нас к подножию высокого и крутого склона, сплошь усыпанного осыпающимся сланцем. Миша обернулся.

– Справишься? Там, наверху… Тебе стоит посмотреть.

– Ты во мне сомневаешься? – игриво улыбаясь, спросила я, и не дожидаясь ответа, полезла первая.

Михаил довольно улыбнулся: – Моя девочка.

Он поддерживал меня и показывал, куда ставить ногу, выбирая самые надежные камни. Я карабкалась, чувствуя, как учащенно бьется сердце, но не от страха, а от адреналина и предвкушения. Дыхание стало горячим клубящимся паром в прохладном воздухе.

И вот мы на вершине, открывающей вид на все стороны света.

Долина Катуни лежала у наших ног, как выпуклая, сияющая чаша. Река сверкала в ней, изгибаясь змейкой. Лес покрывал склоны густым, колючим мехом, уходя к подножию синих, заснеженных пиков, которые теперь, при дневном свете, казались близкими, почти осязаемыми. Небо, очищенное от утренних красок, было холодного, пронзительного аквамаринового цвета. Я обернулась и увидела наш дом – крошечную темную точку на другом склоне, затерянную среди деревьев.

Михаил сел на камень, я опустилась рядом. Он достал из кармана маленькую, приплюснутую фляжку, открутил крышку и протянул мне.

– Согрейся.

Я сделал глоток. Жидкость обожгла губы, а потом разлилась по телу густым, смолистым теплом. Это был не спирт, а что-то травяное, горьковато-сладкое, пахнущее кореньями и таежным медом.

– Что это?

– Вук называет это «духом гор», помогает согреться, – он сделал маленький глоток и убрал фляжку.

Миша обнял меня за плечи и я прижалась к нему, чувствуя, как ветер развевает мои волосы.

– Спасибо, – сказала я тихо.

– За что?

– За то, что привез меня сюда. За этот день. За все.

Он ничего не ответил, лишь прижал меня крепче. Его молчание было красноречивее любых слов. В нем была вся наша вчерашняя дорога, ночь у потухающей печи, утренний рассвет и эта прогулка. Целая жизнь, уместившаяся в одни сутки.

Солнце начало клониться к западу. Пора было возвращаться.

Когда мы вышли на знакомую тропу недалеко от дома, ноги гудели от усталости, но внутри бушевала странная, светлая энергия. В груди пело. Лес темнел, запахи становились гуще и острее – влажная земля, хвоя, холодок от ближайших снежников.

Дымок из трубы нашего дома вился в воздухе. Миша вошел первым, сразу подошел к печке и подбросил поленьев.

Я скинула куртку и почувствовала, как вся усталость мира навалилась на плечи вдруг, разом. Но это была благая и честная усталость.

– Я займусь ужином, – сказал он, снимая котелок с гвоздя. – Отдыхай.

Я не стала спорить. Мне нравилось когда он готовил. Нравилось наблюдать за ним. Я села в кресло у окна, завернулась в плед и смотрела, как он двигается по кухне – размеренно, экономично, без лишних движений. Звук шипящего масла, стук ножа по доске, слегка хрипловатый голос, напевавший что-то неразборчивое – это была самая древняя и самая уютная в мире музыка.

За окном наступали сумерки. Первая, самая яркая звезда зажглась над зубчатым гребнем гор. Я закрыла глаза, слушая эту музыку, и поймала себя на мысли, что не могу вспомнить, какой сегодня день недели. И это было прекрасно. Абсолютно, бесконечно прекрасно.

Две недели пролетели незаметно. Сергей отвез нас в город, где мы смогли взять машину на прокат и сделать необходимые покупки. Мы наслаждались солнцем, природой и друг другом.

Утро начиналось не с будильника, а с щелчка задвижки печи и гула кипящего чайника.

Михаил находил места, не отмеченные на картах, но от этого становившиеся только ценнее. По наводке Сергея, мы нашли узкую протоку, отходящую от главного русла. Берега ее были мягкими, поросшими осокой и низкими ивами, которые склонялись к воде. Там было мелко и так тихо, что было слышно, как под водой шевелятся водоросли. Мы приезжали туда с книгами, я читала, а Миша лежал и слушал мой голос. Иногда он заходил в воду по колено и подолгу стоял, глядя вдаль, а я щурилась на солнце сквозь листву, наблюдая, как играет свет на его спине. Это место не поражало, оно убаюкивало и мы могли провести так, целый день.

Иногда мы просто оставались дома. Миша возился с дровами, колол и складывал поленницу, а я, укутавшись в плед, читала вслух книгу, найденную на полке. Или мы вместе готовили ужин, и дом наполнялся ароматами тушеной картошки с грибами и свежеиспеченных лепешек на сковороде.

Наш медовый месяц не был заполнен фееричными событиями. Он был наполнен состояниями. Состоянием легкой усталости после долгой прогулки, когда тело приятно ноет, а мысли чисты и прозрачны. Состоянием, бездумного созерцания пламени в печи. Состоянием, полного доверия к тишине, что висела между нами, к теплу его руки на своей спине и горячим, обжигающим поцелуям. Мы просто жили в этом доме, в этом лесу, дышали этим воздухом и по крупицам собирали то простое, незыблемое счастье, которое потом, в шуме другого мира, можно будет долго и бережно согревать в памяти, как та фляжка с «духом гор», согревающая тело. Последние дни текли еще медленнее, будто время, понимая, что наш медовый месяц подходит к концу, сжалилось и растянуло каждый час.

Я осторожно убрала Мишину руку, обнимавшую меня, и встала с кровати. Накинула на плечи теплый пуховый платок, обула сапоги и, потихоньку открыв дверь, вышла на улицу. Вдохнула полной грудью свежий воздух, укуталась плотнее, и подняла глаза к небу.

Эти ночи я не забуду никогда. Небо – ясное, бездонное, кажется, рукой можно дотянуться до звёзд, которые здесь горят особенно ярко и крупно в воздухе высокогорий. Млечный Путь похож на гигантскую снежную тропу, протоптанную через тёмную тайгу небес духами гор. И вокруг – ни единого земного огонька, лишь холодное сияние вечных светил, отражающееся в горных озёрах и призрачное свечение вершин, покрытых вечным снегом.

Это место навсегда останется тем самым уголком земли, где природа сотворила настоящий рай, собрав воедино то, что не встретишь больше нигде: неистовую мощь рек, высекающих яшмовые каньоны, безмолвную мудрость величественных кедров, помнящих древние времена, и нежную хрупкость альпийского мака, пробивающегося у самой кромки льда… Алтай.

Я улыбнулась, и снова вдохнула этот воздух.

Тихий шорох донёсся из-за деревьев. Я резко повернула голову на звук, вглядываясь в темноту. «Может, зверёк какой решил заглянуть в гости?» – мелькнула мысль.

– Кто здесь? – прошептала я в темноту.

Шорох затих. Лишь какая-то птица, взмахнув крыльями, сорвалась с ветки и растворилась в вышине. Я ещё раз посмотрела в ту сторону, огляделась и, вздрогнув от холода, поспешила в дом.

Я сняла платок, поставила сапоги около двери и вернулась в постель. Миша не проснулся, лишь глухо вздохнул и притянул меня ближе, вложив мою холодную руку в свою горячую ладонь. Я закрыла глаза и прислушивалась к его дыханию. Ничего не случилось. Но что-то – тонкое, неуловимое – сместилось в воздухе и казалось ожиданием чего-то тревожного.

Я закрыла глаза, пытаясь обмануть тревогу и погрузиться в сон. И вдруг – резкий, едкий запах. Гарь. Я приподнялась на локте, всматриваясь в сторону печи. Всё казалось в порядке. Но откуда же тогда этот тяжёлый, густой запах палёного дерева? Беспокойство, тихое прежде, накатило с новой, удушающей силой.

Я спустила ноги с кровати, подошла к окну – и застыла. Языки пламени лизали бревенчатую стену нашего дома, а в сторону леса, сливаясь с ночью, уходили две чёрные, поспешные тени.

– Миша! – крикнула я. – Миша! Вставай! – уже натягивая на себя одежду, закричала я. – Просыпайся!

Михаил вздрогнул, подскочил на кровати и, протирая глаза, хрипло спросил:

– Софа, что случилось?

– Мы горим! – в ужасе прокричала я, хватая его вещи, бросила на кровать. – Одевайся быстрей!

Он нахмурился, взгляд его изменился – стал твёрдым, как камень. Без слов, без суеты, машинально он стал натягивать одежду.

Я побежала к входной двери, дёрнула ручку – она не поддалась, заперта снаружи. Обернулась к мужу, в моих глазах стоял немой ужас. Я знала – паниковать нельзя, но тело не слушалось. Михаил, в два прыжка, стоял уже у двери, упёрся плечом – массивные доски лишь глухо ахнули. Дым стелился по дому, дышать становилось тяжело. Огонь перебросило на крышу. Сверху, с чердака, послышался нарастающий грохот – падали балки.

Миша схватил меня за руку и потянул к выходу на веранду. Я прижала к лицу платок и побежала за ним. Дверь была открыта. Мы выскочили во двор как раз в тот миг, когда с оглушительным треском, рухнула одна из балок, увлекая за собой часть стены.

Я вцепилась в его руку и, задыхаясь, прошептала:

– Я видела… в окно… там были двое… они убежали в лес.

Его лицо огрубело, скулы выступили резко. Он посмотрел на меня. Я – на него. И мы поняли друг друга без слов. Охота началась.

Глава 3

Машина бесшумно спустилась по извилистой дороги и замерла. Мы вышли из машины и направились к дому Сергея. Михаил уже поднял руку, чтобы постучать, но тяжёлая дубовая дверь внезапно открылась сама. В проёме, освещенный светом из прихожей, стоял сам Сергей. Не говоря ни слова, он сделал шаг назад, и пригласил в дом. Михаил лишь обменялся с другом быстрым, серьезным взглядом.

Мы прошли по длинному коридору. Его стены сплошь были увешаны фотографиями разного формата – на них изображалась природа Алтая: вспененные реки, седые вершины в облаках, горные долины на рассвете. Сергей заметил, как мой взгляд скользит по этим снимкам.

– Работы жены, – пояснил он. – Катя – фотограф. Её сейчас нет, она уехала к матери.

– И хорошо, здесь не безопасно, – с облегчением вздохнул Михаил, и первым зашел на кухню.

Я последовала за ними. Сергей жестом пригласил нас за стол, а сам подошёл к плите и выключил взвывавший чайник.

– В окно увидел подъезжающую машину. И почуял ваш запах, – его голос был ровным, но в глубине слышалось напряжение. – Что случилось?

– Нас хотели поджарить. Ночью двое подожгли твой дом, – начал Михаил, не отводя глаз от друга.

– Значит, чаем здесь не обойтись, – констатировал Сергей, доставая из шкафа бутылку коньяка и три бокала. Он налил жидкость в бокалы, сделал короткий глоток и перевёл на меня тяжёлый, испытующий взгляд. – Кто? И зачем?

Михаил положил свою ладонь поверх моей руки – тёплое, твёрдое успокоение. Я взглянула на мужа, потом – на Сергея.

– Мы догадываемся. Может быть – это берсерки. Они охотятся за кольцом, – ответил Михаил.

Сергей медленно сжал кулаки. Сухожилия на его руках выступили белыми жгутами.

– Ты понимаешь, чем такая охота может обернуться? Особенно для неё? – его голос налился свинцовой тяжестью. – Или ты думал, я не почувствовал, откуда у твоей жены такая сила? Она же обычный человек!

Последние слова вырвались сдавленным рычанием. Он, не сдержавшись, ударил кулаком по столу так, что бокалы подпрыгнули. В следующее мгновение Сергей встал во весь рост, нависая над Михаилом. Глаза его метали молнии. Михаил вскочил со стула, глаза его стали наливались янтарным светом: – Ты, что думаешь – я не понимаю этого? – рыкнул он в ответ.

Понимая, что сейчас мир разобьется на осколки, я встала между ними. Голос мой прозвучал чётко и неоспоримо:

– Я бессмертна. И кольцо здесь ни при чём.

Лицо Сергея исказилось. Гнев, готовый вот-вот вырваться наружу, разбился о холодный шок. Он отшатнулся, растерянно уставившись на друга и на меня.

– Как… это возможно?

– Сядьте уже оба, и успокойтесь, – строго ответила я и посмотрела на Мишу.

И мы рассказали ему всё: про кольцо, про Валентина, про мои видения, про поездку в Норвегию, про Магнуса, про встречу с прародительницей и её дар, навсегда изменивший мою жизнь.

Сергей слушал. Не двигаясь. Безмолвно. И только тень в его глазах уходила все глубже и глубже.

– Вот это вы, ребята, дали… – он сел на стул, и посмотрел на меня: – Бессмертная… Хм. Это значит, что если я предложу сыграть в русскую рулетку, ты согласишься из вежливости? Нет, лучше не отвечай. Я пошутил, – и, сделав несколько крупных глотков, осушил бокал.

– Шутки шутками, но надо что-то делать. Да и непонятно, кто поджёг дом. У тебя нет врагов, Вук? – спросил Михаил, отпив из своего бокала.

– У меня? Да я самый добрый человек на земле, – расплылся в улыбке Сергей.

– Ну, а как же твоя… «вторая жизнь»? Неужели здесь за столько лет никто не знает о том, кто ты на самом деле? Твоя жена? Друзья? – осторожно спросила я, крутя бокал в руке.

Сергей расхохотался:

– Те, кто знали, кто я на самом деле, долго не жили после этого, – и его лицо резко стало серьёзным. – Ну, а если серьёзно… о моей, как ты сказала, «второй жизни» знает только моя жена. Я ей доверяю. Сказать кому-либо – она не могла. Родственников у меня нет. Здесь меня знают только как – Сергей – мастер по дереву. На охоту я уезжаю раз в три месяца за тысячу километров отсюда. Так что ребята, это скорее – по ваши души пришли…